Никто, кроме

       Саске был опасным шиноби. Холодный, отстраненный, непредсказуемый, он появлялся словно бы из ниоткуда и также незаметно исчезал, заставляя только предполагать, чем было вызвано его появление.        Для многих он так и продолжал быть нукенином, поэтому к нему старались не приближаться, но кажется это его не волновало.        Его боялись и его остерегались. Никто не знал, что дома этот годами формировавшийся образ хладнокровного шиноби, рассыпался на части.        Никто не видел Саске после пробуждения, с забавно растрепанными во все стороны волосами, сонно хлопающего глазами.        Никто не обнимал его, утягивая обратно в постель, покрывая поцелуями лоб, веки и щеки, пока он еще не мог активно сопротивляться, и тем самым вынуждая понежиться в кровати еще немного.        Никто не смешил его, творя разные глупости, специально дурачась и прикалываясь, и несовершая безумные поступки.        Никто не видел его искренней улыбки, которая казалось излучала свет и тепло, не слышал его мягкого смеха, который поражал своей бархатистостью и заставлял кожу покрываться мурашками.        Никто не видел его с убранными в хвост волосами, закатав рукава, готовящим на кухне что-то необычайно вкусное.        Никто не помогал ему, гармонично включаясь в работу, вставая рядом, бок о бок, и безукоризненно выполняя все указания.        Никто не видел его уставшим, с синяками и кровавыми подтеками под глазами, ослабленным от применения сильных техник, приходившим в себя от очередного отката.        Никто не ухаживал за ним, помогая справиться с головными болями, находясь все время рядом и восстанавливая его с помощью своей чакры.        Никто не видел его расслабленным и умиротворенным, просто сидящим на веранде и гладящим кошку, забравшуюся к нему на колени.        Никто не садился рядом, облокачиваясь о дверной проем, не вытягивал ноги, касаясь лодыжками его голени, не наслаждался вместе с ним этим состоянием покоя и тишины.        Никто не видел, как он с криком просыпался в холодном поту, снова и снова видя кошмары из прошлого, которые никак не переставали его мучить.        Никто не приводил его в чувство, крепко притягивая и прижимая к себе, позволяя уткнуться в свое плечо, успокаивающе гладя временами подрагивающие плечи.        Никто не держал его лицо в своих руках, заглядывая в темные и манящие, словно далекая галактика, глаза, не вдыхал его запах, нежно проводя носом линию вдоль скулы.        Никто не целовал его бледную шею, грудь, живот, ощущая под кожей стальные мышцы, результаты тяжелых тренировок, слегка сокращавшиеся от прикосновений; не натыкался на выпуклые шрамы, свидетельства смертельных боев, не обводил их кончиками пальцев.        Никто не видел его таким открытым и возбужденным, когда румянец покрывает щеки, и поддергиваются легкой поволокой от наслаждения глаза, когда тело выгибается навстречу, позволяя делать с собой все что угодно, не стесняясь и не таясь.        Никто не любил его так сильно, становясь с ним одним целым, проникая так глубоко, что чувствовал его изнутри.

Никто,

кроме него.