Часть I. Герой чужого романа
16 ноября 2017 г., 03:15
#1. Дориан-не-Грей
Ладонь медленно, неуверенно, как будто человек, стоявший у раковины, сомневался в правильности совершаемых действий, легла на прохладный металл. Резко и до упора рванула вверх, не оставляя времени на раздумья, равно, как и пути назад. Голова гудела так, словно внутри, в недрах черепной коробки поселился рой разъярённых пчёл, готовых с минуты на минуту броситься в атаку. Достаточно лишь одного неосторожного слова или движения, чтобы эта внезапная мысль стала реальностью. Во рту царило потрясающе мерзкое послевкусие, а к горлу то и дело подкатывала тошнота. Поднять глаза и встретиться взглядом со своим отражением было задачей повышенной сложности. Да и не сказать, что ему действительно хотелось смотреть на себя в этот час. Скорее, наоборот. Это, думалось ему, будет одна из самых омерзительных картин, которые доводилось наблюдать. Если речь шла о вещах безобидных. Он бы многое отдал за возможность увидеть в резной раме вместо привычной обстановки своей ванной комнаты и самого себя — сплошную черноту. Подобный перфоманс отлично вписывался в его нынешнее видение мира, служа великолепным воплощением или отражением последнего. Через пару мгновений тишины случилось то, чего он с нетерпением ждал. Вода с шумом вырвалась из крана, обдавая ледяным водопадом и усеивая всё вокруг миллиардом капель. Он зажмурился на мгновение, прикусил щёку изнутри и вцепился обеими ладонями в края раковины с такой силой, словно желал не опереться на неё и удержаться на ногах, а, как минимум, унести кусок сантехники в качестве трофея. Как максимум, вырвать её из стены к такой-то матери. В носу пощипывало. Казалось, он до сих пор ощущает сладковатый, немного приторный аромат духов, которым после сегодняшней ночи были пропитаны его простыни, наволочки, да и, говоря откровенно, вся квартира. Находясь в ванной, он безуспешно пытался избавиться от навязчивого запаха, но получалось с переменным успехом. Чаще нет, чем да. Не далее, как десять минут назад, он вышел из спальни, покачиваясь и держась за стенку. Замер на мгновение на пороге, оборачиваясь. Обладательница длинных светлых — не от природы, о чём недвусмысленно не намекали, а говорили открытым текстом тёмные корни — волос безмятежно спала и, судя по всему, в ближайшее время просыпаться не собиралась. Принадлежи квартира, в которой они провели ночь, девушке, он бы убрался восвояси, не тратя время на ненужные объяснения, не оставляя пояснительных записок или, что вообще из области фантастики, визитных карточек с указанием своего домашнего и рабочего номеров. Он бы просто исчез, не оставив на память о себе ничего, даже использованного гондона. И вряд ли бы девушка, неведомо каким ветром занесённая к нему в койку накануне вечером, долго сожалела о том, что знакомство не получило продолжения. Но он привёл её к себе домой. И сейчас совершенно не понимал, чем руководствовался в своих поступках. Видимо, решение принимал не он сам, а несколько шотов неразбавленной водки, выпитых по определённому, отнюдь не радостному поводу в баре, где состоялось знакомство. Можно было вытащить девушку из кровати, собрать её вещи и, не тратя время на ненужные разговоры, попросить её свалить на все четыре стороны, а то и вовсе — выставить за дверь, попутно выслушав крики о невоспитанных козлах, имеющих слабое представление об этикете. Он от резких движений воздержался. Одна сотая часть джентльмена, в нём живущая или, что вернее, доживающая, проснулась в кои-то веки и решила проявить вежливость к не слишком-то желанной гостье. Впрочем, он не сомневался, что шум воды девушку разбудит, и надолго в постели она не задержится. Немного он встречал женщин, равнодушных к бытовым раздражителям. А если принять во внимание такой немаловажный факт, как тяжёлое похмелье, мучившее не только его, но и гостью, эффект не заставит себя ждать. Звукоизоляция в квартире была отвратительная, как и всё остальное. Он сам, без посторонних напоминаний, знал, что живёт как угодно, но никак не по высшему разряду. Подобное, как известно, притягивает подобное. Было бы странно, притяни он к себе что-то ценное. Выбор пал на эту квартиру не от большой любви к испытаниям себя на выносливость и уж точно не от любви к людям, ставшим ныне его соседями. Всё, как и всегда в современном мире, сводилось к финансовым возможностям и попыткам хотя бы частично планировать бюджет. Квартирка была так себе, на контрасте с былой роскошью и вовсе — дыра, от вида которой впору впасть в