Хроники Декстера

      Сохраняй спокойствие. Что бы ни случилось, сохраняй спокойствие в любой ситуации.       Примерно такие слова сейчас сказала бы ему мать, если бы однажды они не разругались на веки вечные.       А потом, проигнорируй он её проникновенную речь, подошла бы и ударила. Не веером и не по спине, а рукой. И по лицу. Сделала бы это с потрясающей силой, провоцируя появление звона в ушах и звёздочек перед глазами, а ещё — оставляя отпечаток ладони на щеке. Удар у неё был тяжёлый, она прекрасно об этом знала, но не собиралась делать поблажек для тех, кто по тем или иным причинам разочаровал её.       В некоторых моментах она не церемонилась, и это был как раз один из таких, наиболее подходящих, максимально показательных случаев. Миссис Маккензи умудрялась сохранять спокойствие почти всегда и везде.       Она могла ненавидеть, желать смерти, презирать.       Она могла симпатизировать, любить, а то и до умопомрачения обожать.       Но это вовсе не означало, что она будет реагировать на объекты своей любви и ненависти повышенным проявлением эмоций. Внешне она — в большинстве случаев — оставалась равнодушной и непоколебимой.       Именно эта тактика, в её представлении, была наиболее действенной. Какие бы страсти не бушевали за благополучным фасадом, никто из посторонних не должен увидеть искажённое яростью или, напротив, глупо-восторженное лицо.       Воспитанные люди не кричат, срывая голос, даже если им очень хочется это сделать.       Аристократы не знают, каково это — улыбаться во все тридцать два.       Они предпочитают холодную сдержанность, они отлично себя контролируют, не дают наблюдателям повода для активного обсуждения.       Временами Дориан откровенно завидовал матери и её способности — оставаться ледяной королевой всегда и везде, независимо от ситуации, в которой она находилась. Ему такой сдержанности порядком недоставало, а сегодня напряжение достигло кульминации.       Стараясь никому не попадаться на глаза, Дориан проскользнул в туалетную комнату, включил воду, набрал полную пригоршню и плеснул в лицо. Поднял глаза и встретился взглядом со своим отражением, взбудораженным, напряжённым, нервным и находящимся на грани бешенства.       Он поднял мокрую руку и провёл пальцем по зеркалу, выводя на нём несколько слов. Те самые, что неустанно повторял про себя, надеясь, что к концу спонтанного аутотренинга сумеет хотя бы немного оправиться от новости, принесённой на хвосте его персональной сорокой.       Фыркнул, перечеркнул и стёр.       Вообще-то новость назвать таковой получалось с большой натяжкой, она отдавала ароматом нафталина и была предсказуема — задолго до того — процентов на девяносто девять, не меньше.       Дориан предполагал, что так будет.       Предполагали все заинтересованные и внимательно наблюдающие за развитием событий личности.       И Лэнс.       И Джейк.       Однако понятия «предполагать» и «знать наверняка» порядком разнились. Если в первом случае были возможны манёвры, то во втором они автоматически отсекались, и мир представлялся исключительно в сером цвете, лишённом ярких красок.       Причиной сегодняшней повышенной нервозности стал очередной звонок Джейка и слова, прозвучавшие из его уст, словно приговор.       «Часть коллекции».       — Всё ровно так, как я и предполагал, — произнёс Хайсмит. — Мизерикорд, задействованный при покушении на Келси, числится за Бауэром. Приобретён на аукционе от его имени, несколько лет назад. Само собой, преступники готовились заранее. Подбор подходящего оружия — немаловажная часть этого плана, но приобретали его явно с другой целью и по иным причинам. Оно просто подошло к ситуации идеально, и они воспользовались подвернувшимся шансом. Сначала видео, потом скандал, появление в деле приметного оружия...       — Что ты хочешь этим сказать?       — То, что говорю. Кто-то отчаянно жаждет подставить Бауэра, и то, что его подставляют, видно невооружённым глазом. Хотя, он тоже хорош. Герой, — усмехнулся Хайсмит, что-то с громким хрустом разгрызая. — Уверенный в собственной невиновности, он, конечно, пренебрёг моим советом и на допрос явился в одиночестве, не позаботившись о возможной защите. Знаешь, скольких усилий мне стоило — вытащить его? Это сложно, когда человек сам себя самозабвенно топит, а ты вроде как должен радостно потирать руки и наслаждаться, но вместо этого тянешь его за волосы. Там один вопрос коварнее другого, а он отвечает поразительно двусмысленно, смотрит свысока и как будто насмехается над нами. Некоторые из моих коллег бросили бы его за решётку из принципа, чтобы проучить.       — Что такого он наговорил? — спросил Дориан, вытирая лицо куском бумажного полотенца и косясь на дверь.       — Обсуждение его коллекции и системы безопасности — самое топкое место. Один неверный шаг, и можно сказать свободе последнее «прощай». Никто, кроме него, не может открыть стеллажи, никто не знает кода...       — Код можно взломать, — сказал Дориан, комкая бумагу и швыряя её в мусорку.       — В верном направлении двигаешься, Декстер, но...       — Сигнализация.       — Точно.       — Её можно обойти. Тем не менее, если не ввести код, она обязательно сработает, а двери в хранилище будут заблокированы. Сотрудники службы безопасности получат уведомление о попытке ограбления. Вора обязательно поймают, он при всём желании не сумеет покинуть помещение, — самостоятельно достроил нужную логическую цепочку Дориан. — Вот как всё сложится.       Потянувшись, он оторвал второй кусок полотенца, смял его и отправил вслед за первым, представляя, будто сминает вовсе не бумагу, а декорации, старательно выстраиваемые вокруг него и Лэнса незнакомыми людьми.       Вариант с Юджином, выступающим в качестве единственного организатора спонтанных развлечений, был благополучно слит в канализацию. Келси сам оказался в числе жертв обстоятельств, и это как будто бы обеляло его. Не полностью. Частично. Но обеляло.       Конечно, можно было до последнего стоять на своём, утверждая, будто он сам это всё провернул, а потом, чтобы отвести от себя подозрения, ударил себя несколько раз кинжалом, но это выходило за рамки разумного, больше напоминая подтасовку фактов в попытках обелить истинных преступников.       Чушь несусветная.       — Ну вот, — согласился Джейк. — Ты всё прекрасно понимаешь. Если у него такая ошеломительная система защиты, обойти её никто не в состоянии, то и разброса кандидатур не наблюдается. Взять оттуда кинжал мог лишь сам Бауэр.       — Я бывал в этом хранилище пару раз, — признался Дориан, — потому представление о принципе работы знаю. Оно охраняется настолько хорошо, что попасть туда — задача повышенной сложности. Вторая задача сложности не меньшей — покинуть эту комнату незамеченным. А ещё на входе есть сканер отпечатков пальцев. Первый попавшийся человек не сможет туда проникнуть и не вынесет оружие просто потому, что ему захотелось проверить степень собственной удачливости.       — Сделаю вид, что не слышал этого, — хмыкнул Джейк.       — Почему?       — Чтобы не записать тебя в сообщники, а то и в организаторы преступления. Раз уж ты знаешь, как туда проникнуть...       — У меня мои руки, а сканер читает только отпечатки пальцев Лэнса.       — И тот, кто решил повесить оружие на него, об этом тоже наверняка знает.       — Да он, как я погляжу, вообще обо всём на свете знает, — произнёс Дориан, провожая взглядом очередной бумажный комок. — Мы снова возвращаемся на исходную позицию.       — В каком смысле?       — Кто может знать многие подробности о жизни Лэнса, если не его бывший любовник? Кто мог купить для него мизерикорд на анонимных торгах? Разумеется, приобреталась вещь вовсе не для убийства, а... Это мог быть красивый жест, попытка порадовать, подарок к какой-нибудь значимой дате или же без повода, просто так, стремление сделать свой вклад в развитие коллекции. Если задуматься, то можно обнаружить сотни причин. Я более чем уверен, что покупателем был Юджин. Уж не знаю, почему, но презент так и не попал в руки получателя. Возможно, Лэнс просто не оценил его и отказался брать, смертельно обидев дарителя. Или при расставании Юджин решил забрать своё, а Лэнс не воспротивился и удовлетворил просьбу, хотя, я ни разу не слышал от него о таких подарках. Основная коллекция собрана его покойным отцом, он покупает новые экземпляры крайне редко. Выбирает тщательно, а не хватается за каждый встречный. Он не гонится за количеством. Да и...       Дориан замолчал, вспоминая рассказ о пробитой руке и кровавых потёках на столешнице.       — И? — поторопил его Джейк.       — Лэнс не любит оружие. Во всяком случае, мизерикорды. Звучит странно, учитывая, что он их собирает, но он действительно не жалует колюще-режущие предметы. Я представляю его с пистолетом в руках. Запросто представляю, говоря откровенно, но ножи, кинжалы и иже с ними — не его стихия.       — Я знаю.       — Откуда?       — Он сам об этом сказал. Не пояснял, почему питает к ним антипатию, но по его глазам было видно, что он не лжёт.       — С каких пор полиция начала ориентироваться исключительно на мимику?       — Я не ориентировался исключительно на неё. Никто не ориентировался, но отметать важную составляющую тоже никто не станет. Мы фиксируем процесс допроса, ты знаешь. Как в аудио-формате, так и в видео. Специалисты, смотревшие запись допроса, вынесли такой вердикт. Он говорит правду.       — Среди них Нура?       — И она, — согласился Джейк.       — Понятно.       — Так говоришь, словно сомневаешься в её профессионализме, и сожалеешь, что мы не засунули Бауэра за решётку коллективными стараниями.       — Напротив. Я не сомневаюсь в ней ни секунды, поскольку в моей ситуации она разобралась, если не блестяще, то очень близко к данной характеристике. Насчёт решётки... Время, когда мне этого хотелось, осталось в далёком прошлом. Сейчас я боюсь этого больше всего на свете. Ты тоже знаешь.       — Год назад, под стакан неразбавленного виски и приставку, ты говорил совсем другое.       — Год назад я...       Дориан запнулся. Это снова входило в категорию «личного». Говорить о личном было не с руки.       Не стыдно, нет.       Просто не возникало желания и потребности — вываливать всё на собеседника, совершенно в откровениях о переломе личности не нуждавшегося.       — Был маленьким, глупым и не знал истинного значения слова «краш».       — Хайсмит, — предостерегающе произнёс Дориан.       — И этот человек удивлялся, когда я говорил, что готов предложить руку и сердце Синтии, спустя пару месяцев знакомства.       — Не помню, что говорил тогда и говорил ли вообще, но есть определённое убеждение, которое останется непоколебимым, несмотря ни на что.       — Это которое?       — То, которое гласит, что ты десяток лет назад перепутал полицейское управление с цирком, когда отправлялся на работу. Забрёл по ошибке в первое здание, хотя следовало бы во второе.       — А ты, оказывается, лестного мнения обо мне.       — Как о профессионале, несомненно. Даже о прежних промахах стараюсь не вспоминать. Я почти великодушная тварь.       — В любом случае, обвинения ему не предъявляли, — подвёл итог Джейк, поняв намёк и моментально посерьёзнев. — Его словам нашлось несколько подтверждений, и начальство сказало отпустить Бауэра. Благодарим за сотрудничество с управлением, ваша помощь неоценима. Всё в таком духе. Думаю, ты понимаешь.       — А он? — усмехнулся Дориан.       — Самовлюблённая сволочь не упустила возможности уколоть в ответ. Он поблагодарил за тёплый приём, за приятную беседу и уехал, не задерживаясь на чашечку чая.       — Готов поспорить, это было бы самое безумное чаепитие в вашей жизни, если бы состоялось. Но ты ведь и не предлагал ему чай.       — Готов с тобой согласиться и подписаться под каждым словом. А теперь извини, но у меня ещё полно головной боли, и я должен с ней разобраться в кратчайшие сроки.       — Кого?       — Работы, конечно, — заметил Джейк, после чего оборвал звонок, оставляя Дориана в тишине туалетной комнаты.       Дверь стукнула, пропуская внутрь кого-то из курьеров.       Дориан снова подставил ладонь под воду, провёл её по лицу и покинул помещение. Задерживаться здесь было довольно бессмысленно.       Часть коллекции.       Он снова мыслями возвращался к этим словам.       Часть коллекции.       Да без вмешательства Юджина не обошлось. Но действовал он не в одиночестве, у него были сообщники. И Дориан не сомневался: Келси может пролить немалое количество света на дело о смерти — сколь бы далёкими не казались эти люди друг от друга — Пандоры Спенсер.       Для Юджина, скорее всего, не является тайной, что за ключевые фигуры скрываются за инициалами Эл и Эф.       Он знает это.       Знает, несомненно.       Однако вряд ли захочет делиться своими познаниями с Дорианом. Скорее засмеётся и укажет на дверь, назвав сообщником убийцы.       Взявшись однажды блефовать, он будет делать это до конца.       Умная мысль, гласившая, что перед нанесением визита в лечебное заведение, следовало для начала позвонить и поинтересоваться состоянием Юджина, настигла Дориана поздно. Уже после того, как он проделал немалый путь и припарковал машину на больничной стоянке.       