Хроники Декстера

      После душа Дориан почувствовал себя несопоставимо лучше, нежели прежде.       Может, дело было в часовом водном марафоне, пока он, не думая о будущих счетах за воду, стоял под струями, упирался ладонью в стену, ощущая её прохладу и стараясь отвлечься от мрачных размышлений о собственном прошлом. И о сиюминутном наваждении, окончательно уничтожившем его хрупкое, практически иллюзорное спокойствие.       Как вариант, наконец-то начала действовать принятая таблетка.       Боль больше не была такой острой, она не растекалась, подобно вязкой субстанции, по всей голове, сконцентрировавшись в одном месте и лишь изредка напоминая о себе приглушёнными вспышками. Которые, впрочем, угасали столь же быстро, как и возникали.       Покончив с водными процедурами, Дориан всё-таки сменил постельное бельё.       Надел чистую рубашку.       Зашёл в гостиную и вывел ноутбук из состояния сна.       Экран замерцал, явив миру недописанную статью и несколько файлов, служивших визуальным сопровождением. Они — не в последнюю очередь — были виной спонтанному пьянству. Они не послужили полноценным напоминанием, но общие мотивы у разных преступников прослеживались. Не слишком ярко, но и иллюзорного сходства хватило за глаза.       Дориан, присев на край дивана, медленно пролистал снимки, открывая их по очереди и подолгу разглядывая безумные художества.       От фотографий, находившихся в распоряжении Дориана и призванных служить источником своеобразного вдохновения, вдоль позвоночника проходил холодок.       Дориану приходилось видеть многое. Снимки, хранившиеся на флешке н-ное количество времени — пока он работал над статьёй — не являлись пределом человеческой жестокости, с которой Дориан сталкивался по долгу службы, но именно они были камнем преткновения, заставляющим его постоянно спотыкаться и делать паузы.       До корифея жанра, стабильно удерживавшего лидерство в области извращённых изобразительных искусств, не дотягивало.       Просто автор ещё не набил руку. Он был дилетантом, а тот, другой, профи.       И, хотелось верить, этот новичок никогда не получит возможности — отшлифовать имеющиеся навыки.       Джейк Хайсмит журналистскую братию не жаловал, зачастую отказываясь от общения с ними. Периодически отпуская в их адрес нелицеприятные и непечатные замечания.       Тем удивительнее было осознавать, что он внезапно проникся тёплым, покровительственным — несмотря на незначительную разницу в возрасте — отношением к Дориану. Сделал его своим своеобразным фаворитом, которому на безвозмездной основе дарил определённые материалы, соглашаясь на разговоры, а не отделываясь сообщениями об отсутствии комментариев. В представлении многих его — и Дориана — коллег, это было своего рода чудом.       О причинах лояльности и, как следствие, тесного сотрудничества знали немногие, потому вопрос покровительства будоражил умы и порождал ворох вопросов. Риторических по большей части — Джейк не торопился делиться подробностями с каждым встречным, а недосказанность славна тем, что на её основе можно выстроить сотни безумных теорий.       Пару лет назад Дориану довелось стать свидетелем разговора, не предназначенного для чужих ушей.       Он потянулся к дверной ручке, но так и замер на месте, услышав упоминание своего имени.       Он стоял в коридоре, смотрел в знакомую стену, слушал — слава неплотно закрытым дверям — проникновенную речь и усмехался то и дело, качая головой.       Его называли пиявкой, присосавшейся к телу и строящей свою славу на чужих заслугах.       — Сам по себе он пустышка и ничего не стоит. Только и умеет, что вить из тебя верёвки. Не знаю, почему ты с ним носишься и постоянно идёшь у него на поводу. Я бы, на твоём месте...       Обличительных слов было много, одно другого оскорбительнее. Но однажды конец пришёл и им.       Высказавшись, собеседник Джейка захлопнул рот и направился к выходу, чтобы столкнуться за дверью с Дорианом. Встреча для него была неожиданной. Увидев Дориана, он притормозил и даже сделал шаг назад. Прижался спиной к двери, закрывая её. Тем самым, загоняя себя в ловушку.       — Привет, мистер, — произнёс Дориан, улыбнувшись хищно и тут же подаваясь вперёд; губы оказались у чужого уха, а нос уловил смесь едва различимого запаха пота, дешёвого одеколона, вроде «Олд Спайса» или чего-то в этом роде, разрекламированного, но бестолкового, и острого соуса из ближайшей забегаловки; яркое пятнышко засохло в уголке рта, а второе — на воротничке форменной рубашки. — Хотите знать, почему Хайсмит продолжает со мной носиться? Правда, хотите? Ну слушайте. Одной тайной в вашей жизни станет меньше. Просто ему нравится засовывать в рот, а я хорошо отсасываю. Ему — удовольствие, мне — карьерный рост. Взаимовыгодный обмен. Но вам это не грозит. Вы не в моём вкусе, мистер.       Он старался выдохнуть это как можно эротичнее, но под конец небольшого выступления голос вновь стал ледяным и равнодушным.       Дориан отлип от жертвы и подарил ей ободряющую улыбку.       Ладонь скользнула по воротничку, стряхивая не только соус, но и крошки от хот-догов, которыми приторговывали на углу.       Дориан усмехнулся.       — Шутка, — произнёс, окидывая собеседника незаинтересованным взглядом.       И скрылся за дверью, заранее готовясь к тому, что Джейк ему подобную выходку не простит и обязательно призовёт к ответу, как только в его жизни начнутся проблемы, спровоцированные чужим откровением.       