уныние, но зато аренда не сжирала в один присест все средства. С недавних пор вопросы цены и стоимости начали играть в его жизни немаловажную роль. Он разжал пальцы и провёл ладонью по щеке, ощущая под пальцами пока небольшую, но оттого не менее противно-колкую щетину. Следовало побриться, но сил на что-то, кроме пародии на холодный душ, он пока не нашёл. Вода облегчения не принесла. Разве что малую её толику. Капли побежали по шее, холодя кожу, намочили воротник рубашки. Ткань прилипла к спине, усилив и без того неприятные ощущения. — Блядство, — само собой сорвалось с губ. Его хватило всего на одно осмысленное высказывание, далёкое от того, что пристало говорить людям его положения и происхождения. Поймав себя на этой мысли, он криво усмехнулся. Происхождение. Положение. Чушь собачья. С некоторых пор для него эти слова перестали иметь хоть какое-то значение, превратившись в нелепое сотрясание воздуха. В своей семье он всегда считался паршивой овцой. Той самой, что обычно ставит под удар репутацию всего стада, а потому особой ценности собой не представляет. Той самой, от которой остальные рады избавиться, но прямо указать на дверь воспитание не позволяет, и остаётся одно — рассчитывать на счастливый случай, который поможет разорвать не самую приятную связь. Рано или поздно. Лучше рано, но там, как получится. Теперь он стал для определённых людей родственником исключительно на бумаге, перестал показываться на семейных сборищах, да и вообще все связи разорвал подчистую. Можно было не лезть из кожи вон и не пытаться подстраиваться под других, получая в качестве награды скупые полупрезрительные улыбки. У него появилась возможность делать всё, что на ум придёт, и говорить, не ограничивая себя в выражениях, не фильтруя речь и не пытаясь соответствовать высоким стандартам. Вот только причина перемен была из тех, о которых не принято открыто говорить. Он перекрыл кран, но поднять голову всё ещё не решался, продолжая наблюдать, как исчезает в стоке вода. Отмечал, как капли, падающие с мокрых волос, оседают на грязновато-белом фаянсе. Как кончики волос при каждом движении головы покачиваются, привлекая к себе внимание. От воды волосы потемнели и стали тёмно-рыжими, наталкивающими на мысли то ли о застарелой ржавчине, то ли о запекшейся крови, расписавшей поверхность раковины и застывшей на ней диковинным узором. После мыслей о крови, залившей ванную комнату, к горлу повторно подступила едва унявшаяся тошнота. Ощущение, словно стремительно отбросили на несколько лет назад. Сладковатый аромат духов сменился солёно-железистым, и он отшатнулся назад. Не рассчитал действия и поплатился за свою неосмотрительность. Резко вскинул голову и всё-таки приложился затылком о кран, прошипев сквозь стиснутые зубы ещё несколько ругательств. Наваждение схлынуло. Он глубоко вдохнул, желая удостовериться, что больше не чувствует специфического запаха, и выдохнул с облегчением, когда понял, что всё это было всего лишь временным побочным эффектом. Со стороны кухни повеяло насыщенным кофейным ароматом. Стоило прийти к осознанию этого, как в коридоре раздались громкие шаги, тяжёлые подошвы соприкасались с полом; вскоре раздался стук в дверь. Дориан отвёл влажные волосы от лица, поправил воротник рубашки, стараясь придать себе презентабельный вид. Учитывая, в каком состоянии находился исходный материал, задача была не из лёгких. Оптимизмом Дориан не отличался, потому и иллюзий относительно собственного внешнего вида не питал. Презрительно поморщившись от мысли о глупых, почти свадебных приготовлениях, он показал отражению язык, сунул руки в карманы и произнёс: — Заходи. Звук собственного голоса неприятно резанул по ушам. После вчерашних обильных возлияний он звучал глухо и грубо, с тошнотворной хрипотцой. Дважды повторять не пришлось. Девушка решительно распахнула дверь и замерла в проёме, прислонившись плечом к косяку. Дориан, наблюдавший после пробуждения лишь её затылок, и совершенно не помнивший лица, мысленно себя поздравил. На вид гостья была вполне неплоха. Не сказать, что красавица, но и не уродина. Определённо. Учитывая степень опьянения, в которой он вчера пребывал, результат съёма мог быть в разы плачевнее. Пару раз с ним такое уже случалось, и он даже зарекался шляться по барам в поисках случайных знакомств, но в итоге с завидным постоянством поступался своими принципами, снова оказываясь у барной стойки и удаляясь оттуда уже не в одиночестве. Иногда он включал избирательную память и совершенно не запоминал, о чём ему говорили