Он тяжело вздохнул, но всё равно решил попытать счастья. Вполне могло сложиться так, что Юджин уже не только пришёл в себя, но и активно принимал посетителей. На крайний случай, Дориан рассматривал другой вариант — разговор с представителями старшего поколения.       Конечно, если они находятся здесь.       Он понимал: его появление их вряд ли обрадует. Навскидку Дориан не припоминал ни одного случая, когда люди, попадавшие в затруднительные жизненные ситуации, приходили в восторг от появления на пути журналиста, желающего сунуть нос в их личные дела. Он бы нисколько не удивился, укажи ему на дверь. Будь он на их месте, поступил бы в точности так.       У них была масса причин послать его к чёртовой матери. Не просто послать, а показать дорогу, спустив с лестницы.       Вряд ли они приняли добровольное отлучение от сети и не слышали о появлении скандального видео. Даже если Мэриэнн и Колин действительно ничего не знали, их дети, наверняка не прошли мимо упоминания знакомой фамилии. Увидели, прочитали, рассказали родителям.       И понеслось дерьмо по трубам, запуская бурные обсуждения.       У Дориана была масса причин не прислушаться к грубому совету.       Быть циничным, беспринципным и равнодушным к чужим проблемам, напомнил он себе, поднимаясь на нужный этаж по лестнице.       Нарочно проигнорировал лифт, надеясь, что за время прогулки по многочисленным, будто бесконечным ступенькам, сумеет окончательно систематизировать полученные знания, сгенерировать подходящие вопросы и хотя бы попытается сохранить отношения с недавними знакомыми в нейтральном состоянии. Не опустится до оскорблений. Равнодушно, как и подобает мужчине, выросшему в аристократической семье, примет их оскорбления, если таковые последуют.       Цинизм.       Беспринципность.       Равнодушие.       Три кита, на которых держится его профессия, и о существовании которых он периодически благополучно забывал, а сегодня призывал снова вспомнить и проникнуться.       Три правила успешного журналиста, некогда привитые ему учителями, неоднократно опробованные на практике и — в конечном счёте — сделавшие из него того, кем он стал теперь. Не сказать, что он постоянно демонстрировал все три качества, характеризующие истинного профессионала, но время от времени приходилось включать их, забывая об этике и понимании.       В случае с Юджином следовать кодексу журналиста было проще простого, и муками совести Дориан не терзался.       Юджин сделал первый ход, выбрав себе ненадёжных союзников. Он поплатился за свою глупость, при этом попытался оболгать бывшего любовника и выставить его виновным во всех существующих бедах. Провернуть фокус удалось лишь наполовину — система дала сбой, закоротила и обратилась против того, кто попытался ввести её в эксплуатацию.       Дориан Юджину не сочувствовал.       Даже не потому, что эти сомнительные выкрутасы напрямую касались его жизни. Не потому, что они имели реальный шанс, — при неблагоприятном стечении обстоятельств, — нанести ощутимый удар по репутации Лэнса.       Больше потому, что жалость и сочувствие Дориан питал обычно к людям, погрязшим в проблемах не по собственной вине, а по воле обстоятельств.       Представляя и в деталях разбирая ситуацию Юджина, Дориан неоднократно приходил к выводу, что тот самостоятельно заварил всю кашу, но удержать её в определённых рамках не сумел. Когда она полезла через край, он банально упал на самое дно посуды, в которой готовил коронное блюдо, и захлебнулся, наглотавшись содержимого так, что полезло через уши.       Лестничные пролёты, представлявшиеся бесконечными в теории, на практике закончились достаточно быстро, и Дориан на мгновение об этом пожалел. Тут же одёрнул себя, признавая, что сожаление вызвано неготовностью к потенциальному скандалу, вероятность коего была выше среднего, а не чем-то другим.       Прижавшись к стене, он прихватил зубами краешек окровавленного лезвия.       Ещё одна дурная привычка, но родом не из подростковых лет, зато в полной мере присущая настоящему.       Почувствовал холод металла, выдохнул, вновь спрятал кулон под рубашку и, перебросив пиджак через плечо, решительно зашагал по больничному коридору.       Он не спрашивал у дамы, сидевшей за стойкой регистрации, номер палаты. Он без того знал, практически заучил наизусть, после того, как упоминание впервые промелькнуло в речи Джейка Хайсмита.       