Что снится мистеру Грейвзу

Let the anger spark. Do you fancy the way it rises, Do you tremble in awe and lust When it comes like a wave And electrifies Every inch of your fair skin? Are you desperate, Are you impatient, greedy When its sickening spicy taste Rolls on your tongue, Shades your eyes like a smokescreen Of smoke you desire so deeply To breathe in?

Это все сон. Просто сон. Вокруг темно. Тусклые очертания зданий выступают из сумрака там и тут, внезапно надвигаются из чернильного небытия, стонут на ветру, кажутся исполинами, живыми и смертельно опасными. Он идет медленно, спотыкаясь, чувствуя, как ворочается в такт дыханию стен-людоедов в груди вместо родного и привычного огненного цветка что-то ледяное и такое же темное. Мучительно болит голова. Сколько он здесь, куда и зачем идет, почему не может вернуться? Почему не горят фонари и молчит огненная, яростная сила внутри, которая была с ним всегда? Темно, темно... Персиваль Грейвз вздрогнул, пытаясь скинуть морок, собрать воедино рассыпающиеся нескладные кусочки происходящего, но все ускользало, тонуло в полумраке... Кто-то чужой ходит здесь, кроме него. Незнакомый, неопознаваемый, с неразличимым провалом на месте лица, и глаза не блестят. Он видит его, только почти сбив с ног, и мгновенно чувствует чужой страх - такой же темный, как и все здесь, но он движется иначе. Как волна, как поднимающееся из глубины, готовое прикоснуться неотвратимое нечто. Почему он не может уйти от этого прикосновения? Грудь сдавило с такой силой, словно ребра должны были вот-вот треснуть под нажатием, и Грейвз с хрипом втянул в легкие воздух, снова проваливаясь в ватное марево. Когда волна захлестывает его, он уже знает, что его накрывает с головой, что он тонет, но не может и не желает сопротивляться. Холод в груди сдается мгновенно, без предупреждения разжимая тягучую ледяную хватку на легких, и огонь занимает привычное место, прокатываясь от сердца до кончиков пальцев вторым дурманящим штормом. Тут не будет так темно, если он даст огню выйти. Тот, второй, кричит. Запах гари и сладкого, удушливого дыма наполнил воздух, царапнул глотку, нырнул в легкие, заполняя их ядовитой пеленой. Ярость приходит следом за жаром: она раскрывается, как еще один огненный цветок, окрашивает кровь, пьянит, как самый лучший наркотик - он успевает только вздохнуть, а выдохнуть приходится, отпуская огонь наружу, и от невыносимого счастья и гнева хочется умереть, чтобы тут же продолжить частью эфирного буйства пламени. Он ненавидит это темное, ничтожное место, ненавидит холод, дыхание исполинских стен - и все они прекращают существовать, стоит ему только пожелать, пожранные ревущей стеной захлебывающегося своей мощью огня, огня, ненавистного, прекрасного пламени. Дышать! Он не может!.. Все горит, и тот, чужой, где-то рядом, смотрит, пораженный и почти радостный, но до него нет сейчас дела - потому что нет ничего прекраснее, чем распадающийся на хлопья пепла под ударами и натиском ослепляющей ярости сумрак, ничего слаще удушья, грозящего тебя прикончить прямо в колыбели бушующего пожарища, и он ненавидит всем сердцем каждую частичку, сжираемую безропотно следующим за его руками столпом огня, почти так же сильно, как ненавидит себя. Темнота отступила, все янтарно-багровое, все в жаркой агонии. Все горит. Просто сон. Сквозь мутную пелену отчетливо продирался звон будильника. Персиваль Грейвз открыл глаза и резко, без перехода оказался в реальности, бесцельно рассматривая сереющий в сумраке пасмурного зимнего утра потолок. Все тело слегка встряхивало волнами дрожи, будто от озноба, в голове воцарилась кристальная болезненная ясность, как бывает после недолгого беспокойного сна; каждая трель будильника отдавалась приступом зарождающейся где-то в солнечном сплетении тошноты. Запах гари и потрескивание пламени никуда не делись. Несколько секунд Грейвз в оцепенении прислушивался, пытаясь усилием воли заглушить навязчивый отголосок сна, прежде чем заставил себя повернуть голову в сторону треска. Крошечный, абсолютно реальный огонек, жизнерадостно трепеща на сквозняке, стремительно пожирал край наволочки рядом с его лицом. Грейвз коротко махнул рукой - даже это движение потребовало ощутимого напряжения, - и пламя послушно замерло, сложившись, как скомканный листок, и покорно растворилось в воздухе, оставив безобразные следы на выстиранной ткани. В последний раз Грейвз просыпался в пылающей постели почти два десятка лет назад и справедливо полагал, что контролирует свой разрушительный талант в любом состоянии, круглые сутки, с кошмарами или без. Должно быть, усталость сказывалась... Пирокинетики были имунны к огню и не могли пострадать от собственных рук, да что там - жар пламени даже не разбудил бы его, даже коснись огонь лица, зато вещи вокруг и живущие в соседних квартирах люди не могли похвастаться подобной роскошью. Грейвз не желал никому вредить, и тем более у него не было времени на уборку. Можно подумать, у него мало дел без сметания пепла... Заведенный на телефоне будильник, едва замолчав, снова принялся заливаться. Пришлось сесть и подхватить аппарат, переворачивая дисплеем кверху. Грейвз тупо уставился на полоску вызова и светящееся "восемь тридцать две" вверху экрана, запоздало соображая, что никакой это не будильник - для него сейчас было бы как минимум поздновато, обычный день главы отряда начинался в шесть ровно. Помянутый глава тяжело вздохнул, потер