собеседники. В большинстве случаев, с коими ему доводилось сталкиваться, случайные попутчики-любовники его ничем не могли поразить, и всё, что они говорили, было фоновым шумом в «бла-бла-бла» стиле, на который Дориан без сожалений забивал. И забывал. Если память ему не изменяла, а она вроде бы не, с этой девушкой они пытались говорить о чём-то важном. Или им просто так казалось. По сути всем, кто выпивает больше нормы, кажется, что им открылась истина. На деле они просто толкают собеседнику прописные истины, выдавая их за новаторские умозаключения. Сраная философия, как отзывался об этом явлении начальник Дориана. И не было причин с ним не согласиться. Чем дольше Дориан смотрел на свою гостью, тем больше размытых и разрозненных мыслеобразов всплывало в памяти. Шаг за шагом. Как они с незнакомкой поднимаются по лестнице, проигнорировав наличие работающего от случая к случаю лифта, как проходят в квартиру, по пути скидывая обувь, как сидят в кухне за столом и разводят ту самую сраную философию ни о чём. Пребывают в уверенности, что изрекают умные мысли, достойные быть увековеченными и переданными, словно культурное наследие, потомкам, а сами молотят пьяную чушь, пусть и актуальную для них в данный конкретный момент жизни. — Иногда я ловлю себя на мысли, что с каждым прожитым днём из меня по капле уходит стремление к лучшему, — зазвучал в ушах её голос, низкий и грубоватый, почти мужской. — Каждый грёбанный день. Ты за что-то борешься, о чём-то мечтаешь, строишь планы, приближаясь к исполнению заветной мечты, а потом всё это рушится в мгновение ока, и ты снова откатываешься назад. И ты по уши в дерьме, милый, как бы ни старался из него выбраться. Просто. По. Уши. Говоря это, она забавно округляла губы, и вино из её бокала при каждом неосторожном движении выплёскивалось на стол. Правда, никто из них не спешил за тряпкой, безучастно наблюдая за тем, как бордовые пятна расползаются по столешнице. Точнее, Дориан наблюдал, а девушка, рассуждавшая о несправедливости, присущей жизни, этого вовсе не замечала. — Ты тоже, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Тоже по уши. Мы все в нём. Кто-то больше, кто-то меньше. Ровно до тех пор, пока не сдохнем. Потому что у этого дерьма есть определённое название. — Какое? — нахмурилась девушка. — Жизнь. Да, несомненно. Они разговаривали. Потом целовались, попутно стягивая друг с друга мешавшую одежду. Это было на редкость нелепо, и сейчас он это осознавал в полной мере, а тогда всё происходящее представлялось верхом безудержной страсти. Они даже пытались заняться сексом прямо там, на кухне. Это было логично, закономерно и ожидаемо. Конечно, у него не встал. Это тоже было ожидаемо. Будь он трезв, это было бы не менее ожидаемо. Всё закончилось разбитым бокалом, разлитым вином, перемещением в спальню и нездорово-пьяным сном. Могло бы и попыткой орального секса, при определённом подходе. Но после огромного количества алкогольного барахла, залитого Дорианом в глотку, девушка скорее вывихнула бы себе челюсть, чем сумела заставить случайного любовника кончить. Он обрадовался, поскольку к ответным подвигам вообще не был готов. Так себе итог получился. Дориан окинул случайную посетительницу ещё одним оценивающим взглядом. Высокая, довольно костлявая и плоская, игнорирующая существование декоративной косметики, с андрогинными чертами лица, она могла при плохом освещении и определённых обстоятельствах сойти за парня. Одежда запутывала ещё сильнее. Стильная, но мешковатая, она оставляла большой простор для фантазии, ничего не выставляя напоказ, но мастерски скрывая. Кто бы подумал, что под этими штанами цвета хаки и кожаной курткой скрывается максимально нежный и романтичный кружевной комплект, а не практичные трусы с каким-нибудь рисунком на заднице, а то и вовсе без оного? Дориан бы, например, не подумал. Видимо, на внешний вид он изначально и повёлся, а потом, когда осознал свою ошибку, смирился и решил: так тому и быть. В конце концов, на исходе ночи ему не хотелось уже никакого секса. Ни трахать, ни подставляться. Он без дополнительных ухищрений чувствовал себя так, словно его неоднократно выебли без подготовки. И сделала это жизнь, куда более изощрённая в своих действиях, нежели любовники с самой богатой фантазией. Лишь об этом он думал, пока длинные пальцы с миндалевидными ногтями скользили под рубашкой, а на периферии сознания звучал голос, напевающий колыбельную. О том же подумал и сейчас. — Ты что-то хотела? — не слишком дружелюбно спросил Дориан, покончив с восстановлением