Ход Конем

      Были сборы недолги —       От Кубани до Волги       Мы коней поднимали в поход*.       Но пока что в поход подняли одного меня. И не совсем подняли — я сам собрался.       А что прикажете делать, если проведя очередной счастливый день у моря, я, ничегошеньки не подозревая, завалился спать, а там…       Чадный дым забивал ноздри, лез в рот, застилал глаза, вызывая слёзы. Уши заполняли самые неприятные звуки: крики, плач, вопли, мольбы и лязг железа. И довершением всему — багровый пламень, рвущийся к черному небу. Крантец!       Я проснулся в холодном поту.       В этом кошмарном сне я горел, умирал, погибал, наверное, сотню раз.       С трудом отдышавшись и убедившись, что все это сон, я тут же отправился к Алве (благо уже рассвело). Такие сны не снятся просто так. Может, кто-то там, наверху, подумал, что сумма моих командировочных стала просто неприличной и решил ускорить мою миссию?       А может, просто сжалились над убогим и решили, что пора помогать? В любом случае — меня не ждёт ничего хорошего. Вот ведь гадство!       — Знаете, мне вот тоже Эпинэ сегодня приснился, — выслушав мой рассказ, признался Алва. — К чему бы это?       — К головной боли, — буркнул я. — А ещё к геморрою. Однозначно.       — Н-да, — слишком равнодушно-лениво, чтобы это прозвучало искренне, продолжил Ворон, — не мешало бы узнать, как маркиз обживается на севере. Да и в столицу гонца послать стоит… Наверное.       — Знаете, экселенс, древняя китайская поговорка гласит: «Если твоя мудрость не решает твои проблемы, то отнеси её на гору Кху Ям».       — Это вы сейчас к чему, Моро? — хмыкнул Рокэ, изогнув бровь в своей привычной неподражаемой манере.       — А к тому, экселенс, что нашему отпуску кирдык!       Я последний раз взглянул, как солнечные блики пляшут по лазоревой поверхности, мотнул головой и…       Никакого гонца Ворон в столицу отправлять не собирался, он отправился туда сам. На мне.       Если в Кэналлоа я почти бежал — ну, насколько мне позволяли мои скромные лошадиные способности, то сейчас ноги словно налились свинцом. Я просто всей кожей чувствовал тот пиздец, который нас наверняка поджидает в гадюшнике под названием Оллария.       А я ещё над Диком смеялся. Даже не известно, кому больше не повезло. Он-то хоть дома, с семьей, сестрами. А я? Я, буквально едва нашедший себя, вкусивший все прелести нормальной жизни, должен был бросить их на наковальню судьбы. И тяжелый молот долга превратил всё это в прах. А ещё говорят, что каждый сам кузнец своего счастья. Эй! Заберите у меня на фиг эту кузницу! А то я кую какую-то куйню!       Должно быть, моё настроение было написано на моей морде большими печатными буквами, потому что герцог решил проявить сочувствие (ну, или изящно поиздеваться), утешив меня тем, что к моему следующему приезду в Кэналлоа наше с Луисом варево будет готово к употреблению.       — Хотя, — добавил он чуть погодя, - сомневаюсь, что найдется хоть один желающий пить этот, с позволения сказать, напиток — даже среди тех, кто не гнушается ничем.       — Знаете, экселенс, на вкус и цвет все фломастеры разные. И вообще, посмотрим, что вы скажете через год. Пообещайте мне, что разлив виски по бутылкам, вы на каждую наклеите этикетку с моим изображением и названием напитка.       — Я даже готов вам пообещать нанять для создания сего шедевра лучшего живописца Талига.       — Вот и договорились.       Мое настроение несколько улучшилось. Я вспомнил, как смеялись над дедом и его «паркетным» виски. Но было это буквально до его дня рождения, на котором от «чудесного эликсира» только пустые бутылки остались.       В Олларию мы въехали на рассвете.       Яркое солнце совершенно не вязалось с моим настроением.       Предместья встретили нас тишиной. И это пугало. Утро в город приходит именно с предместий, ведь на окраинах живут те, кто привык ложиться с курами, а вставать с петухами. Это вам не изнеженные дворяне, кутящие всю ночь напролёт, а потом дрыхнущие до полудня. Тут живут простые труженики: торговки спешат на рынок, мастеровые открывают свои мастерские, хозяйки переругиваются и обмениваются вечерне-ночными новостями, подозрительный элемент выползает из берлог и отправляется на охоту. Но сейчас здесь царила тишина. И эта тишина казалась мне какой-то неправильной, настороженной, что ли. Она следила за нами десятками невидимых глаз, провожала нас едва слышными вздохами. И в этой тишине наша маленькая кавалькада, грохотавшая копытами по мостовой, казалась совсем неуместной.       Я потянул ноздрями воздух. Нет, не показалось. Запах гари, сохранившийся в памяти со времен Варасты, явственно чувствовался где-то там, ближе к центру. Странно.       Сейчас наша маленькая группа напоминала мне разведотряд, отправившийся на вражескую территорию. Все хранили полнейшее молчание, даже кони не фыркали.       Чем ближе мы подъезжали к особняку, тем отчетливее слышался странный гул.       — Экселенс, — не выдержал я. — Это «ж-ж-ж» неспроста.       Мы свернули на улицу Мимоз.       У нашего особняка собралась толпа (где-то до сотни) с факелами (и это утром-то) и при оружии. Правда среди оружия преобладали топоры, вилы и дреколье. Но разве этого мало?       — Знаете, экселенс, это какие-то неправильные пчёлы. И вообще, мне это напоминает штурм Зимнего — ну, как я его видел по фильмам. Неужто революция? Свобода, равенство и братство. Вот только не нравятся мне эти новые родственники, ой, как не нравятся.       Вооруженная, недружелюбно настроенная толпа меня… нервировала. А когда я нервничаю, я становлюсь очень разговорчивым.       Однако Рокэ странные гости совсем не смутили. Он даже не стал задерживаться, чтобы хоть как-то обозначить своё присутствие.       — Экселенс, а может, всё намного хуже, – не унимался я.       — О чём вы? — герцог соизволил наконец обратить на меня внимание.       — Ну… вы рассердили кардинала, и он предал вас анафеме. А эти славные горожане всего лишь хотят спросить с вас за все ваши святотатства.       — И чем же, по-вашему, я мог настолько рассердить Его Высокопреосвященство?       — Да мало ли… Ну, например, шадди ему в чашку не долили или ещё хуже — выпили всё вино для причастия. — Меня понесло. — А потом, на развалинах часовни…       — То есть я ещё и часовню развалил?       От неожиданности я закашлялся, пытаясь не заржать в голос. Да нет! Такого просто не может быть! Чтобы вот так, почти слово в слово повторить фразу из так мной любимого фильма?! Это нереально! Просто нереально!       Я шумно выдохнул и мотнул головой, стряхивая выступившие на глазах слёзы.       Ба! А страх-то прошел. Вовремя. Потому что Алва направил меня в самую гущу (а как ещё можно было проехать к воротам дома) толпы. Люди начали оборачиваться, пропуская нас вперёд и смыкаясь за нашими спинами.       Как говорится, нас окружали милые, славные люди, всё плотнее сжимая кольцо.       Кэналлийцы, не сговариваясь, выстроились так, чтобы полукругом прикрывать герцога со спины.       Мы уже почти подъехали к воротам, когда наше внимание привлек какой-то безумный камикадзе олларианского разлива, высокий и тощий. Он что-то выкрикнул и со всей дури зарядил ногой по воротам — бум!       Бах!! — раздался выстрел, и фанатик мешком свалился под ноги своих приятелей.       — Какая наглость, — процедил Ворон, убирая разряженный пистолет и доставая новый.       И тут дверца рядом с воротами распахнулась, и нам навстречу выскочил… Кто б вы думали? Ну, конечно, Ричард Окделл! И всё сразу стало на свои места.       Разговор у ворот был недолгим, но содержательным. Из разом присмиревшей толпы выдвинулся какой-то горожанин и пояснил, что по имеющимся агентурным данным в доме герцога скрывается матёрый преступник – еретик, отравитель и по совместительству эсператистский епископ по кличке Безбожный Оноре.       Более того, негодяй оказался не один, у него даже шайка своя имелась — два мелких хорька на побегушках (не иначе опиум народу толкали. Интересно, почём?).       Но нашего герцога на фуфло не возьмёшь. Он сразу просёк тему, задал Дику пару вопросов, а потом заявил — хаза чистая, никаких залетных фраеров тут нет. В натуре, ежели чего — то чисто за базар Окделл отвечает. А на попытку шмона предъявил убийственный довод в виде пистолета, направленного прямо в лоб неуёмного активиста.       Дискуссия увяла, не успев зародиться. Толпа убралась и унесла с собой труп.       Я уже понял, что в доме чужие, а значит мое место на конюшне. Бля!! А я так мечтал о теплом камине и бокальчике-другом на сон грядущий. А теперь я буду страдать в одиночестве, умирая от любопытства.       — Что здесь произошло?       Уж не знаю, то ли Рокэ действительно хотел знать правду как можно скорее, то ли он надо мной сжалился, но прежде чем пойти в дом, маршал заставил Дикона рассказать, что же случилось в Олларии и конкретно у дома самого герцога.       Я слушал, слушал и понимал — по-другому просто не могло быть. Вот никак! Совсем никак!       За время рассказа у меня в голове крутилась только одна мысль, которую и я озвучил по окончании рассказа:       — Скажите, Ричард, а мамонтам ледниковый период не вы устроили?       Окделл конкретику вопроса не понял, но зато уловил суть и тут же надул губы. Рокэ хмыкнул:       — Знаете, я, пожалуй, соглашусь с Моро. Вы, Дикон, обладаете удивительной способность попадать в истории.       — Вношу поправку, экселенс: вляпываться, — фыркнул я. — Причём с разбега.       Иногда мне кажется, что если поселить Дика в одну из ста одинаковых башен, то не пройдет и суток, но именно к его убежищу прилетят злые птеродактили и воинственные инопланетяне. А в это время в самой башне одновременно случатся пожар, потоп и землетрясение.       И да, я так и не понял, почему вдруг стал думать на фене, но... сдаётся мне, что мы накануне грандиозного шухера.