Минус один

Едва понимающий, где он с что с ним делают, плавающий на границе обморока Родж жалко всхлипнул, сглотнул набегающие слезы и покорно приоткрыл рот, насколько сумел — челюсть прострелило болью. В губы тыкалась головка, пачкая солоноватой, вязкой смазкой. От паха придвинувшегося вплотную альфы в нос резануло острой, противной смесью несвежего пота, мускуса, мочи и возбуждения. Недовольный мужчина ударил насилуемого подростка по и без того, кажется, сломанной челюсти раскрытой ладонью наотмашь, так сильно, что голова мотнулась, и пока бедняжка прочухивался, поймал его лицо растопыренной пятерней и нажал большим и указательным пальцами на щеки, вынуждая раскрыть рот по-нормальному. Укусить вломившийся за преграду пока целых резцов член Родж не осмелился, лишь подавился и забился в рвотных позывах. Из глаз опять потекли слезы, которые паренек не мог вытереть — руки до сих пор почти не слушались. Облегчение наступило неожиданно — альфа, долбавший зад, все же, наконец, кончил — с криками, с какими-то омежьими, противными причитаниями, и отвалился на стул, отдохнуть. Второй насильник, убедившийся после нескольких пробных толчков, что адекватного минета не дождется, оставил несчастный рот парнишки в покое и занял освободившееся место, предварительно грубо перевернув скулящую от унижения жертву на живот. Этот отстрелялся быстро, буквально за несколько минут. Вынув обмякающий член, насильник обтер его от крови и спермы нечистым, сдернутым со спинки стула полотенцем, заправил в брюки и застегнулся, демонстрируя — продолжать пока не намерен. Потом он вновь взял телефон, все это время мигавший красной лампочкой «запись», наскоро обснимал пластающегося на столе безвольной тряпкой Роджа во всех ракурсах и убрал аппарат в карман. — На мой взгляд, вполне достаточно, — заявил продолжающему сидеть отдыхивающемуся приятелю. — Пошлем эту киношку старперу и подождем ответа. А мальчик пускай пока отдыхает, ему и так досталось. Сидящий возник нечто протестующее, но альфач не стал слушать, отмахнулся. — Я сказал — хватит! — прирыкнул грозно, пресекая готовый разгореться спор в зародыше. — Наша цель — не заебать мальца до смерти, а срубить с его деда бабло! Хочешь еще — есть шлюхи. Берут недорого, уж раскошелишься один разок, ради семнадцати-то лимонов! Он ушел и почти сразу вернулся, неся сложенное коричневое шерстяное одеяло, снял, довольно бережно, ничего не соображающего и не пытающегося сопротивляться Роджа со стола, завернул его, голого и избитого, в плотное, шерстяное полотнище и взял на руки. Мужчина отволок подростка в ту самую, первую пустую комнату, усадил в углу на пол и вышел, поставив рядом бутылку с минералкой. — Захочешь ссать — вот ведро, — сказал, прежде чем исчезнуть. — Попозже принесу чего пожрать. Как только похититель закрыл дверь, отрезая Роджа от себя и мира, в наступившей полной темноте паренек повалился на бок и свернулся в плотную гусеничку, подтянув колени к животу и обхватив себя горящими, онемелыми руками. Он долго лежал на твердом холодном полу, кутая в колючее одеяло истерзанное, оскверненное тело, и подвывал тихо-тихо, на одной отчаянной ноте. «Семнадцать лимонов, — бесконечно крутилось в мозгу сказанное насильником, погружая в бездну полного отчаяния. — Семнадцать… Да они сдурели! Дед и трех не даст»… А родителям подобной суммы не собрать, даже если продадут абсолютно все последнее, непроданное еще имущество и самих себя на органы. У родственников тоже нет: лечили объединенными усилиями трех семей самого младшего племянника Роджа от лейкемии, понабрали кредитов, до сих пор в долгах… Родж так и уснул, не попив — не нашлось ни моральных, ни физических сил вставать и искать на ощупь бутылку. Когда паренек проснулся, уже рассвело. За ночь кисти рук отошли, хоть и продолжали ныть, жажда буквально драла горло. Бутылка по-прежнему стояла в шаге. Постанывая от боли в избитом теле и порванной попе, Родж подполз к ней на четвереньках и с наслаждением напился, махом опорожнив треть. Еды ему пока никакой не принесли, но он и не хотел есть, аппетит куда-то пропал. Зато с одеялом было не так холодно. Уже счастье. Завернувшись тщательно в колючую шерсть, подросток кое-как поднялся на ноги, подковылял, шатаясь, к единственному в комнате окну и, к своему огромному разочарованию, убедился — оно заколочено на совесть и оторвать хоть пару досок голыми руками, без инструментов, чтобы выбраться, не получится. Расстроенный и утомленный совершенными, напрасными усилиями прорваться к свободе, он прилег обратно и опять, к своему удивлению, поплыл в сон. Видимо, измученному телу и потрясенной нервной системе требовался основательный отдых. Да и заняться здесь более было абсолютно нечем…