Никто, кроме

Вдохновением послужила музыка Max Richter - On the Nature of Daylight (OST Arrival/Прибытие).

       Наруто был необыкновенным: яркий, сильный, надежный, он словно ураган врывался в твою жизнь и менял все вокруг.        Иногда он был слегка неуклюжим и немного бестолковым, и казалось совмещал в себе несочетаемые вещи, но именно это и делало его особенным, не похожим на всех остальных.        А еще он всегда улыбался. Так уверенно и надежно, что его улыбка, словно маяк в ночи, спасала людей. Указывала им путь из той темноты, в которую они погрузились, и из которой были не в силах выбраться.        Именно за это его любили и боготворили. Именно за это считали героем.        Никто не знал каким он бывает дома, скрытый от чужих глаз, где снимал эту маску всегда жизнерадостного человека, которую привык надевать с детства, и которая стала неотъемлемой частью его жизни.        Никто не видел, как поздно он приходит домой, валясь с ног от усталости; как отключается прямо в коридоре, не успев снять обувь и нормально раздеться.        Никто не взваливал его на свои плечи, чтобы аккуратно донести до кровати; не освобождал от одежды, укладывая в постель, не ложился рядом.        Никто не видел его спокойным и немного меланхоличным, просто сидевшим у окна с чашкой горячего чая в руках и задумчиво смотревшим куда-то далеко-далеко, погруженным в свои мысли.        Никто не садился рядом с ним, позволяя устроиться на своих коленях; никто не массировал его шею и голову, чувствуя, как он расслабляется под чуткими движениями.        Никто не был с ним, когда его накрывали панические атаки от перегрузок, и он с хрипом, падал на колени, сжимая на груди футболку, не в силах сделать вдох и позвать кого-либо на помощь.        Никто не обнимал его, шепча, что все хорошо, что все пройдет. Никто не выравнивал его дыхание, словно заново уча дышать; не держал его в своих объятиях пока он, успокоившись, не заснёт.        Никто не видел его серьезным, сидящим среди разложенных свитков, сосредоточенно анализирующим различные техники, вертя карандаш в натренированных пальцах.        Никто не видел его отрешенным, нуждающимся в поддержке, сгорбленно сидящим за столом, опустив голову вниз и безжизненно сложив руки на коленях.        Никто крепко не обнимал его, позволяя уткнуться в грудь, давая выйти той боли, что накопилась в нем за столько лет, чувствуя впивающиеся в спину ногти.        Никто не видел его расслабленным, погруженным в медитацию, когда слившись с природой, он абстрагировался от внешнего мира, проверяя состояние чакры всех близких ему людей.        Никто не объединялся с ним сознанием, полностью открываясь, позволяя видеть всю внутреннюю суть, cо всеми ее страхами, чувствами, со всеми эмоциями.        Никто не знал какого это, зарываться в его песочного цвета волосы, пропускать их сквозь пальцы, и притягивать его еще ближе. Какого это погружаться в его голубые и переменчивые, словно море глаза.        Никто не запускал руки к нему под футболку, нежно скользя по подтянутому животу и груди, невесомо очерчивая линии мышц, чтобы затем, перейдя на спину, спуститься ладонями вдоль позвоночника вниз, к самому сокровенному.        Никто не был с ним так близко, ощущая его сильные руки на своем теле, мягко прикасающиеся к коже, и казалось изучающие каждый ее миллиметр, будто он - священная реликвия, и одно неосторожное движение может его повредить.        Никто не ощущал его неторопливые и плавные движения, никто не становился с ним одним целым, и никто не отдавался ему без остатка.

Никто,

кроме него.