Разумеется, Джейк не солгал. Попасть в палату, где находился Юджин, было непросто. Она не напоминала проходной двор, куда может заглянуть каждый желающий, у входа стояла охрана. Дориан, заметив их, притормозил. Объясняться с телохранителями не было ни малейшего желания, тем более — после неприятной истории с дракой в клубе. Он не являлся её участником, но кредит доверия, выданный их с Лэнсом тандему, себя исчерпал, а сил на притворство и получение нового не было.       Первой из членов семьи Келси, кого Дориан заметил, была Мэриэнн. Она разговаривала с доктором. Стояла, сложив руки на груди, и внимательно смотрела на собеседника. Стоило почувствовать взгляд, направленный в её сторону, и Мэриэнн обернулась. Снова посмотрела на доктора, улыбнулась, кивнула и направилась к Дориану.       Дориан с предубеждением относился к больницам любого типа и ранга. Все они, независимо от своего статуса, вызывали противоречивые ассоциации, а общая атмосфера отлично укладывалась в одно слово. Она была тяжёлой, и временами тяжесть эта представлялась непомерной.       Развернуться и уйти. Проще всего. Легче.       Нелогично, но зато на душе спокойнее.       Трусливая мысль успела посетить Дориана неоднократно, однако он остался на месте.       — Вы с обвинениями, как Бауэр, или с попытками влезть под кожу, как другие журналисты? — спросила Мэриэнн вместо приветствия.       Она не постарела за несколько дней на десяток лет, как принято писать в книгах, но выглядела на порядок хуже, нежели во время белого бала. Уголки губ были трагически опущены, а под глазами залегли тёмные тени. Лицо отдавало бледностью, указывающей на недостаток сна, однако голос звучал твёрдо и решительно. Миссис Келси была готова дать отпор в любой момент, если возникнет потребность в защите интересов собственного сына.       — Смотря что подразумевать и понимать под попытками влезания под кожу, — ответил Дориан.       — Как хотите, так и понимайте. Журналисты несколько дней кряду осаждали больницу, пытаясь добиться от нас комментариев и проследить связь между двумя, наверняка вам известными событиями. Провокационное видео с участием Лэнса и той девчонки-музыканта, а следом — покушение на жизнь моего сына. Ваши коллеги — поразительно бестактные люди, готовые станцевать на костях ради появления материала, способного вызвать бурные дискуссии, на остальное им наплевать.       — А вы, Мэри, видите связь между двумя этими событиями? — спросил Дориан, набрасывая пиджак на плечи и пряча ладони в карманы брюк.       Мэриэнн слегка прищурилась и усмехнулась.       — Да. Вижу.       — О чём незамедлительно сообщили моим неприятным коллегам?       — Ни словом не обмолвилась в их присутствии, и на то есть особые причины, — пояснила Мэриэнн, бросая взгляд на наручные часы.       — Какие?       — Дориан, вы не откажетесь составить мне компанию?       — А?..       — Время обеда, а я сегодня ещё не завтракала. На первом этаже находится кафетерий, конечно, не чета тем заведениям, в которых я привыкла бывать, но... Я настолько голодна сейчас, что готова съесть всё, что угодно. Там мы можем и поговорить о ситуации, в которой оказались по вине... — начала она и запнулась; но быстро подобрала иную формулировку и закончила фразу, — некоторых обстоятельств.       — Хорошо, — кивнул Дориан, получая в ответ слабую улыбку.       Он не испытывал чувства голода, потому ограничился одной минеральной водой. Мэриэнн пила кофе и ела яблочный пирог, разделяя его вилкой на части. Делила на большие куски, а потому разделалась с десертом за считанные секунды.       — Что вы можете сказать о состоянии вашего сына? — спросил Дориан, когда на тарелке остались одни крошки, а Мэриэнн принялась за кофе.       Открутил пробку и сделал несколько неторопливых глотков.       — Он чувствует себя гораздо лучше, спасибо, — произнесла Мэриэнн, промакивая губы салфеткой. — Восстанавливает силы, много спит. Он пока слаб, потому я, да и его лечащий врач придерживаемся мнения, что в настоящее время ему лучше побыть в одиночестве и не волноваться лишний раз. Врагу не пожелаю того, что мне довелось пережить в крайние несколько дней, потому стараюсь оградить Юджина от чрезмерного внимания, направленного в его сторону. И от нервных потрясений. Радует то, что он стремительно идёт на поправку, и организм справился со стрессом на «ура». Подумать только, мой мальчик потерял почти полтора литра крови. У него был глубокий обморок. Его доставили сюда в холодном поту и всего в крови, похожего на восковую статую. Сейчас я вижу его таким в ночных кошмарах и готова плакать от счастья, замечая на щеках Юджина слабый румянец. Ещё немного, и его бы уже ничто не спасло.       — Вы разговаривали с ним?       — Несколько раз.       — Он не сказал, кто ударил его мизерикордом?       Мэриэнн покачала головой.       — Юджин давно не откровенничает со мной. Он большой мальчик и предпочитает самостоятельно разбираться в собственной жизни, родительские советы — не то, в чём он нуждается. Я не мучила его вопросами, он и без того наговорил много лишнего, когда очнулся в первый раз, не окончательно оправившись и вряд ли отдавая себе отчёт в сказанном. Понимаю, что рано или поздно полиция вытрясет из него признание, потому что подобные вещи не должны оставаться безнаказанными, здесь налицо — покушение на убийство, а не случайно дрогнувшая рука. Знаю, что так будет, но безумно боюсь наступления этого момента.       — Почему?       — Потому что одно признание неизбежно потянет за собой шлейф других откровений, а они... В общем, мне совсем не хочется, чтобы эти откровения прозвучали, но без них обойтись нереально. Наверное, я немало рискую, обсуждая это с истинной акулой пера, однажды едва не утопившей самих Бауэров, но хочу заранее предупредить: сделаю всё, чтобы Юджина не посчитали соучастником и не предъявили обвинения. Пусть он виноват, пусть он допустил ошибку, а за них принято расплачиваться. Пусть. Какими бы омерзительными ни были его поступки, я буду на его стороне. Я не допущу его попадания за решётку. Я сделаю всё от меня зависящее, чтобы этого не случилось, — Мэриэнн сжала виски пальцами и произнесла тихо: — Мой глупый-глупый мальчик. Что же ты натворил?       — Многое? — спросил Дориан.       — Как будто вы сами не знаете.       — Попытка обмануть меня, выставив Лэнса монстром, не идёт в общий счёт. Начинать следует с его попытки раздуть скандал вокруг видео с участием Пандоры, — произнёс Дориан, снова отпивая немного воды.       Он чувствовал, как горит на кончике чужого языка откровенное признание. Как старательно Мэриэнн сдерживается, чтобы не сказать это. Как однажды плотина не выдержит, и слова всё-таки прозвучат, расставляя все точки над i и обнажая страшную правду.       Мэриэнн молчала, но это давалось ей нелегко.       — Вы верите, что удары мизерикордом ему нанёс Лэнс? — спросил Дориан, вновь обращая на себя внимание и нарушая порядком затянувшуюся, давящую и неловкую паузу.       — Нет. Нет. Разумеется, нет. Правда в том, что Лэнс никогда ничего подобного не проворачивал. Они подрались, но оружие Лэнс не применял. Это знаете вы. Это знаю я. Это знает и Юджин. Разумнее было бы поддержать общую тенденцию и продолжать обвинять Лэнса из солидарности с сыном, но я не способна на подобную подлость. На самом деле, Лэнс никогда не был человеком, топившим моего сына и пытавшимся его уничтожить. Я наблюдала за их отношениями со стороны и не знаю многих тонкостей, но с уверенностью могу сказать, что Бауэр проявлял невероятное терпение. Выдержать характер Юджина способен далеко не каждый. Повлиять на него — тем более. А Лэнс надеялся избавить Юджина от определённой зависимости.       У него почти получилось.       На время Юджин забросил кокаин, взялся за ум и начал вести себя... Зрело, что ли. Сложно подобрать нужное определение, потому остановлюсь на зрелости. Стоило им расстаться, и он снова взялся за прошлое. Не последнюю роль в этом сыграло его постоянное окружение. Лэнс отучил, давние друзья и приятели снова приучили, — скривилась Мэриэнн, начиная передвигать тарелку по столешнице. — Когда мы пытались устроить Юджина в клинику, он закатил скандал, послал нас к чёрту, собрал вещи и ушёл из дома.       Думаю, для вас не является секретом, чем он занимается. Многие умудряются делать на клубной жизни большие деньги, при этом сами держатся на расстоянии от всех существующих соблазнов.       Юджин, увы, не из их числа.       Он не привык отказывать себе в чём-то, и нынешняя проблема — признаю, что это она, — тянется из детства. Он был нашим самым желанным, самым любимым ребёнком. Да, в этом не принято открыто признаваться, но мы были плохими родителями для Алана и Киры. Они служили для нас больше учебным материалом, и мы дарили им намного меньше любви. Тренировались перед тем, как решились завести наше солнышко. Мы делили детей на любимых и нелюбимых. Делали это осознанно, о чём нам не забывают постоянно напоминать каждый раз, когда Юджин откалывает очередной сомнительный номер.       