Ход Конем

      — Идиот! Он же людей погубит!       — Оте… Э-эм, сударь.. Оскар не… Почему вы решили, что Оскар погубит людей? Он храбрый, его люди верят в него…       Наш с Окделлом разговор случился на краю того самого оврага, которым ушёл Феншо.       — Храбрость, юноша, не заменяет ума и сообразительности! А то, что ваш Феншо приведёт верящих в него людей на смерть, только усугубляет его вину как командира.       — Я не понимаю… — Окделл обиженно засопел.       — А жаль! Ричард, милый, ну начните наконец использовать свои мозги! Ну хоть на один долбаный процент, а? И хватит уже в обижульки играть, вы не барышня. А то стоите тут, губы дуете, как капризный ребенок! И думайте. Думайте! Прекратите верить красивым словам! И прежде чем доверять сказанному, научитесь это сказанное а-на-ли-зи-ро-вать!       В ответ — обиженно-сердитое сопение. Да и хрен с ним.       Но триста человек, триста живых человек! Вот так взять и угробить!       На моей родине тоже были войны. Во время двух последних я был совсем ещё ребенком. Но ребята, которые учились у отца, говорили, что во время первой солдаты часто погибали именно из-за таких вот раздолбаев-командиров. Племянник нашей соседки вернулся с той, первой войны инвалидом — протез вместо ноги. И о войне он вспоминать не любил. Лишь однажды я слышал его рассказ о том бое, в котором он потерял ногу. Пробрало.       Может, поэтому меня так взбесил поступок Феншо.       Так, нужно успокоиться. Сколько бы я ни кричал, Оскара не вернуть. А Окделл от моего крика умнее не станет. Вдох-выдох. Полной грудью. Вдо-о-ох — вы-ы-ыдох.       — Ричард, вот скажите мне, почему адуаны, регулярно отправляемые Алвой на поиски барсов, возвращаются ни с чем?       — Они не могут их поймать, — после некоторой паузы ответил Дик.       — Нет, давайте не так. Почему Алва отправляет именно адуанов на поиски барсов? Думайте, Дикон, думайте.       — Они… — Ричард напряжённо засопел.       А дело-то хуже, чем я думал. Куда, интересно, смотрит его монсеньор?       — Ричард, у кого вы будете спрашивать дорогу к нашему замку — у того, кто первый раз приехал в Надор, или у того, кто там вырос?       - Они местные? — полуспросил-полуответил Дик.       — Верно. Они знают степь. Многие из них здесь родились и выросли. Они научились здесь не просто жить, но выживать (особенно если вспомнить мохнатых гадов, из-за которых я сплю в палатке Ворона). И раз они не могут найти этих кошаков, значит, барсы не так глупы, как кажутся. Они красуются перед нами, но… при этом держатся на расстоянии ружейного выстрела. Они контролируют все продвижение колонны, прекрасно замечая, кто и куда отлучается. Вы обратили внимание, что маршал запретил покидать колонну во время движения? А во время стоянок выставляются двойные дозоры и секреты?       Судя по печально повисшим плечам, ничего этого Ричард не заметил. Наверное, я бы тоже не заметил, если бы не отирался рядом с герцогом и не слышал большую часть его распоряжений. Собственно, кто мешает Окделлу делать то же самое?       Оно и понятно, Дик — человек. Он нашел друга в лице Феншо, у которого и пропадал. Это мне некуда пойти. И Алва хорош! Война войной, но раз взял оруженосца — учи.       По-хорошему, не мешало бы и соберано вправить мозги, но не сейчас. Сейчас над головой герцога дамокловым мечом висели Золотой договор и война. Значит, Ричард — моя забота. Сынок, етить его налево!       — Пойми, — я ободряюще толкнул Дика в плечо, — Оскар был отчасти прав, когда говорил, что Алву загнали в угол. Господин Штанцлер и Её Величество сделали всё, чтобы навязать маршалу эту войну.       — Катари… — оживился Ричард.       — Давай не сейчас, — поморщился я, имея в виду любовные страдания Окделла. — Я это к тому сказал, что у маршала сейчас голова войной забита, и он не уделяет тебе должного внимания. Ну, а сам ты что? Будь рядом, смотри и учись. А теперь возвращаемся к адуанам. Ты когда-нибудь видел, чтобы Ворон посылал в разведку большие воинские части?       Дик опять засопел, теперь пристыженно. Ну да, кто там куда смотрел! О чём я вообще? Войной юноша не интересовался от слова «совсем».       — Ну так вот, Ричард, в разведку не ходят группами по триста человек. Ты был прав, когда говорил, что барсы повсюду. Да, они следят за нами и днём, и ночью. И уход такого количества людей не останется для них незаметным. Они сделают всё, чтобы заманить Оскара и его солдат в ловушку. Потому что барсы знают степь, а Оскар — нет! Потому что барсы умеют думать, а твой Оскар ослеплён гордыней! Возомнил себя Первым маршалом! Как же! Лучше бы подумал, почему Алва его на фиг послал, когда он свой план ему принёс. Причем не один раз.       — Откуда вы…       — Я там был. А потом… случайно услышал ваш с Оскаром разговор, — повинился я.       — И что теперь?       — Не знаю, — честно признался я. — Поживём – увидим.       Ждать пришлось недолго — буквально до вечера. А потом…       В небольшой рощице у ручья расположились на ночлег умаявшиеся от бесплодной погони солдаты.       Треклятые барсы выныривали неожиданно, словно суслики из норы, то с одной стороны, то с другой. И так же, как суслики, мгновенно исчезали из виду. И люди, и лошади издёргались и нуждались в отдыхе.       Эта роща была подарком судьбы. Лагерь ставили в уже начавших сгущаться сумерках. Оскар видел, как устали его люди, и потому приказал выставить обычные дозоры. А чего бояться? Сколько там барсов? Адуаны говорят, что несколько лап. Но что может знать это мужичьё, которое он, Оскар Феншо, поддержал только лишь наперекор Манрику? Этих диких кошек тут от силы сотня. Не нападут, не посмеют. Пусть лучше люди отдохнут, а завтра…       Мы ехали в ночь. Теперь мне стало ясно, зачем Алва поставил Оскара у оврага — он знал, что этот самовлюбленный индюк нарушит приказ. Как знал и то, что для барсов уход Феншо не останется незамеченным. Ворон доверял адуанам — да и сам ход войны подсказывал, что рано или поздно количество должно перейти в качество: барсы слишком долго бездействовали, когда-то это должно было закончиться. И герцог решил сыграть на глупости генерала, чтобы заставить барсов играть по своим правилам. Оскар будет ловить барсов, адуаны будут следить за Оскаром, а когда барсы клюнут на ничего не ведающую приманку — вот тут-то и объявится соберано во всем блеске воинской славы.       Интересно, а если бы Оскар выполнил приказ и никуда не ушёл?       В дороге Шеманталь с Коннером рассказывали о диковинном народе — бакранах, которых эти самые бириссцы поперли из родных гор, вынудив поселиться в каком-то захолустье. Сами по себе бакраны были ничем не примечательным отсталым горным племенем, жившим по своим патриархальным законам. Примечательна была лишь религия — они верили в Бога-козла.       Как по мне, так ничего необычного. Вон, взять хоть египетских богов — зверь на звере, а какая культура, а?       — А вы что думаете, молодой человек? — Ворон наклонился к самой холке, сделав вид, будто разглядывает что-то на земле.       — Уж лучше молиться козлу, чем быть им.       Герцог хмыкнул, выпрямляясь.       — Долго ещё? — поинтересовался Алва.       — Да почитай, приехали. Лучше б нам помолчать теперь.       — Вот именно, — Ворон многозначительно потрепал меня по ушам, — помолчать.       А я что? Я молчу, как рыба об лед.       — Юноша, — герцог говорил очень тихо, почти шёпотом, — ваше дело – лошади… и не вздумайте соваться вперёд. Если утром не поймёте, что к чему, я объясню. Приглядите за Моро, он тоже непонятливый.       Ах ты ж, сукин ты кот! Это я-то непонятливый?!       Какое-то время ничего не происходило — только ночь, тишина и неизвестность. А потом эту неизвестность взорвали вполне себе узнаваемые звуки выстрелов, а ветер бросил в лицо запах гари и крики.       Даже не знаю почему, но на сердце стало как-то тревожно очень.       — Оставайся здесь! — приказал я Дику и кинулся туда, где громче всего раздавались выстрелы.       Я вылетел прямо на соберано (нюх у меня на него, что ли?) и сильным толчком головы сбил его с ног. И вовремя. Прямо у меня перед мордой просвистело несколько пуль. Если бы Алва был на ногах, он бы точно их поймал.       — Слышь ты, Маклауд хренов, — от неожиданности я «совсем страх потерял» и сейчас говорил с Алвой так, словно это был мой старый приятель. — То, что ты бессмертный, ещё не значит, что неуязвимый. Ранения — они ведь тоже разные бывают, а нам ещё войну выигрывать.       Мое появление, мои действия и мои слова тоже, кажется, повергли Ворона в ступор, потому что встав на ноги, он не убил меня, а только злобно зыркнул и снова нырнул в ночь.       Ой, ой, подумаешь. Первый маршал бесстрашен по определению, а то, что на карачках — так это только я и видел. А я никому ни-ни! Гы-ы-ы-ы!       