последовательности совершённых накануне осмысленных действий и импровизированных промахов. Девушка запустила ладонь в волосы, пропуская их сквозь пальцы и глядя больше в зеркало, чем на Дориана. — Нет. Просто зашла сказать кое-что. Пока тебя не было, я немного похозяйничала на кухне. Надеюсь, ты не возражаешь. Я могу оставить пару долларов за выпитый кофе. К тому же, кажется, я вчера разбила один из бокалов, так что... — она полезла во внутренний карман кожаной куртки; видимо, реально собиралась платить компенсацию за испорченное имущество. — Не стоит, — не оценил её порыв Дориан. — Что-то ещё? — Да вроде бы нет. На этом всё. Хотя... Спасибо за вчера, красавчик. Классно... поболтали. — И тебе спасибо, — начал он, окончательно убедился в том, что не помнит имени и выкрутился универсальным способом, — детка. Она понимающе, без осуждений и обиды, хмыкнула и произнесла, протягивая ладонь для рукопожатия: — Джемма. — Дориан, — ответил он, слегка пожимая протянутую ладонь. — Грей? — усмехнулась она, повторив до отказа задолбанную шутку относительно паспортных данных, тянувшуюся за ним едва ли не с пелёнок; спасибо матери, помешанной на определённом литературном произведении и решившей задолго до рождения ребёнка, что сына будут звать Дорианом. Не обсуждается. Дориан. И точка. — Декстер, — сказал он и усмехнулся тоже. Вероятно, кому-то недавнее открытие и могло показаться оскорбительным, но его позабавило. Они одного поля ягоды и квиты. Джемма, равно как и он, не заморачивалась запоминанием имён случайных любовников. Или тех, кто мог ими стать, но как-то не сложилось. Завтрак Дориана был скудным и наверняка не заслуживал столь громкого определения в свой адрес, поскольку назвать это полноценным завтраком получалось исключительно от безысходности. Он состоял из крепкого кофе, сигареты и таблетки от головной боли, засунутой в рот незадолго до того, как Дориан решил принять нормальный душ, а не только подставить голову под кран. Первое было экстренной мерой, чем-то вроде аварийного восстановления способности что-либо делать и более-менее нормально соображать. Второе — осознанной попыткой взбодриться, собраться с силами и довести до логического завершения все начатые дела, требовавшие к себе пристального внимания. Джемма удалилась довольно быстро, с поцелуями на прощание не полезла, повторно встретиться не предлагала и свой номер телефона в его список контактов — он проверил — не вбивала. Идеальная женщина для неидеального мужчины вроде него. По всем параметрам. Он бы, пожалуй, подумал о том, чтобы влюбиться, если бы мог это сделать. Вряд ли она поняла, что провела эту ночь в постели с законченным гомиком. Вряд ли ей предстояло узнать об этой стороне чужой жизни в дальнейшем. Вряд ли они вообще встретятся ещё когда-нибудь. Определённый шанс пересечься имелся, и Дориан его не отметал, однако чаще склонялся к мысли, что встрече повториться не суждено. Принимая во внимание одну немаловажную деталь, можно было не переживать о дальнейшей судьбе спонтанного знакомства. Имя Дориана не произвело на девушку впечатления, не показалось знакомым. Не заставило восторженно открыть рот, прижать ладони к груди и выдохнуть экстатически: «Неужели это вы? Быть не может!». Она не знала, кто он, да и вообще не походила на человека, проводящего свои вечера за чтением криминальной хроники. А значит и преданной его поклонницей не являлась. Единственный реверанс в сторону его данных заключался в привычной иронии на тему. Джемма пошла по проторённой дорожке и пошутила насчёт имени, как делали многие до неё и, вероятно, сделают ещё многие после. Это было в порядке вещей. В раздражающем, но всё же порядке. Какая-никакая, но стабильность в его пизданутой по всем фронтам жизни, состоящей — преимущественно — из трёх цветов. Чёрного, белого и красного. С редкими вкраплениями иных цветов. Настолько редкими, что упоминать их было смешно. Дориан давно понял, что журналистика — грязное дело. Чем выше рейтинги и ставки, чем завиднее положение в обществе героя материала, тем больше грязи. Пока ты пишешь незамысловатые статейки о выставках собак, ведёшь колонку кулинарных рецептов или даёшь советы домохозяйкам о том, как правильно воспитывать детей, налаживать отношения с мужем и вносить разнообразие в ставшие пресными сексуальные отношения, твоя жизнь напоминает застоявшееся болото. Стабильное, уютное болото, где никто не станет бросаться на тебя с кулаками и не натравит своих цепных псов, если вдруг не сгонит лишний сантиметр с талии, последовав