Не призвал, лишь некоторое время пребывал в недоумении, чем вызваны косые взгляды со стороны сотрудника из отдела аналитики, направленные в его сторону.       Любитель хот-догов с острым соусом, как выяснилось, был именно аналитиком.       Конечно, заявление об отсосах в обмен на информацию было шуткой. В какой-то мере, жестокой по отношению к Хайсмиту, поскольку неизвестно, к каким последствиям могла привести. Будь аналитик болтливым сплетником, распространись эта непроверенная информация, Джейк мог вылететь с насиженного места, но всё сложилось для него неплохо. Аналитик молчал, Джейк продолжал работать, выслуживаясь перед начальством. Насколько Дориан знал, Хайсмит в своём отделе был на хорошем счету.       Истинные причины лояльности Джейка не имели ничего общего с любовью или сексом. Дориан склонен был объяснять их комплексом вины, спровоцированным событиями трёхлетней давности, когда судьба столкнула их, соединила и заставила бежать в единой упряжке.       Джейк был одним из тех, кто клятвенно заверял Дориана, что ситуация находится под контролем, и ему ничто не угрожает. Всё сложится в лучшем виде.       Дориан, настроенный не столь позитивно, под напором веских аргументов сломался, согласился с приведёнными доводами, поверив на слово профессионалу.       Действительно сложилось.       Но отнюдь не в лучшем виде, а словно карточный домик.       И карты те были отлиты из бетона.       Иногда Дориану снились события того ужасного года.       Он рвался за линию оцепления, продирался, активно работая локтями, сквозь толпу. Хватался непослушными, негнущимися пальцами за рукав Хайсмита, оставляя на них бордовые следы. Тянул изумлённого Джейка на себя, привлекая внимание, и, дождавшись поворота головы, наносил сокрушительный удар в челюсть.       Он сделал это наяву, а потом неоднократно повторил во сне, но легче не стало ни на йоту.       Каждый раз, когда они пересекались с Джейком, Дориан вспоминал о спонтанном выплеске эмоций, проигрывал его в памяти от начала до конца и не сожалел. Появись у него возможность, он бы повторил тот удар на бис. Повторил и не ограничился одним.       В реальности его пыл затушили слёзы, полившиеся из глаз.       Он опустился на асфальт, обняв себя, и зарыдал, не обращая внимания на присутствие огромного количества посторонних.       На губах и во рту был привкус металла.       Свежие порезы саднили.       Руки дрожали.       Прежний Дориан, наивный, доверчивый и влюблённый, доживал последние секунды своей жизни.       В деле о трупе невесты, статью о котором Дориан мучил почти неделю, тоже не обошлось без комментариев лейтенанта Хайсмита.       Они пересеклись непосредственно в управлении.       Джейк писал рапорт, Дориан слушал признания убийцы, стараясь не заострять внимание ни на одной из деталей. Представляя, что речь идёт не о реальной жизни, а о театральной постановке. Так было проще и легче для восприятия. Меньше нагрузки на психику, меньше переживаний.       — Мы с Линдси поссорились, она упомянула своего бывшего, сожалела, что вышла замуж не за него, и я потерял контроль.       Её бывший был на нашей свадьбе. Она его пригласила, не посоветовавшись со мной. Она спала с ним, пока встречалась со мной. И собиралась встречаться дальше!       Линдси отлучалась из зала. Её не было минут десять. Или около того. Это все заметили. Ко мне подходили гости, спрашивали, где невеста, а я чувствовал себя идиотом. Мне нечего было им сказать, а её подружки только и знали, что отшучиваться. Её мать смотрела на меня насмешливо. Уж она-то знала правду. Наверняка знала. Но эта старая сука всегда меня ненавидела.       Его в зале не было тоже.       Когда она вернулась, на подоле её платья была пыль. А чуть позже появился он. Я видел, как он вышел из подсобки. Зашёл туда и увидел упаковку от презерватива и заколку. Точно такую же, как у Линдси. Она была в подсобке вместе с ним. Они трахались прямо там, в ресторане.       Я был пьян. Я не мог поступить иначе! А вы?.. Как бы поступили на моём месте вы?! Вы бы простили подобные слова? Простили бы подобный поступок? Лейтенант?       — Я бы просто с ней развёлся.       Убийца не отпирался, дал признательные показания, и в конце — на плёнке его всхлипы были отчётливо различимы — расплакался, чем вызвал у Дориана повышенный уровень отторжения в крови.       Дориан не испытывал жалости к убийцам.       Дориан не верил, что их слёзы могут быть искренними.       Дориан сомневался, что им знакомо такое чувство, как сожаление.       Невозможно исполосовать ножом девушку, выпотрошить её, словно курицу, взять кисть, написать на лбу трупа слово «шлюха», забрызгать кровью подол некогда белого подвенечного платья, заснять это на камеру, крича, что грязная потаскуха заслужила подобную смерть, а потом вдруг осознать ошибку и начать терзаться муками совести.       Ни с того, ни с сего.       Расправившись с рапортом, Джейк отложил готовый документ и заметил, что стенания Паркера не более чем первоклассная игра в раскаяние, спровоцированная желанием добиться смягчения наказания.       То ли советы адвоката в действии, то ли импровизация, призванная разжалобить сотрудников полиции, а после — судей и присяжных.       Дориан кивнул. Слов не было.       — Знаешь, что в этом самое дикое? — спросил Джейк, когда запись остановилась, и в кабинете повисла звенящая тишина.       — Что?       — Он убил её за измену, но сам делал то же самое. Разделался с ней по сценарию Джека Потрошителя, но ни на секунду не задумался о том, чтобы отрезать себе член. Когда его кровавая вакханалия закончилась, он тщательно вымыл руки и орудие преступления, сменил рубашку и уехал к любовнице, оставив труп в постели.       — В итоге любовница его и сдала? — уточнил Дориан, постукивая пальцами по столешнице.       — Точно.       — Забавно.       — Ещё бы. Он притащил грязную рубашку к ней домой и попросил постирать. Сказал, что испачкался вином во время торжества. Она не поверила. Поняла, что это кровь, и позвонила в полицию.       — Некоторые люди уникальны. Они готовы простить себе, что угодно, но притом неспособны списать пару промахов кому-то другому. Невероятно странная и алогичная пара. Зачем они поженились?       — Понятия не имею. У тебя есть догадки?       — Ни единой. Сложно представить, чем руководствовался этот мужчина, предлагая свои руку и сердце. А женская логика всегда оставалась за пределами моего понимания. Потому спроси, что-нибудь полегче.       — Он ни о чём не сожалел, когда убивал её. Это видно и слышно во время допросов. Он же кайфует от рассказа. Он считает, что совершил подвиг, избавив мир от испорченной падшей женщины, — сказал Джейк; они покинули кабинет и неспешно двигались по коридору, Дориан рассматривал сероватые стены центрального управления, изредка переводя взгляд на собеседника. — И сейчас, поверь мне на слово, он не сожалеет. Днём раньше или днём позже, но он бы всё равно это сделал. Общественный резонанс история вызвала не потому, что подобные случаи случаются раз в сотню лет. Такое сплошь и рядом бывает. Мужья убивают жён, жёны — мужей. Они вместе до тех пор, пока смерть не разлучит их. Некоторые не хотят ждать и ускоряют ход событий. Часто за компанию достаётся и детям.       — Насилие — американская традиция, вроде вишнёвого пирога, — задумчиво протянул Дориан, бросая в автомат несколько монет и получая свою колу.       Цитата, некогда замеченная в сети, отпечаталась в памяти и сейчас пришлась как нельзя кстати.       — Насилие — традиция всего мира, — заметил Джейк. — Верить, что где-то оно полностью отсутствует, недальновидно.       — Но именно у Америки такой благополучный фасад, а Голливуд способствует распространению заблуждений, снимая милые фильмы о счастливой жизни, — усмехнулся Дориан. — Борьба за права одних, борьба за права других. Свобода, равенство, справедливость, а на деле... Если бы у нас всё было так славно, ты бы давно остался без работы. И я. И социальные работники из органов опеки. И множество других специалистов.       — Тебя потянуло на философские размышления? — спросил Джейк.       — Нет. Вовсе нет.       — Готов поспорить, этот свадебный художник заставил тебя вспомнить о Мэде, — закинул наживку Джейк.       Такта ему не хватило.       Джейк ударил не в молоко — в самый центр, но Дориан не собирался признавать чужую правоту. Он сильнее сжал в ладони холодную, покрытую испариной зелёную баночку, выдохнул и сказал размеренно, чётко выделяя каждое слово:       — Не напоминай мне о Мэде, Джейк. Никогда этого не делай, если твоя челюсть тебе дорога.       Наверное, на лице его отразилось слишком многое, потому что Джейк не стал развивать тему и благополучно заткнулся, прикусив язык и примирительно выставив ладони вперёд.       Дориан был ему за это невероятно признателен.       Последнюю точку он поставил ближе к вечеру.       С наслаждением потянулся, разминая затёкшие мышцы, и шумно выдохнул.       Перечитал ещё раз. Кое-что подправил. Готовая статья улетела к редактору, а Дориан запрокинул голову и, глядя в потолок, неожиданно для самого себя улыбнулся.       Мечта об отдыхе стала ближе на несколько шагов. Груз рабочих долгов больше не висел камнем на шее и не тянул на дно, счета были оплачены, необходимые вещи собраны, а заранее забронированные билеты дожидались заветного часа.       От европейского континента Дориана отделяла одна ночь и дополнительные часы перелёта.       Он продумал маршрут очень давно. Ожиданий было много, и теперь Дориан предавался грёзам, уверенный в том, что никто и ничто не способно испортить ему настроение.       Редактор, получив готовую статью, ответил почти сразу, пожелал приятного отдыха и исчез из поля зрения.       На город опускалась темнота, но яркая полоска заката не померкла окончательно. Повернув голову, Дориан наблюдал оранжевые отблески в оконном стекле и — частично — на полу гостиной.       Из окон его новой квартиры открывались не самые восхитительные виды. Он обитал не в самом престижном районе, а потому глупо было рассчитывать, что здесь исключительно по его прихоти какой-нибудь доброжелатель или благотворитель решит развернуть картину, достойную престижных районов города и городской агломерации.       Те, кто располагал средствами и хотел красивых пейзажей, хоть природных, хоть урбанистических, жили не на окраинах города. Он к их числу не относился, потому старался довольствоваться малым. Ну, или средним. Жаловаться на жизнь в его положении было нелепо — некоторые не имели и того, чем обладал он. Для кого-то и он был величиной, определяющей меру успеха.       