Как это часто бывает, жизнь постаралась доказать нам, что мы сделали неправильный выбор и баловали совсем не того, кого следовало бы. Юджин ненавидит нас и не скрывает этого. Но я...       Скажите, Дориан, у вас хорошие отношения с родителями?       — Вы пользуетесь запрещённым приёмом, — усмехнулся Дориан. — Бьёте ниже пояса.       — То есть, отношения у вас плохие?       — По ряду причин мы не общаемся уже длительное время. Совсем. Даже по праздникам не созваниваемся, не говоря о чём-то большем.       — Дело в вашей ориентации?       — Вовсе нет. Это далеко не основной фактор. И если вы не возражаете, я предпочёл бы замять данную тему. В ней слишком много личного и трагического, чтобы мне захотелось делиться с посторонними историей своей жизни в подробностях.       — Хорошо. Как скажете.       — Спасибо за понимание, Мэри, — сдержанно ответил Дориан, ощутивший на себе все прелести нежеланного пристального внимания и сожалея, что не имеет возможности вылить содержимое бутылки себе на голову.       В качестве успокоительного средства.       — Я лишь хотела подчеркнуть, что, как любой любящий родитель, всегда буду на стороне своего ребёнка. Я никогда не откажусь от Юджина, сколько бы ошибок он не совершил и скольких бы людей не подставил. Мне наплевать на его промахи, порочащие связи, истерики, бесконечные капризы и вредные привычки. Я хочу, чтобы он был счастлив, потому что он заслуживает этого. Вот и всё. Остальное меня мало интересует.       — Слепая родительская любовь? — предположил Дориан.       — Да, — коротко ответила Мэриэнн. — Не стану отрицать. Она в самом ярком её проявлении. Многие считают, что Юджину с ранних лет недостаёт воспитания, и они правы, но я ничего не могу с собой поделать. Родителей, говорят, не выбирают. Детей, в общем-то, тоже.       — И что же ваша любовь отказывается замечать теперь? — спросил Дориан, начиная в мыслях обратный отсчёт и предвкушая, когда не выдержит его собеседница; когда уровень её откровенности превысит допустимые пределы.       — Юджин не просто пытался подставить одного человека. Он планировал отомстить одному, повесив на него определённое убийство, и, как вы понимаете, уничтожить второго. Впрочем, судьба — та ещё шутница, потому план обернулся против него самого. Не рой другому яму. Давняя истина. Срабатывает не всегда, но если уж вступает в дело, отдача получается колоссальная.       — Вы хотите сказать?.. — Дориан не договорил.       Он не удивился. Совсем. Разве что чуть-чуть. Что, по традиции, за полноценное удивление не считалось.       Не впал в прострацию, но подходящих слов не подобрал.       Мэриэнн скомкала салфетку, положила её на край тарелки и произнесла с такой невозмутимостью, словно высказывала мнение о недавно съеденном пироге и выпитом кофе, а не о чём-то ином:       — Вы всё правильно поняли. Я не сказала ничего другим журналистам, но вы имеете полное право знать эту сомнительную новость.       — С чего вдруг такие привилегии и особое отношение? Откровенничаете со мной только потому, что согласно планам вашего сына, приметный кинжал должен был оказаться в моей шее? — усмехнулся Дориан.       — Да, — незамедлительно ответила Мэриэнн. — Только поэтому.       Ещё одна история большого города, оказавшаяся в подшивке.       Ещё одна история, способная в дальнейшем найти отражение на страницах «Freedom & Justice», а пока лишь облечённая в слова и пересказываемая в немного мрачной гостиной, пахнущей хвоей. Под аккомпанемент капель дождя, льющего почти весь день, с редкими перерывами, и фортепианной музыки, звучащей на втором плане, словно фон, настраивающий на нужный лад.       История о странной любви, о столь же странной дружбе и мести, которая проснулась в одном, отдельно взятом человеке. История, в которой смешались сразу несколько линий, сразу несколько жизней, на первый взгляд, совершенно между собой несопоставимых, представляющихся лежащими в разных плоскостях, таких непохожих друг на друга. Две параллельные прямые, коим было суждено пересечься в пространстве.       