советам из статьи. Просто хмыкнет иронично при наличии неплохого чувства юмора и самоиронии или вздохнёт разочаровано и отложит пособие по жизни в сторону, обратив внимание в сторону конкурентов. В надежде на то, что те дают более действенные советы. В этой отрасли журналистики грязи не так много, зато лжи в избытке — по ту сторону экрана царит сплошной обман. О фитнесе пишут те, кто им сроду не занимался, имеет о поддержании себя в форме смутное представление, зато каждое новое утро начинает с горки пончиков. О модных тенденциях рассуждают те, чей вкус в одежде находится под большим сомнением, зато награду за самый бестолковый наряд года этим людям можно вручить без сомнений. Заслуженный психолог, советующий, как приручить мужа и заставить его есть с рук, сам находится в состоянии вечного раздрая, с перманентной тоской в глазах глядя на графу «семейное положение» на своей странице в фейсбуке. И та графа гласит, что в жизни психолога из года в год всё очень сложно. Едва ли не сложнее, чем в мировой экономике, хотя, на порядок стабильнее. Если экономика способна периодически удивлять, то здесь царит вечный кризис, без явных взлётов и падений. Первые сомнения об истинной природе журналистики начали закрадываться в голову Дориана давным-давно, когда он только перешёл в среднюю школу, и перед ним возникло немалое количество агитаторов, предлагавших всем новоприбывшим членство в том или ином клубе по интересам. Пометавшись немного для приличия, Дориан отправился в школу юного журналиста, где из него и ему подобных желторотиков, грезивших работой на центральных телеканалах и в топовых изданиях, обещали сделать в будущем настоящих профессионалов. Не сказать, что школьная газета имела хоть какой-то вес в мире американской периодики. Она вряд ли была известна кому-нибудь, не имевшему отношения к их учебному заведению, но школьные газеты тем и славны. Они безобидны, будто новорождённые котята, и не представляют большого интереса, отправляясь в мусорку через пару минут после того, как вышли из печати. Их издание не более чем формальность и вопрос престижа учебного заведения. Глупо на них ориентироваться и ждать какого-то карьерного взлёта. Большую ценность для юных романтиков, мечтавших стать в дальнейшем известными за счёт своих писательских талантов, представляли основные принципы, которые руководители клуба старались донести до своих слушателей. Эти принципы оказались на удивление действенными и востребованными в мире журналистики взрослой. Спустя годы, Дориан убедился в этом на собственном опыте. Он был едва ли не единственным из тех, кто, прослушав курс от профи, не разочаровался в выбранном направлении. Напротив, проникся мыслями о сенсации, стоимости её и готовности платить. Покинув школьные стены и потратив несколько лет жизни на выпуск бесполезного листка, Дориан всерьёз намеревался стать профи в этой области, чем немало раздосадовал родственников, желавших ему другого будущего, и другое же будущее ему готовивших. Впрочем, об их недовольстве он узнал лишь в силу природной внимательности, верно поняв, чем спровоцированы постные лица родителей. Вслух они об этом не сказали ни тогда, ни потом. Длилось их молчаливое неодобрение до определённого момента. Момента, положившего конец их терпению, заставившему нарушить своеобразный обет молчания и разрушившему политику невмешательства в дела непутёвого младшего поколения. Стоило ли говорить, что Дориан не прислушался к родителям и снова поступил по-своему? Упрямство было одной из отличительных и наиболее ярко выраженных черт его характера. За свою невероятную непрошибаемость и нежелание менять подход к работе он заплатил немалую цену, окончательно разделившую его с родными и навсегда захлопнувшую дверь в общий дом перед его носом. Отныне и навсегда между ними пролегала широкая тёмно-бордовая полоса, перешагнуть которую оказалось выше их сил. Что для одной стороны, что для другой. Три года назад Дориан Маккензи стал персоной нон-грата в родном доме. Три года назад его жизнь превратилась в руины, а ярко-красные сны, его бесконечные кошмары, то и дело всплывавшие перед глазами и наяву, стали неотъемлемой частью существования. Три года назад он окончательно отделился от семьи. Отказался от фамилии отца и официально соединился со своим журналистским альтер-эго, став по всем имеющимся документам Дорианом Декстером. Тем, чья колонка, носившая название «Хроники Декстера» и наделавшая уже в первое своё появление немало шума, по сей день продолжала мелькать на страницах достаточно