Пока семейные связи не разорвались окончательно, он позволял себе больше трат, а родители, хоть и не одобряли образ жизни непутёвого сына, денег ему подкидывали с завидной периодичностью. Когда один из источников дохода иссяк, Дориан решил распрощаться с уютным жильём, но две статьи расходов по-прежнему не позволяли ему сколотить состояние. Он абсолютно не умел носить дешёвые вещи и курить дешёвые сигареты. Некоторые знакомые смотрели на него, как на кретина, считая, что он выбрасывает деньги на ветер, но Дориана их мнение мало интересовало. Он хотел выглядеть привлекательно, ему нравился лощённый внешний вид, и дорогие сигареты ему нравились тоже. А жильё — за исключением одного периода жизни, когда он нарочно выбрал самое мерзкое, давящее на психику и бесконечно омерзительное предложение из имеющихся — для него было делом десятым. Он не так часто бывал дома и не так уж уверен был в том, что со своим родом деятельности доживёт до седых волос. Что-что, а перспектива краснеть перед внуками за упущенные возможности ему не грозила.       Перед ним не стояла дилемма: где умирать. Хоть в среднестатистической квартире на окраине города, хоть в роскошном номере отеля, принадлежащего семье некогда известной светской львицы с именем, напоминающем о романтичном европейском городе.       Дилемма в чём умирать и быть похороненным, стояла острее.       Выбирая между горой вещей масс-маркета и парой-тройкой брендовых, он неизменно делал ставку на второе.       — С такими привычками тебе следовало родиться в семье миллионера, — заметил один из бывших однокурсников Дориана, когда они, спустя два года после выпуска, случайно пересеклись в городе и решили пообедать вместе, вспомнив старые добрые времена.       Говард настойчиво предлагал посетить какую-нибудь забегаловку, Дориан безжалостно отметал все предложения. В итоге однокурсник признался, что он почти на мели, и потому внушительный счёт не потянет. Дориан пообещал заплатить за обоих. Заплатил, заявив, что нет никаких проблем, но домой ехал на метро, а не на такси. В целях экономии.       Он отлично играл в состоятельного парня, добившегося высот на журналистском поприще и сделавшего головокружительную карьеру, которая сопровождается не только наличием армии поклонников, но и заоблачными гонорарами. Если первое у него было, то второе прихрамывало. Не такое уж прибыльное дело — журналистика, при условии, что твоё имя не Опра Уинфри, и твои программы не бьют все мыслимые и немыслимые рейтинги в прайм-тайме. Или не Колин Руни, зарабатывающая своими статейками о моде баснословные гонорары.       Но когда Говард завёл речь о привычках миллионеров, Дориан не ответил. Хмыкнул. Тем и ограничился.       Маккензи не были миллионерами, и в ежегодных списках «Форбс» не светились, но в родном Кембридже считались вполне успешными бизнесменами, никогда и ни в чём себе не отказывавшими.       Частная школа для детей, ездивших в школу с водителем, секция тенниса для одного и частные уроки немецкого для другой, вечеринки для местного бомонда, воскресные дни в гольф-клубе и чаепития для подруг. Дориан видел это, он вращался в этом большую часть прожитых лет, и обрубить былые пристрастия оказалось сложнее, чем представилось в первый миг после осознания случившегося.       С благосостоянием его семьи ничего не случилось. Маккензи, как были обеспеченными людьми, так ими и оставались. Просто Дориан выпал из обоймы, и его официально сделали банкротом. Однако другим людям, из новой — нью-йоркской — жизни, знать о перипетиях чужой судьбы было не обязательно.       Телефонный звонок нарушил тишину. Заставил оторваться от созерцания.       — Фред, — вместо приветствия произнёс Дориан. — Какого чёрта тебе нужно?       — У меня к тебе деловое предложение. И ты не можешь отказаться, — сипло отозвались на том конце, после чего громко — показательно — высморкались и закашлялись, стараясь передать всю плачевность собственного положения. — Я тоже чрезвычайно счастлив слышать твой голос, Декстер. Если бы ты не ответил, я бы, наверное, наложил на себя руки и...       — Не преувеличивай. Ты много раз обещал это сделать из-за сущей ерунды, но ни разу не исполнил обещание. Чему я, правда, рад, — усмехнулся Дориан — Позвони ты на день позже, звонок действительно остался бы без ответа, но пока у тебя есть уникальная возможность рассказать мне о своих бедах и попросить о помощи. Что тебе нужно? Приятель, способный определять температуру по градуснику, лекарства, куриный бульон или сказка на ночь?       — Твой профессионализм. И только.       Фред снова высморкался. Кажется, даже не показательно. Судя по его несчастному голосу и бесконечному шмыганью носом, сопли лились непрерывным потоком, а кашель, без преувеличения, подходил под определение душераздирающего.       — Цена вопроса?       — Около шестидесяти миллиардов долларов, — незамедлительно отрапортовал Фред. — А ещё моя журналистская честь, совесть...       — У журналистов нет ни того, ни другого.       — И потенциальный взлёт по карьерной лестнице.       — Как с твоим продвижением связан я?       — Ты, как настоящий друг, обязан мне помочь.       — У меня нет друзей, — произнёс Дориан, закрывая глаза и сильнее обычного прихватывая зубами нижнюю губу. — Мы просто когда-то были соседями по комнате. И ты таскал шмотки из моего шкафа, чтобы произвести впечатление на своих девчонок.       — Они велись, между прочим.       — Не сомневаюсь.       — Я крайне признателен тебе за те годы и неоценимую помощь, но сейчас речь не об этом. А о миллиардах.       — Ты решил ограбить банк и ищешь подельника? Я умываю руки уже на стадии планирования.       — Конечно, нет.       — Тогда откуда ты собираешься получить столь чудовищную сумму? И какой процент от неё планируешь положить в мой карман?       — Такими богатствами я не располагаю, но торжественно обещаю перечислить тебе весь свой гонорар за опубликованный материал, — заверил Фред. — Просто... Пожалуйста, съезди вместо меня на это интервью. Я пришлю тебе список вопросов, я расскажу, что к чему. Но замени меня там. Мне больше не к кому обратиться.       — Твои коллеги не хотят помочь?       — Хотят. Ещё как хотят. Мечтают! У меня не коллектив, а серпентарий, — отрезал Фред. — Только и ждут момента, чтобы подсидеть меня и получить в свои руки мои наработки. А это материал месяца. Нет. Больше того. Это материал года, который я обязан положить на стол главному. Материал, о котором можно мечтать десятилетиями. Я добивался встречи почти полгода, меня кормили завтраками, меня футболили от одного человека к другому, мне обещали перезвонить, но каждый раз мне приходилось напоминать о себе, и всё начиналось сначала. Теперь, когда у меня согласованы и обговорены все сроки, когда этот мудак обещает дать мне интервью и назначает встречу, я внезапно заболеваю и вся моя полугодовая работа проваливается к херам. Мой старый приятель Брайтман поджидает меня в коридоре после разговора с главным, одаривает охренительно самодовольной ухмылкой и говорит, что с радостью заменит меня на интервью. Да я мир с ног на голову поставлю, но Брайтман не получит эту лошадку в свои сети. Ни за что.       — С каких пор лошадок стали ловить сетями?       — Да какая разница! — возмущённо воскликнул Фред. — Это совсем не главное. В моих словах мелькала информация гораздо ценнее, а ты цепляешься к оговорке и...       — Шесть десятков миллиардов лежат на счетах героя твоего будущего материала, я правильно понимаю?       — Да.       — И ты никак не можешь перенести встречу?       — Могу. Конечно, могу. Ещё на полгода. В лучшем случае. Таким людям не ставят условий, Декстер. Прав тот, у кого больше возможностей, а тут я ему не соперник. Другие люди либо играют по их правилам, либо не ввязываются в игру вовсе. Если я позвоню и скажу, что не могу приехать, мне выразят сожаление, пожелают скорейшего выздоровления и отправят на все четыре стороны, попутно внеся имя в чёрный список. Пойми, случай действительно выдающийся. Так везёт один раз в жизни. Второго шанса не бывает. Он редко даёт интервью. Случаи его общения с прессой можно пересчитать по пальцам. Одной руки. О нём много пишут, но это чаще домыслы, а не информация от первого лица.       — Имя? — спросил Дориан, чувствуя неприятную щекотку в районе солнечного сплетения и жжение на кончиках пальцев.       Это странное чувство появилось само собой, а воспоминания хлынули с такой скоростью, словно в голове случился прорыв плотины, и всё, что раньше тщательно сдерживалось в тёмных уголках памяти, прорвалось на свободу.       — Лэнс Бауэр, — ответил Фред.       И Дориану показалось, что пространство комнаты затянуло непроницаемой тишиной. Такой невообразимо пугающей, после которой обычно гремит взрыв невероятной мощности, и всё в радиусе километра разносит в мелкие щепки.       К херам, как сказал бы Фред.       Бинго.       Просто бинго.       Судьбоносное имя не просто так высветилось под плотно сомкнутыми веками горящими алыми буквами.       Оно было предвестником беды.       Иного исхода не стоило ожидать, ведь Дориан Декстер ненавидел Лэнса Бауэра. Лэнс когда-то отвечал ему тем же, а сейчас, несомненно, уже и думать забыл о существовании наглого рыжеволосого мальчишки, посмевшего сунуть нос в его семейные тайны. Амбициозного и дотошного, надеющегося добраться до истины и исполнившего своё заветное желание. Основательно покопавшегося в грязном белье и мечтавшего поделиться секретами семьи Бауэр со всеми желающими.       Мальчишки, так и не сумевшего довести запланированную кампанию до конца.       — Декстер, — позвал Фред, напоминая о своём существовании.       — Обратись к Брайтману, — непреклонно ответил Дориан. — Он справится с этим лучше меня.       — Декстер.       — Нет.       — Почему?       — Ты можешь попросить меня написать материал об этом человека в том случае, если это разгромная ядовитая статья, но, судя по всему, тебе нужна статья хвалебная. Или хотя бы нейтральная. Такая мне не по зубам.       — Я не прошу у тебя статью. Я сам всё напишу. Просто задай ему несколько вопросов и запиши на диктофон ответы. Я же говорил, что дам составленный и утверждённый редактором список, а ты в соответствии с ним проведёшь блиц. Всё в шоколаде, все в выигрыше.       — Кроме меня.       — Почему ты так в этом уверен? Думаешь, он не станет разговаривать с заменой?       — Нет. Не в этом дело.       — В чём тогда?       — Ты не хуже меня знаешь, что у меня с этим человеком давние счёты, и вести с ним светскую беседу — сомнительная перспектива.       — Он тебя, скорее всего, даже не помнит, — обнадёжил Фред. — Если и помнит, то очень смутно. Если ты не начнёшь общение с оскорблений и пустых угроз, он останется в неведении, и вы разойдётесь в разные стороны довольные друг другом.       — Зато помню я. Несмотря на то, что он и его охрана отменно постарались, провалов в памяти у меня до сих пор не наблюдается. То, что он со мной сделал, не так-то просто забыть, особенно, если не пытаешься форматировать себе память.       — Ты убиваешь меня без ножа, — горестно вздохнул Фред.       — Не пытайся бить на жалость. Это не сработает.       — Я должен был попытаться. Или... Погоди-ка. Дай мне второй шанс. Двойной гонорар? Гонорар и премию? Если я принесу материал о Бауэре, мне точно дадут премию. И её я тоже перечислю на твой счёт.       — Фред, ты знаешь мой ответ.       — Знаю, но... — он сделал выразительную паузу. — Давай не будем торопиться. Я позвоню завтра, Декстер, и задам тебе тот же вопрос. Ты пока поговори со своей совестью, обсуди всё в деталях, а после проведения переговоров с ними дашь окончательный ответ, окей? Не подумай, что я жду от тебя жертв, но надеюсь на маленькую уступку. Может быть, ты передумаешь.       Дориан не дослушал и, наплевав на правила приличия, оборвал звонок. Обсуждение пошло по второму кругу и напоминало глухую стену, в которую они с Фредом стучали с обеих сторон, отстаивая свою точку зрения и не прислушиваясь к мнению оппонента. Попросту говоря, они находились в тупике, а Дориан ненавидел тупиковые ситуации.       До звонка он не собирался совершать вечерний променад. Планировал раньше лечь спать, чтобы как следует отдохнуть перед предстоящим вылетом и набраться сил. После о сне можно было забыть и не питать иллюзий, думая, будто это возможно.       В жизни Дориана случалось немало бессонных ночей. Причин для беспокойного сна или отсутствия оного набралось огромное количество. Иногда она была одна, иногда — сразу несколько. Сегодня повод попрощаться со сном был один, единственный, настойчивый и пугающий.       До того, как выбраться из кровати и потянуться к куртке, Дориан не спал, пребывая в состоянии полудрёмы.       Мысленно его отбрасывало в те далёкие и совсем не прекрасные времена, когда он был уже не начинающим, но ещё не оперившимся и не нарастившим достаточное количество брони журналистом. Когда о правиле бумеранга знал понаслышке и считал себя удачливым сукиным сыном, которому все проделки сходят с рук.       Промучившись полчаса, Дориан сел на кровати, стянул маску для сна, посмотрел в сторону кресла и выдохнул с облегчением, никого там не обнаружив.       Фантом, его преследующий, существовал в воображении, но не в реальности.       * * *       Ему едва исполнилось двадцать два, и он получил восхитительное задание, которое с блеском выполнил. Задание достойное профессионала своего дела, получившего признание от коллег, а не просто стажёра-недоучки, способного клепать на скорую руку сомнительные колонки.       Он неторопливо шёл домой в приподнятом настроении и думал, как завтра утром отдаст материал главному редактору. О том, как мистер Корвен будет удивлён и приятно шокирован, узнав, какую работу проделал его подопечный ради создания информационной бомбы. И не просто проделал, а уложился раньше установленного срока на пару дней.       Жизнь была прекрасна и восхитительна.       Дориан чувствовал себя счастливчиком, купившим на последние центы лотерейный билет и сорвавшим джек-пот.       Кто бы предположил, что самый счастливый вечер его жизни обернётся одним из самых страшных кошмаров, воспоминания о котором будут преследовать его на протяжении нескольких месяцев, но и потом не угаснут окончательно. Просто их вытеснят на второй план события ещё более омерзительные, нежели первый, пробный вариант.       Недальновидно.       Успех опьянил его настолько, что он мигом позабыл обо всех звонках и неоднократно озвученных предложениях, произнесённых вкрадчивым голосом.       Несколько мужчин не самого приветливого вида появились на его пути, словно из ниоткуда.       Он отступил, попав ботинком в лужу, подёрнувшуюся льдом. Лёд захрустел под подошвой, и этот звук породил ворох мурашек, пробежавших вдоль позвоночника. Засосало под ложечкой.       Беги, подумал Дориан. Беги, пока есть хотя бы мизерный шанс на спасение.       Дориан оглянулся, пытаясь отыскать путь к отступлению, но попытка сгорела на стадии планирования. За спиной его тоже было несколько мужчин. Заговорил с ним один. Голос был тихим, со знакомыми по телефонным разговорам интонациями и оттого пугающим вдвойне, до глубины души пробирающим.       Речь вышла короткой. Удары, нанесённые ему в тот вечер, бесчисленными. Он сбился бы со счёта на втором десятке, если бы попытался сосчитать. Он не пытался, сразу определив, насколько это безнадёжное занятия.       Они унесли его флэшку с необходимыми материалами, а на память о себе оставили вкус и запах крови, витавший в воздухе и растекавшийся солёной дрянью на языке, нескончаемую боль, многочисленные гематомы, переломанные рёбра и мысли о скорой смерти.       Он услышал, как открывается и закрывается дверца автомобиля. Увидел ослепляющий свет фар, услышал шаги и, кое-как открыв глаза, заметил дорогие кожаные ботинки у своего лица. Подумал, что обладатель их сейчас размахнётся, ударит со всей силы по переносице, ломая кость. Втайне мечтая о том, чтобы она сместилась и привела к моментальному летальному исходу. Однако любитель шикарной обуви не торопился пачкать носки ботинок. Продолжал стоять, словно ждал, когда избитая шавка соизволит поднять глаза, осознает, кто перед ней, и тут же встанет на колени, чтобы вымолить прощение за проступок.       Если он действительно рассчитывал на это, то его ждал облом.       