Ночной бой был стремительным и безжалостным. Своим показушеством барсы хотели выманить отряд, чтобы получить пленных. И они его выманили. А пока бириссцы охотились на Феншо, Клаус и Жан с Лово охотились на бириссцев. Сами того не понимая, седуны из охотников превратились в дичь. И когда Оскар устроился на ночёвку, а барсы по-тихому сняли караулы и уже готовились вырезать лагерь, как тут им в спину ударили талигойцы. Понимал ли Алва замыслы барсов? Если да, то почему так долго тянул? Почему не отправил какой-нибудь отряд в качестве «приманки»? Лично я не склонен думать, что герцог не способен читать мысли и предвидеть всё и вся. Но талант полководца в том и состоит, чтобы найти выгоду в случайном стечении обстоятельств, быстро реагировать на смену ситуации. И этим талантом Первый маршал обладал в полной мере. Стоило Феншо уйти (а ведь мог бы не уходить, если учесть, что ему расстрелом пригрозили), и Алва тут же воспользовался ситуацией. Провоцировал ли он Оскара, оставляя на ночь у оврага? Несомненно. Но ведь и барсы все это время своими наглыми визитами провоцировали Алву, но он не повёлся. В этом и состоит разница между Первым маршалом, у которого в любой ситуации голова должна быть холодной, и гонористым мальчишкой, волею случая получившим генеральскую перевязь, но по сути оставшимся капитаном.       Наши потери были невелики, учитывая ночь и суматоху, которая поднялась в лагере из-за неожиданно начавшейся стрельбы. Это однозначно была победа. Правда, привкус у этой победы был несколько гадостный.       Попытку Оскара объясниться Алва пресёк, заявив, что вскоре генералу предстоит объясняться уже не с ним. Герцог дал молодому человеку полчаса на написание завещания и улаживание личных дел.       Значит, все-таки расстрел. Для Дика это было неожиданно. Он надеялся, что Рокэ простит генерала.       А я?       Нет, прощать Оскара нельзя было ни при каких обстоятельствах. Но соответствовало ли наказание вине? Я попытался быть максимально честным сам с собой и понял — другого пути не было. Даже сейчас, когда вся несостоятельность его плана была так наглядно доказана, он продолжал упорствовать и считать себя правым.       В палатке Первого маршала было не протолкнуться — епископ Бонифаций, Вейзель, Савиньяк, который, к слову, до сих пор на меня косо смотрел (хорошо, хоть не крестился — или что тут у них делают истинно верующие?), и, само собой, Окделл, примостившийся где-то в углу. Зайти в палатку я не мог, но никто не мешал мне сунуть в неё голову и видеть, и слышать всё, о чем говорили эти господа (да! Вот такой вот у Первого маршала наглый конь).       — Я согласен, что молодой Феншо виноват. Он ослушался приказа, чуть не погубил пошедших за ним людей и едва не погиб сам, но намерения у него были самые добрые…       Ох, уж эти мне доброхоты, ох уж эти благие намерения, которыми в известное место дорога выстлана. А вот что бы сказал тот же Вейзель, если бы Алва не пошёл спасать идиота, а позволил погибнуть и ему, и его людям? Что Ворон никудышный Первый маршал? Ну какие могут быть добрые намерения у дурака, которого четырежды завернули, а он все равно попёрся свои это намерения осуществлять? Да ещё и людей на смерть повёл. Кто-нибудь из этих защитничков подумал о том, что Алва спас людей? Да, да, тех самых солдат, которые для Феншо были лишь средством достижения своих целей.       Вот я бы на месте Алвы просто сказал Вейзелю: «Господин генерал, я помилую Феншо, если вы возьмёте его на поруки. Но в следующий раз, когда он облажается, я расстреляю вас». Интересно, с такими вот перспективами он продолжил бы защищать Оскара или предпочёл умыть руки?       Единственным, кто поддержал Рокэ, был епископ Бонифаций. А святой отец — молоток! Зауважал я этого торговца опиумом для народа, от души зауважал.       Ричард, само собой, попросился проститься с другом. И это было правильно.       А вот правильно ли то, что я попёрся за ним? Сомневаюсь, но что-то неодолимо толкало меня быть в курсе всего происходящего.       Естественно, показываться Дику на глаза я не спешил, а лошадиный слух позволял слышать, о чём говорят, даже находясь за стенкой палатки. И не зря. Я ещё раз убедился, что гордыня родилась намного раньше этого парня. А ещё — что у Дика есть (ну то есть был) соперник в любви. Может, пока не поздно, стоит попросить Рокэ отменить казнь и заменить её чем-нибудь другим? Потому что после слов Оскара о том, что он «посмел полюбить королеву», я, как наяву, увидел монастырский сад и скамейку, и очередного дурного Пьеро у ног царственной Мальвины ( у-у, сука ненасытная!). Вот бы Ричард увидел весь этот спектакль со стороны и понял, как с ним играют?! Но… Но согласится ли Ворон? Да и будет ли из этого какой-либо толк? Может, всё это лишь мои фантазии? Ну, а вдруг…       Я кинулся к палатке Алвы.       На мое счастье, он был один.       — Соберано, — я сделал вдох, — прошу вас заменить Оскару Феншо расстрел … чем-нибудь другим. Не таким смертельным.       Пожалуй, так, как сейчас, герцог удивился только во время нашей первой встречи.