известного издания, ориентированного на определённую аудиторию и освещающего определённую же тематику. И не просто продолжала мелькать, а пользовалась заслуженной популярностью, вызывала живой интерес и бурный отклик у многочисленных поклонников скандально известного журналиста. Журналистика — грязное дело, напоминал себе Дориан, устраиваясь во время первой практики, тогда ещё по знакомству, в одно из глянцевых изданий с мировым именем. Каким бы красивым и притягательным не казался тебе этот мир, а помни, что под слоем блестящей краски скрывается несколько слоёв разномастной дряни. Его приняли на роль персонального ассистента главного редактора, фактически, сделали мальчиком на побегушках, в стиле «подай-принеси, закажи, забронируй и только попробуй позабыть о какой-нибудь мелочи. С тебя сразу же сдерут три шкуры». Он никогда не хотел работать в глянцевой журналистике, считая её поверхностной и несерьёзной, потому подобная практика не вызвала у него воодушевления. Не порадовал и столь желанный прежде переход от подай-принеси в категорию пишущих авторов. Некоторые его наброски, ставшие записями в блоге и совершенно случайно попавшиеся на глаза другим сотрудникам издания, неожиданно приглянулись начальнице. Дориан на год стал колумнистом, рассуждающим о мужском взгляде на разнообразные женские штучки и поступки. В его распоряжении была целая страница или три столбца, которые следовало к дедлайну — кровь из носа — заполнить какими-нибудь пустопорожними рассуждениями. И он заполнял, беспрестанно ловя себя на мысли о том, что деградирует, кропая нетленки о несуществующей подружке и её проблемах, которые неизменно приходится наблюдать и — иногда — разрешать ему. Через год ему это осточертело, и он уволился, окончательно утвердившись во мнении, что глянец разжижает, а то и вовсе безжалостно убивает мозги. Чтобы работать там, нужно иначе смотреть на жизнь. Совсем не так, как смотрит он. Или хотя бы уметь наслаждаться подобным. Он не умел. Дориан находился в поисках себя и идеального места для себя. Метался от одного направления к другому, оттачивал стиль, пробовал менять его, проходил практику на телевидении, но понял, что эта кухня ему не по душе и снова вернулся к печатным изданиям, продолжая надеяться на появление путеводной звезды. Последний курс принёс с собой кардинальные перемены в жизни. Дориан окончательно определился с направлением журналистики, которое было ему милее всего, и начал делать первые шаги на пути к исполнению заветного желания. Странно, но удача вскоре ему улыбнулась, и он попал под крыло к своему, ныне уже покойному наставнику, сделавшему из несмышленого бумагомараки истинного профессионала. Одного из тех, кого принято без неуместной иронии, а на полном серьёзе именовать акулами пера. Одного из тех, чьи статьи постоянные читатели ждут с нетерпением, затаив дыхание и закусив губы, а герой материала, чьё имя появляется в статье, кусает уже не губы, а локти, понимая, чем грозит его до того безоблачному будущему обличительная статья. Дебютный — в новом амплуа — материал был написан Дорианом не в одиночестве, в соавторстве с более опытным коллегой, но шума наделал немало. И... не оправдал определённых ожиданий Дориана. Его имя теперь было на слуху, он едва не поймал на фоне происходящего звезду, возомнив себя гуру журналистики, но реальность быстро охладила его пыл. Привезя домой номер журнала, в котором красовалась совместная статья, он надеялся на похвалу со стороны родных и близких, а получил — в лучшем случае — холод и равнодушие, в худшем — осуждение и своеобразное предсказание на будущее, оказавшееся поистине пророческим. Дед со стороны матери, человек уважаемый и крайне интеллигентный, постарался подобрать нейтральные формулировки для выражения своей точки зрения. Но даже в этих подчёркнуто равнодушных словах Дориан без труда распознавал осуждение и недовольство. Эдвин, как и его дочь, хотел, чтобы Дориан пошёл по его стопам, посвятил себя науке и продолжил семейные традиции, получив место среди сначала студентов, а потом — преподавателей Гарвардского университета. Эдвин всю жизнь проработал на одном месте, являлся признанным гением в своей области. Он читал в прославленном учебном заведении курс экономических наук, того же хотел и от внука, надеясь однажды передать ему свой пост. С ранних лет Эдвин вместе с дочерью планировал и по пунктам расписывал жизнь Дориана, подбирая тому достойную школу с математическим уклоном, составляя расписание индивидуальных занятий и тратя всё свободное