Дориан так и не поднялся.       Он потерял сознание ровно в тот момент, когда язык коснулся десны, лишившейся зуба, и это прикосновение как будто породило волну бесконечных болезненных импульсов, прокатившихся по телу от макушки и до ступней. Накрывших его с головой и поглотивших в бесконечной темноте.       Дориан не знал, сколько времени провёл в состоянии беспамятства, но, когда пришёл в себя, первым, кого он увидел, был тот самый знакомый незнакомец.       Обладатель дорогих ботинок, стоявший рядом с ним и не предлагавший помощь, а лишь наблюдавший.       Сейчас он сидел в кресле, откинувшись на мягкую спинку, и с необычайным интересом просматривал один из старых номеров «Freedom & Justice».       Дориан сразу понял, что находится не в обычной больнице и уж точно не в общей палате. Его определили в частную клинику, и человек, неспешно листавший журнал, в этих чудесах сыграл не последнюю роль.       В палате одуряюще пахло розами.       Не свежесрезанными, а постоявшими уже несколько дней и успевшими утратить большую часть своего аромата, но не превратившимися окончательно в бесполезные палки, увенчанные засохшими цветками.       Воображение сыграло с Дорианом злую шутку.       В аромате роз ему почудился запах тлена и разложения. Он невольно поёжился. Захотелось поскорее избавиться от настойчивого шлейфа.       Осторожно повернув голову, он и, правда, увидел розы. Огромный букет насыщенно тёмно-красных, величественных. С блестящими гладкими листьями.       Мужчина отложил журнал, снял очки в квадратной чёрной оправе и посмотрел на Дориана.       В светлых глазах прочитывалась заинтересованность.       У него были хищные черты лица, немного грубоватые, но не топорные и не резкие, вызывающие отторжение с первого взгляда и на всю жизнь. Своеобразные — да, но не пугающие.       Губы, как будто не умеющие улыбаться, были плотно сжаты.       Попроси Дориана охарактеризовать этого человека одним словом, он бы, не задумываясь, выпалил: «Запоминающийся».       Он врезался в память не только благодаря внешним данным. Контраст светлых глаз и тёмных — слишком тёмных — волос, производил впечатление. Дориану редко встречалось подобное сочетание от природы, а от мысли, что волосы могут быть крашеными, или радужка — результатом ношения линз, становилось смешно. Мужчина не походил на того, кто будет без особых причин задрачиваться, споря с природой и генетикой, на особый цвет глаз. Или закрашивать в экстренном порядке седину, если она появится в раннем возрасте. Старым мужчина явно не был. Лет тридцать, может, немногим больше...       — Тридцать два, — произнёс мужчина, разрушив игру в молчаливый обмен взглядами, поднимаясь со своего места и подходя ближе к койке.       — Простите? — не сразу понял Дориан.       — Лет тридцать. Может, немногим больше. Ты сказал это. Если речь обо мне, то мне тридцать два, — пояснил мужчина, по-прежнему не улыбаясь.       — А кроме этого...       — Ничего. Это были твои первые слова.       Пристальный взгляд вновь заскользил по лицу Дориана, и захотелось вжаться в кровать, а потом и вовсе раствориться, став невидимкой.       Да, эту внешность невозможно было позабыть. Но куда большее впечатление производила аура, данного человека окружавшая. Он был непрост и явно не от вселенского человеколюбия оплатил лечение пострадавшему парню.       — Дориан, — протянул он. — Какое красивое благородное имя, и какие неблагородные поступки. Вдохновляешься примером книжного тёзки, который тоже был далеко не славным парнем? Или мистер Грей в твоей жизни большой роли не играет?       — Мистер Грей следует за мной по пятам с первых дней моей жизни и раздражает до белых глаз.       — Он сожалеет, — произнёс мужчина, и Дориану на мгновение захотелось усмехнуться, но он вспомнил о изрядно пострадавшей челюсти, поредевшей, вероятно, не без помощи этого человека, и удержался.       — Кто вы и что вам от меня нужно?       — А ты что-то способен мне дать? Серьёзно?       — Не думаю.       — Разумный вывод.       — Более того, склонен считать: то, что вам было нужно, вы уже забрали. Пусть и через посредников, а не самостоятельно, сути дела это не меняет. Вы ведь были там и видели всё. Фактически, принимали участие.       — Вот мы и подошли к самой сути. Быстро сообразил. Похвально. Раз догадался, то и вопрос о том, кто я, не актуален. Меня зовут Лэнс Бауэр, но ты и сам это прекрасно знаешь.       — Лэнс Бауэр, — повторил Дориан. — Зачем этот цирк, мистер Бауэр? Сначала решили проучить, а потом вдруг прониклись жалостью и обеспечили мне лечение по высшему разряду? Вы сумасшедший или...       Он осёкся.       — Или? — поторопили его.       — Сумасшедший, — выдохнул Дориан обречённо.       — Небольшой выбор, прямо скажем. Мне казалось, ты с такой богатой фантазией способен придумать внушительное количество вариантов. Но у всех бывают промахи. Удивить однажды — уже хорошо.       — Зачем я здесь?       — Зализывать раны. Восстанавливать утраченное. Приходить в себя и наслаждаться жизнью. Своей. В чужую совать нос не нужно. Надеюсь, ты понял с первого раза и повторять урок не придётся. Можешь продемонстрировать характер, сорваться с койки и выскочить из палаты. Удерживать тебя никто не станешь. Сбежишь? Беги. Никому, кроме себя хуже не сделаешь. Оплачивать лечение будешь из своего кармана, я повторно деньги на ветер бросать не стану.       — Я и в первый раз не просил. Вы тоже способны удивлять.       — Считай, что я выплатил гонорар за занимательное чтиво, которым ты меня обеспечил на пару вечеров. Признаюсь, не ожидал такой прыти от журналиста-новичка и не думал, что мальчишка, вроде тебя, способен обставить матёрых коллег. Когда мне сказали, что статью готовит к публикации вчерашний выпускник университета, я был удивлён. Не каждый день встретишь подобные кадры. Вот, проникся талантами и вознаградил автора, — размеренно, словно не рассуждал о гонорарах за статьи, а декламировал древнегреческие поэмы наизусть, выдал Лэнс.       Он не смотрел на Дориана и от кровати отошёл.       Его вниманием завладели те самые розы со сладковато-могильным запахом. Лэнс смотрел на них, и говорил. Говорил совсем не о том.       Присмотревшись, Дориан отметил, что розы в его палате были с шипами, а не обработанные предварительно.       Удивительное в своей несвоевременности наблюдение.       — Перед тем основательно истрепав меня и едва не отправив на тот свет? Ваша безграничная щедрость поражает, мистер Бауэр.       — Если ждёшь раскаяния, то его не будет. Извиняться я не стану. Я пытался несколько раз добиться от тебя разумного решения и предлагал переговоры. Ты отказался. Кого стоит винить? Меня или себя?       — Эта статья... Она ведь даже не о вас.       — Не обо мне, — согласился Лэнс, — но спокойствие моей семьи ставит под угрозу. Она о моём ныне покойном отце и о его маленьких шалостях, знать о которых миру интересно, но не обязательно. Теперь, когда его не стало, главой семьи Бауэр считаюсь я. Потому, заруби себе на носу, Декстер, одну простую истину. Я никому не позволю опорочить наше имя. А уж если так случится, что мы сами его вдруг опорочим, я не допущу появления публикаций провокационного материала. Я найду способ избавиться от проблемы и ради спокойствия тех, кто мне дорог, пойду на многое. Ты видел лишь вершину, большая часть айсберга скрыта от твоих глаз. Не пытайся её увидеть, не ищи проблем. Будь умницей. Не связывайся лишний раз с Бауэрами. Клепай статейки о мелких чиновниках, попадающихся на взятках, радей за справедливость, но к нам не приближайся. Будешь следовать совету, всё будет славно. И зубки останутся в целости, и рёбра.       — Каждого неугодного будете избивать, а потом лечить и пытаться спасти их души наставлением на путь истинный?       — Неугодных можно просто убрать, бессмысленно тратить время на неисправимых. У тебя есть шанс.       — Какой? Или на что?       — Я не называл тебя неугодным. Я сказал, что твоя статья меня привлекла.       — Это что-то меняет?       — Это меняет всё. Уничтожить твою карьеру проще простого, но это было бы непростительно по отношению к мировой журналистике, а я не настолько её ненавижу, чтобы собственноручно смешивать с дерьмом редкие бриллианты. Все твои статьи, кроме самых ранних, привлекли меня, заинтересовали и не потрясли, но впечатлили. Подобные таланты в мирное русло, и цены бы им не было.       — Хотите предложить мне работу?       — Может быть.       — Кем? Не помню, чтобы Бауэры занимались издательским или медийным бизнесом.       — Мы не занимаемся.       — Тогда?..       — Место в моей пресс-службе. Или в пресс-службе моей сестры. Мы работаем в разных направлениях. Чьё больше понравится, с тем и сотрудничай.       — Предлагаете не обличать почтенное семейство, а вылизывать вам задницы? В какой-то степени, — усмехнулся Дориан.       Взгляд Лэнса потемнел.       — В какой-то степени, — повторил он эхом, не добавив ничего от себя, и по спине Дориана снова прополз холодок.       Лэнс не срывался на крик, не хватал его за воротник рубашки, встряхивая и выплёвывая угрозы, но от его невозмутимого тона становилось в разы страшнее, чем от былых угроз, которыми Дориана засыпали другие люди.       — Нет.       — Это окончательный ответ?       — Он самый.       — Почему?       — Вы же сами сказали, что не стоит лишний раз связываться с Бауэрами. Я следую советам, которые вы мне любезно дали несколько минут назад.       — Как знаешь. Упрашивать тебя никто не станет, — сообщил Лэнс и направился к выходу, попутно прихватив со столика слегка потрёпанный журнал и очки для чтения; он притормозил у двери, обернулся на мгновение и задал совершенно не вязавшийся с остальными словами вопрос: — Тебе нравятся розы?       — Нет.       Лэнс улыбнулся, уничтожив недавнюю мысль Дориана о неумении делать это, и бросил короткое:       — Жаль.       Когда Дориан проснулся в следующий раз, роз в палате не было.        * * *       В наушниках на полной громкости звучал голос Мэнсона.       Не то чтобы Дориан был преданным фанатом, но именно песни в исполнении этого певца помогали ему прочистить мозги и собрать разрозненные мысли воедино.       Сейчас был один из таких моментов, когда чистка мыслей не нужна, а жизненно необходима.       Дориан потянулся и, не глядя на экран, поставил трек на паузу. Звук оборвался на середине.       Дориан сильнее сжал гаджет в ладони и ухмыльнулся, поражаясь самому себе.       Лишь теперь, когда музыка стихла, и в его сознание вновь ворвались звуки неспящего города, он понял, что уже приличное время стоит напротив цветочного магазина и смотрит туда, где днём стараются привлечь к себе внимание, демонстрируя сквозь стекло витрин свою неоспоримую красоту, пресловутые красные розы.       Цветы, которые Дориан ненавидел больше всего на свете.