Приглашение на чай

      Простые, доведенные до автоматизма движения — наполнить чайник водой, отмерить заварку, найти чашки, вазочку с печеньем — обладали способностью прояснять мозг, замедлять время… придавать смысл молчанию.       Каждый, кажется, думал о своем, о том, что сегодня вечеринка прошла на ура, и то что в «Меняй» с ним был Дима. Кажется, Стас просек фишку и все понял, когда Арсений не решился повторить свой вопрос: «А где Антон?»       Он думал и о том, что сегодня смотрел в его глаза слишком долго, что случайно столкнулся с ним носами (а может, и не случайно), думал и о том, как красиво выпирают острые ключицы из выреза длинной футболки. Хотя должен был думать совсем о другом, но мысли было уже не остановить.       Они ехали вместе по ночной Москве, и каждый молчал о своем, намеренно или просто; возможно, друг другу сказать было попросту нечего. — Хочешь чаю? — вырвалось внезапное, неожиданное предложение, и Попов закусил губу, крепче сжимая руль. — Хочу, — послышался еще больше неожиданный ответ. Арсений обернулся, но высокий парень, сидящий на пассажирском, тут же отвел взгляд, и теперь Попову оставалось лихорадочно вспоминать, есть ли в квартире Матвиенко чай, кофе, вода и презервативы, на случай, если чая все-таки не окажется.       Он не ожидал, что спросит, это вырвалось само собой, а Шастун, кажется, сам от себя не ожидал, что согласится. Какой, к черту, чай в глухую полночь? Ему бы чего покрепче…       И теперь Антон сидел на небольшой, но уютной кухне, рассматривал обои в полоску и временами поглядывал на гору посуды в мойке, подпирающую кран. — Это Серега не помыл, — Арсений откашлялся, мысленно посылая к черту дорогого друга. Действия, доведенные до автоматизма, немного успокаивали гулко бьющееся сердце: щелчок чайника, две чашки, ложки, чай… кажется, в шкафчике было печенье.       Какого черта Шастун согласился, а какого черта он предложил? Тараканы в голове своего хозяина разделились на два лагеря и теперь рисковали поссориться и ввести разброд и шатания в душевную организацию Арсения Сергеевича Попова.       В холодильнике, конечно же, повесилась мышь, но сыр не тронула, и поэтому бутерброды из вчерашнего хлеба сделать еще можно было.       Молчание затягивалось, напряжение росло; все чаще Арсений оглядывался на светловолосого парня, переместившегося к окну и дымящего в открытую створку. Длинные пальцы заметно подрагивали, а затяжки были все чаще. Антон волновался, хотя причин вроде и не было — он сам согласился на этот долбаный чай и теперь изредка прожигал широкую спину стоящего у разделочного столика мужчины, словно чего-то ждал. Чаю не хотелось совершенно.       Арсений обернулся как раз в тот момент, когда Антон не успел отвести взгляда. Мгновение показалось вечностью. — Сука, — шипит питерский интеллигент, отбрасывая в сторону острый нож и зажимая палец с алыми каплями крови. — Порезался? — Антон тут же появляется рядом, и ноздри Арсения трепещут, улавливая запах табака, смешанного с запахом парфюма. Зеленые глаза слишком близко, а футболка при каждом движении оголяет ключицы, которые в огромном вырезе безумно манят.       Порез — ерунда, царапина, уже не больно. Да и до этого ли сейчас? Арсений не выдерживает, подаётся вперед, впиваясь в обветренные губы со вкусом сигаретного дыма, сминает, жадно целует, ладонями скользит по спине, обвивает талию, прижимает ближе, чувствуя сквозь ткань тонкой материи желанное тело.       Антон ждал подобного, но совсем не ожидал такого напора, натиска, безумного желания, и вкус чужих губ сводит с ума. Оказывается, он скучал по этим безумным ощущениям.       Чужие зубы вгрызаются в ключицы, и парень стонет, позволяет содрать с себя футболку. — Арс, что ты… нет… — остатки здравого смысла все еще пытаются вразумить двух сошедших с ума (одного так точно) мужчин. Но тело уже не слушается, отзывается на ласки и прикосновения, низ живота ноет в сладком предвкушении, и руки сами стягивают рубашку с широких подкачанных плеч, а губы целуют каждую родинку на этих плечах. Длинные пальцы зарываются в темные волосы, слегка сжимают. — Хочу тебя, — жаркий шепот заставляет толпу мурашек активизироваться, прийти в движение, заставляет сердце вырываться из груди.       