время на эти самые занятия. Дориан надежд не оправдал и покатился по наклонной, выбрав в качестве дела жизни журналистику. Он не чувствовал в себе тяги к математическим формулам и экономическим расчётам. Он считал себя гуманитарием до мозга костей и собственные интересы эгоистично поставил превыше чужих желаний. При первой возможности он сбежал в Нью-Йорк и теперь, добившись небольших, но заметных успехов, приехал обратно, чтобы похвастать достижениями. Привёз доказательство своей удачливости и получил ментальную оплеуху. — Этими статьями ты поломаешь свою жизнь, попомни моё слово, — произнёс Эдвин, небрежно отшвырнув в сторону журнал и подняв немного пугающие бесцветные глаза, обрамлённые морщинками, на внука. — Ничего хорошего копание в чужом белье тебе не принесёт, зато проблем не оберёшься. Мечтать о правосудии не совсем глупо, конечно, но верить, что после таких разоблачительных статей оно восторжествует, и все виновные понесут заслуженное наказание, довольно наивно. — А ты… — начал Дориан, но дед его не дослушал, продолжая гнуть свою линию. — Ты сейчас опьянён первым настоящим успехом, гордишься, что твоё имя красуется на страницах журнала, и материал активно обсуждается в сети, но я бы на твоём месте поумерил пыл и лишний раз не расслаблялся. Твоя фамилия под материалом — не признание мастерства, она — твоё проклятье. Повезёт два раза, на третий ударит так, что долго будешь оправляться, — произнёс Эдвин, постучав пальцами по лбу Дориана. — Талантливый материал, не спорю, но лучше бы ты продолжал писать нелепицу для той дамы из модного журнала. — Вот видишь! Ты же сам говоришь, что материал талантливый. Я могу развиваться в этом направлении, а там меня ждёт сплошная стагнация и ненависть к самому процессу написания чего-либо. По-моему, нет ничего страшнее потери интереса к тому, что прежде по-настоящему вдохновляло и... — В некоторых вещах лучше быть бездарем, — резко ответил Эдвин. — Иногда неумение складывать слова в предложения помогает избежать ответственности и многих нежелательных последствий. — Ты совсем не гордишься мной? — В какой-то степени горжусь, но... — Но? — эхом повторил Дориан, окончательно теряя надежду на взаимопонимание с представителями старшего поколения. — Но искренне считаю, что тебе не следовало ввязываться в это дело. Было бы лучше, если бы под опубликованным материалом стояла одна подпись, а ты остался в тени. Дориан подумал, что дед шутит. Но Эдвин был серьёзен. Спустя годы и ещё с десяток обличительных статей, основанных на результатах собственных расследований и неопровержимых доказательствах, имевших успех не меньший, чем дебютное творение, Дориану — буквально — на собственной шкуре довелось узнать, какой смысл на самом деле был вложен в слова Эдвина. Все те люди, прививавшие Дориану любовь к репортёрской деятельности и не устававшие напоминать о грязи, присущей профессии, благополучно умолчали об одном немаловажном аспекте или о характеристике. Журналистика была делом не только грязным, но и до омерзения, до нескончаемых рвотных позывов кровавым. Своя или чужая то была кровь — не имело ровным счётом никакого значения. Крови было много. Слишком много для того, чтобы воспринимать происходящее вокруг, как само собой разумеющееся и повседневное. Слишком много для того, чтобы остаться прежним. Эта работа, в определённой степени любимая и дорогая, которую Дориан, по-прежнему не желал менять на любой другой — спокойный и стабильный — род деятельности, сделала его по-настоящему другим человеком. Она пропустила его через мясорубку, измельчив не только мясо, но и кости, отправила под пресс и после проведённой экзекуции, убедившись в пластичности и податливости получившегося материала, собрала заново, сделав непохожим на прежний образец. Если внешне Дориан за время работы изменился незначительно, то внутренне от него былого камня на камне не осталось. Он больше не был наивным мальчиком, только-только пришедшим в мир взрослых людей, верящим в торжество закона и справедливости. Не глядел с восторгом на полицейских, как в далёком прошлом. Ныне он смотрел на них взглядом закоренелого скептика, отдавая себе отчёт в том, что и среди них могут встречаться двуличные лицемеры, как будто чтящие букву закона, а на деле нарушающие все существующие юридические нормы с завидным постоянством. Он знал, что его статьи реально зарубить на корню, не пустив в печать. Знал, что некоторые звёзды дня могут не снести оскорбления, нанесённого пасквилем, и захотят реванша. Знал, что определённые