глаза тыльной стороной ладони и коснулся кнопки приема, мельком глянув на определитель. Тина Голдштейн. - Мистер Грейвз?.. Удивительное сочетание дара телепортации и способности всегда оказываться не в том месте не в то время. Своего рода потрясающая ирония. - Грейвз слушает, - чтобы придать голосу подходящий для разговора с подчиненными ровный тон, пришлось несколько раз сглотнуть горьковатую слюну. Если бы он не чувствовал себя настолько разбитым, Грейвз обязательно был бы встревожен и раздражен тем, что умудрился проспать собственный привычный будильник. Поразительная безответственность с собственной стороны... обескураживала: Грейвз привык и почти смирился за неимением лучшего выбора с тем, что подобное позволяли себе время от времени окружающие, но для себя задавал совсем иные стандарты. Должно быть, это связано с болезнью - что еще это может быть, кроме досадной простуды? - В Бруклине тревога, мы думаем, что кто-то из своих в беде, - Тина чуть запнулась. - Сэр, у вас там все... В порядке? Разумеется, у него все в порядке. Грейвз дотянулся до тумбочки со стаканом воды и блистерами таблеток, которыми в последнее время пользовался регулярно; вытряхнул на ладонь две капсулы, надеясь успокоить ноющую боль во всем теле и тошноту, и, выбрав паузу в разговоре, заставил себя сглотнуть. И правда, похоже на простуду... Среди своих любили шутить, что огненный дар защищает еще и от простых инфекций, но это была всего лишь шутка. - Откуда данные? - вопрос он предпочел проигнорировать. Они не были друзьями, хотя Грейвз больше не возражал против ее присутствия так сильно, как несколько лет назад. Если подумать, друзей у него не водилось - определенно не таких, которым он стал бы жаловаться. Так или иначе, его ждали в штаб-квартире. Выглаженная с вечера рубашка и аккуратные неброские запонки висели под рукой; на службе им, как правило, приходилось сменять одежду на что-то более подобающее для вероятного боя, но Грейвз высоко ценил опрятность. - Куинни так... думает, сэр, - после недолгого молчания отозвалась трубка. Куинни Голдштейн - редкий двойной дар, эмпат огромного покрытия и весьма талантливый телепат, а также одна из самых безобидных и очаровательных мутантов из существующих по мнению... всех остальных существующих, - была... отличным информатором, никогда не отказывающим в помощи, а иногда - предлагающим ее по собственному почину с завидной настойчивостью. Из каких соображений она все эти годы отказывалась присоединиться к штату, не ведала, кажется, даже ее родная сестра. "Не знаю, милый. Я предпочитаю быть дома. Может, выпьешь какао?" Мнение Куинни было в конторе своего рода броском костей на удачу. Это не было ее виной, разумеется: как эмпат подобного уровня, она не могла не ощущать общие настроения находящихся в поистине колоссальной зоне покрытия живых существ - и любезно докладывала о самых примечательных команде Грейвза. Подобные предсказания славились ненадежностью: в прошлый раз, когда "Куинни так думала", они ввязались в огромные неприятности, встретили мутантов-фанатиков, и какой-то не в меру одаренный повелитель металла проткнул Грейвзу руку куском тонкой арматуры - у них, конечно, был целитель, но ладонь до сих пор неважно слушалась в самый неподходящий момент и реагировала на погоду. И, в общем-то, это был далеко не первый раз, как все заканчивалось чем-то подобным: проверять такие наводки было нелегко, они зачастую требовали немедленной реакции, а бросаться в пекло сломя голову без намека на стратегию Грейвз искренне держал за проявление глубокого идиотизма. И все-таки они продолжали этим заниматься. Потому что иногда случались разы, когда чутье Куинни оказывалось точнее некуда. Месяц назад они отыскали и спасли ребенка. Девочку, проявившую свою способность - слабенькую, но имеющую потенциал левитацию - не в том месте и не в то время. Приди они чуть позже, ее с удовольствием линчевали бы прямо в изоляторе, дотянувшись до забившегося в угол у потолка рыдающего ребенка какой-то палкой. Америка, конечно, благословленная богом возрожденная нация, полная терпимости - но таких, как они, это не касалось. По-видимому, в двадцать первом веке ни у кого уже не было проблем ни с черными, ни с геями, ни с целым набором скандальных меньшинств - но мутанты были другим делом, и никакие законы о поголовном равенстве и братстве их не включали. Мутанты оставались всеобщей мишенью. Грейвз так и не решил для себя до конца, в чем была принципиальная разница. - Сэр?.. - вздрогнул в руке мобильник. - Я могла бы прыгнуть к вам домой и перенести обратно в штаб-квартиру нас обоих, если вы... Кажется, усталость и правда становилась проблемой, раз Голдштейн из всех людей предлагает ему помощь. Липкие отголоски давнишнего сна все еще тревожили сознание - Грейвз попытался было вспомнить, о чем был кошмар, но не преуспел и отмел эту мысль как неважную, рывком поднимаясь на ноги. Если бы у него было время раздумывать над каждым порождением истощенного сознания, он, скорее всего, стал бы кем-то вроде Куинни. - Отставить, Голдштейн. Собирайте людей и сводку, мы отправляемся через, - Грейвз коротко сверился с часами, прикидывая расстояние; Нью-Йорк - крупный город, - полчаса. Никакая усталость и, тем более, никакие кошмары не могли помешать ему выполнять свой долг перед остальными мутантами с честью. Если подумать, жизнь главы отряда спецопераций все равно была хуже и изобретательнее любого кошмара.