Антон медленно скользит вниз, очерчивая языком бусинки сосков на безволосой груди, подкачанный живот; язык тянется ниже, длинные пальцы уже хватают ремень, дергают, срывая чужие штаны вместе с бельем, сжимают вставший член, ласкают, поглаживают. Антон облизывает губы, наблюдая за реакцией партнера, наблюдая за помутневшим взглядом голубых глаз, а затем касается губами солоноватой головки и медленно проводит по ней языком, посасывает, вбирает в рот почти до половины. — Прекрати, я сейчас кончу, — голос Арсения глухой, хриплый, дрожащий, пьянящий разум, а глаза блестят хищным блеском, и Антон проваливается в эту бездну, кривит губы в ухмылке.       Холод колец на чужих пальцах, сомкнувшихся на увитом венами члене, доводит до дрожи, с каждым касанием заставляет кусать губы, сдерживая стоны.       Мужчина не выдерживает, тянет парня наверх, вновь впивается в его губы, прижимает к холодильнику худощавое тело, заставляет чувствовать, как он его хочет, заставляет дрожать, выгибаться, а затем подхватывает под бедра, и Антон, словно коала, обвивает ногами его бедра, а руками шею. Мужчины покидают кухню, оставляя на столе две сиротливо стоящие чашки с ароматным чаем. Да и до чая ли сейчас?..       Широкий кожаный диван в гостиной с лёгкостью умещает их двоих, и тела сплетаются в единое целое, и ласки становятся жарче, и разум мутнеет. Антон закусывает губы, когда несколько пальцев, смазанных кремом, толкаются внутрь, растягивают, затем третий палец, и по комнате раздается протяжный стон.  — А-а-арс, — парень тяжело дышит, выгибается, царапает спину любовника, и Арсений жадно впивается в приоткрытые губы. Одновременно с этим на журнальном столике начинает жужжать телефон. Попов отстраняется, надевая презерватив, мельком замечая на экране фото звонившего. — А с ней ты так же громко стонешь, как со мной? — глухо шепчет мужчина, сжимая худые запястья над головой у парня, и медленно двигает бедрами, имитируя половой акт. — Ревнуешь? — Антон хрипло смеется, подается навстречу, упираясь членом мужчине в бедро, и Арсений, рыкнув, тянет любовника на себя, на свои бедра, заламывая ему руки за спину, резко толкается вперед, вырывая из груди парня протяжный стон. Антон тяжело дышит, утыкается носом мужчине в плечо, а Попов толкается глубже, еще и еще, постепенно увеличивая скорость проникновения, до боли сжимает худые запястья с браслетами, резче вбивается в податливое тело. Антон скулит с каждым толчком, дрожит от жара, который волной разливается по его телу, откидывает голову назад, чувствуя на своем члене чужую ладонь, стонет, вгрызаясь зубами в оголенное плечо мужчины, и через мгновение они кончают одновременно, а затем обессиленно ложатся на кожаный диван, прижимаясь ближе, и Антон прикрывает глаза, чувствуя на своем плече и шее легкие поцелуи. Попил чайку, ничего не скажешь. — Чай, наверное, остыл — словно мысли его читая, произнес Арсений и убрал с его лба намокшую челку. — К черту чай, — Антон улыбается, переворачиваясь на спину. — Или ты реально позвал меня чай пить? Упс, как неудобно получилось, — иронично посетовал парень и взвизгнул от легкого тычка в бок. — Арс, не надо, ну пожалуйста, не щекочи меня! — А что мне за это будет? — Арсений нависает сверху, целует нежно, носом трется о колючую щеку, шепчет: — Мне сегодня тебя было мало, и я просто не знал, как удержать тебя подольше, поэтому и сказал первое, что пришло в голову. — Оригинальное приглашение поехать потрахаться, — Шастун фыркает от смеха, снова взвизгивает от легкой щекотки под ребрами, изгибается, попадая в плен в крепкие, жаркие, ласковые руки, которые вновь доводят до исступления и дрожи. Тела сливаются воедино, согревая друг друга ничуть не хуже, чем чашка горячего чая, а даже еще лучше. Ведь когда на тебя смотрят с такой нежностью и желанием — ничего больше не нужно.       Это у других возможно — если позвали на чай, так чаю и попьешь. Банально и прямолинейно… То ли дело у них: никогда не знаешь наверняка, чем это приглашение на чай может обернуться!..