материалы, всё-таки находившие отражение на глянцевых страницах, могли стоить ему в лучшем случае работы, а в худшем — жизни. Но всё равно продолжал писать, несмотря ни на что и, не отступая от намеченных целей. Не позволяя страху завладеть сознанием. После определённых событий он не боялся ничего. На их фоне остальное померкло. Всё, чего можно было опасаться, уже произошло, а умирать дважды люди пока не научились. Разоблачения некоторых публичных персон, попытки вывести их на чистую воду, стали его стилем жизни. Сама жизнь — бесконечной погоней за сенсацией. Стремление разоблачить и отдать на растерзание, хоть правосудию реальному, хоть толпе, как можно большее количество преступников превратилось в единственную цель существования. Всё, что кроме, уже не имело значения. Дориан без сожаления препарировал на страницах, отданных под «Хроники Декстера» всех и всё. Он перестал дрожать, когда на электронную почту сыпались не только восторженные письма поклонников, но и вполне реальные угрозы, усмехался, когда на телефонный номер поступали анонимные звонки и — со стороны многим всё виделось именно так — самостоятельно подталкивал своих оппонентов к решительным действиям. Играл с огнём, не боясь обжечься, добровольно подливая в пламя бензин и подбрасывая новые спички, будто неразумное дитя, не представляющее себе последствий. Разница заключалась в том, что он-то как раз прекрасно представлял, но всё равно шёл вперёд, разливая горючее и поджигая его. Хочешь убить меня? Почему бы и нет. Попробуй. Быть может, именно у тебя это получится. Некоторые пытались, но обломали зубы. Лишь некоторые смогли достигнуть определённых успехов. Рискни. Вдруг тебе повезёт больше? К своим — без малого — двадцати семи годам Дориан Декстер успел многое из того, о чём в детские годы помыслить не мог. Он расплевался с родственниками, которые его ненавидели и хорошо, если не проклинали, желая сдохнуть собачьей смертью, без единой надежды на спасение. Зачерпнул и хлебнул дерьма не то, что ложкой — половником. Увяз в этой омерзительной субстанции, как муха в варенье, и с течением времени не выбирался, но погружался сильнее. Осознал, насколько глупыми, незрело-наивными были его представления о мире и цене правды. Потерял всё и всех, что было ему дорого. Разочаровался в системе правосудия, столкнулся с десятками продажных копов и не менее продажных чиновников, дававших с экранов телевизоров лживые обещания. В какой-то мере исполнил мечту матери и деда, научившись разбираться в экономических терминах и хитро обставленных махинациях, проворачиваемых в данной сфере, о которых приходилось периодически писать. Встретил рассвет в луже своей крови, считая удары, наносимые по рёбрам носками тяжелых ботинок, и думая, что наступает последний день его жизни. Последний, а он так многого не успел сделать. Обзавёлся не менее чем десятком шрамов разной степени уродливости, залечил несколько переломов в рёбрах. Вставил парочку искусственных зубов взамен выплюнутых на асфальт вместе с кровавой слюной. Предварительно безжалостно выбитых теми же милыми джентльменами, решившими напомнить ему о понятии этики и политике невмешательства в чужую жизнь и чужие же дела. Понял, что справедливость — всего лишь слово, о котором любят говорить, но которое практически не встречается в реальности. Ах да, и ещё одна из частей, составляющих название журнала, на благо которого он трудится несколько лет подряд. Пришёл к заключению, что если мир тебя ненавидит, стоит перенять эту тактику и ответить миру тем же, раз уж изменить его отношение к себе и добиться немного расположения — несбыточная мечта. Признал, что три правила успешного журналиста довольно просты, понятны и легко реализуемы на практике. Чтобы добиться успеха в профессии нужно забыть о славном парне, что живёт в тебе, вытащить наружу всё гадкое и нежно пестовать, холя и лелея. Быть циничным, беспринципным и равнодушным к чужим бедам. Убить в себе умение сопереживать, позабыть о страхе, позабыть о морали. Работать лишь на рейтинги. Думать о рейтингах и рыть носом землю, чтобы найти доказательства чужой вины. Этого набора, дополненного разве что упрямством, вполне достаточно, чтобы пробиться наверх, задержаться там и периодически дёргать за яйца неугодных тебе людишек, пусть и рискуя попутно целостностью собственной шкуры. Он понял. Принял. Проникся. Он многое отдал за возможность стать тем, кем стал. Но оно, несомненно, того стоило. Стоило ведь? Как ни странно, иногда Дориан затруднялся ответить на столь каверзный вопрос.
