Минус один

И опять Роджа разбудили пинком, на этот раз сильным — в боку хрустнуло, видимо, ребро сломали. Сгребли, толком не проснувшегося, слабо протестующего, с пола за волосы, приволокли, хрипящего, кричащего, умоляющего о пощаде, в комнату с мебелью, толкнули, голого и трясущегося, на стул. Тот альфа, который помощнее, ткнул в лицо здоровенным, похожим на мясницкий, ножом и бешено проорал, плюясь через ротовую прорезь маски: — Нету, значит, у твоего деда семнадцати лимонов?! Нету?! — и, второму альфачу. — Снимай, как я эту мелкую сволочь пластать буду!!! Он взмахнул ножом, и Родж закричал в голос от обжегшей правую сторону головы боли, схватился за свежую рану. Отрезанное ухо подростка шлепнулось на пол у ног. Невозможно, немыслимо, за что?! В чем он, Родж, виноват перед этими мужчинами?! У его семьи нет денег… Продолжая истошно кричать, несчастный паренек пополз вниз, но упасть ему не дали, мощной оплеухой отправили обратно. Машущий теперь уже окровавленым тесаком альфач перехватил его левую руку за запястье, дернул, выпрямляя, и крепко прижал к столешнице раскрытой ладонью. Родж завыл, пытаясь освободить плененную кисть, но опоздал — вторым взмахом острого лезвия насильник лишил его мизинца. Пока упавший все же со стула, почти потерявший сознание, икающий в захлестнувший разум истерике подросток копошился на полу, тряся перед лицом обеспаленной, обильно кровоточащей рукой, альфач, не глядя, отбросил более не нужный тесак в угол, подобрал отсеченные ухо и палец и, скривив брезгливо рот, небрежно сунул их в небольшой, прозрачный полиэтиленовый пакет. — Прибери здесь, и мальчику помоги, кровью же истечет нахуй, — кинул он через плечо выключившему камеру, блюющему в ведро другу и стремительно вышел, долбанув дверью. Дальнейшего Родж, провалившийся в глубокий обморок, не помнил. Он очнулся в уже ставшей почти родной, пустой, темной комнате — один. Лежал, умастив обмотанную полотенцем голову здоровой стороной на появившуюся неизвестно откуда грязную подушку без наволочки, баюкая у груди искалеченную, при малейшем движении простреливающую до локтя жгучей болью, замотанную пропитанным кровью обрывком собственной футболки руку, задремывал, просыпался, беззвучно плакал, звал в полубреду отю, папу, братьев и Мики, и вновь задремывал… Вода в бутылке закончилась, рассвело и стемнело, и снова рассвело, мучила жажда, бил озноб. Отчаявшийся, повредившийся и плывущий разумом, плохо понимающий, что делает, подросток звал даже насильников, умолял их, отсутствующих, о глотке воды, бормотал, как ему холодно и больно, просил о чем-то крюк на потолке и, давясь всхлипами и путаясь в словах, разговаривал со скользящими по стенам тенями. И — никто не приходил. Час за часом, час за часом. Доползти до двери и стучать у валяющегося с высокой температурой Роджа не было сил. Когда в комнату, с автоматами наперевес, ворвались несколько человек в черной форме омоновцев и кинулись к нему, подросток встретил их совершенно животным воем. Он отталкивал протягиваемые мужчинами руки, плевался и шипел, пытался отбиваться, кусался — и кричал, кричал, бессмысленно и хрипло. Но альфы все равно победили — скрутили, укололи что-то в плечо, и, затихающего, уплывающего в благословенный лекарственный сон, подняли и бережно, как ребенка, стараясь лишний раз не встряхнуть, понесли на улицу, к ждущей, припаркованной рядом с подъездом машине скорой. В больнице Родж провел почти две недели, под капельницами и привязанным к постели. Ни родителей, ни братьев, ни Мики он не узнавал, отказывался есть и пить, без успокоительных начинал метаться, чтобы убежать и спрятаться. Если к нему пытались прикоснуться, парнишка мгновенно взрывался, кричал в голос, будто от боли, и закрывался руками. Сбив температуру и залечив нанесенные похитителями телесные раны, отчаявшиеся медики сдали бедняжку в другое заведение, специализирующееся на ранах душевных, впрочем, без особой надежды вернуть его оставшийся в брошенном доме разум. Кроме папы и оти, Роджа навещал Мики. Мороз ли был, проливной дождь или жара, омежка не делал исключений. Изо дня в день, на протяжении более года, хрупкий, рыжеволосый паренек являлся в отделение с пакетами соков и фруктами в плетенных сетках и подолгу сидел рядом с не реагирующим на его присутствие, забитым лекарствами любимым, пересказывал ему, не отвечающему, содержание прочитанных книг и просмотренных фильмов, или просто молчал, держа за запястье. Он был единственным ярким лучиком, пробивающимся в сознание Роджа. А точнее — единственным, кого Родж туда впускал. И, пусть и не показывал вида, но слушал внимательно все-все, что говорил ему солнечный омежка. Не упускал ни слова из его речей и ждал, когда придет вновь. День за днем. День за днем…