Тривиальное начало. История о близнецах. Точнее, о двойняшках, непохожих друг на друга ни капли, но живущих по правилам жизни, присущим некоторым близнецам. Друг за друга горой. Всегда вместе, всегда рядом. Попугайчики-неразлучники, как их называли немногочисленные приятели и друзья, не подозревавшие насколько эти неразлучники, на самом деле, близки.       Эл и Эф.       Лэнс и Фрида Бауэры, старательно убеждала Дориана непосредственная участница любительского спектакля.       Эл и Эф.       Разумеется, эти двое носили другие имена, не имея ничего общего с представителями семьи Бауэр.       Эл и Эф.       То были первые буквы не имён — прозвищ, тянувшихся за обоими со времён школы. «L» от «Лаки» и «F» от «Фурия».       Парень из школьной команды по плаванью, практически не знающий поражений в данном виде спорта и вполне заслуженно получивший свою кличку.       Девушка из группы поддержки, прыгающая с помпонами на игровом поле во время перерывов. Бодрые кричалки, короткая юбка, горящие от восторга глаза и роскошная улыбка во все тридцать два зубы. В дополнение к милой, весьма обманчивой внешности — невыносимый характер, неоднократно дававший знать о себе за пределами игрового поля.       Двойняшки, не мыслившие жизни друг без друга, ненавидящие себя за это, пытавшиеся перебороть омерзительную зависимость, разорвать связь, возникшую между ними, но не сумевшие ничего с собой поделать. С годами они смирились, начали находить извращённое удовольствие в своих отношениях, перестали воспринимать болезненную тягу друг к другу, как наказание за неизвестные промахи. Он начал делать вид, что всё нормально, ничего необычного не происходит, она увидела в этом истинный путь, предначертанный судьбой. Рождённые в один день, с разницей всего в несколько минут — в его пользу — они были крепко-накрепко связаны не только кровью, но и самой жизнью.       Тем не менее, в их отношениях с завидным постоянством появлялся кто-то третий, претендующий на кого-то одного. И, до определённого момента, допускаемый в отношения. По разным причинам. Иногда, чтобы отвести подозрения и развеять слухи, иногда ради развлечения, потому что становилось не сказать, что скучно, но однообразно, а они хотели постоянных искр и не слишком-то задумывались о рамках приличия. Все ограничения они уже успели разломать самим фактом своего существования. И взаимодействия, которое у достопочтенных матерей семейств и благообразных отцов с паутиной седины в волосах, спровоцировало бы сердечный приступ. Они были просчётом, они были ошибкой в системе, они были единым целым и ради сохранения своей тайны готовы были пойти на любые жертвы. Правда, жертвовать предпочитали не собой, а теми, кто в тот или иной период жизни им помогал, был посвящён в самую страшную тайну, следовательно, представлял собой опасность.       Он тоже имел несчастье однажды побывать на игре в качестве зрителя и обратить внимание на девушку из группы поддержки. Но тогда он ещё не знал, что эта встреча подарит ему во всех смыслах острые ощущения. Временами — слишком острые, как лезвие мизерикорда, пробивающего плоть и пускающего фонтан крови.       Как сказали бы романтики, стрела амура пронзила его сердце острым кончиком, и в душе расцвела пышным цветом любовь.       Как сказал бы он сам: «Я запал на тебя, детка».       Она захлопнула бы двери шкафчика у него перед носом, одарила мастера великолепных признаний презрительным взглядом и удалилась восвояси, ничего не сказав. Она отправилась на поиски брата, с которым привыкла во всём и всегда советоваться. Не то чтобы не умела принимать решения самостоятельно, как раз наоборот, чаще в помощи нуждался её не слишком уверенный в себе и собственной правоте брат, просто это была их традиция, их кредо жизни.       Своеобразный принцип.       Брат выслушал рассказ и посетовал внимательнее присмотреться к поклоннику, поскольку тот был хорош во всех отношениях. Но, как ни крути, а самым привлекательным в образе поклонника была кредитная карточка, на которой никогда не заканчивались деньги. В свои восемнадцать он ездил по городу на роскошной машине, о которой эти двое могли лишь мечтать, облизываясь в стороне, одевался в фирменные вещи, которые, конечно, не носил ярлычками наружу, но одного взгляда хватало, чтобы оценить истинную стоимость, спускал за один вечер столько, сколько они тратили за месяц. Он стал для них источником благосостояния. И вполне понимал, что его используют, тем не менее, отношения не разрывал. Он принял их условия, они разыгрывали любовь, как партию в карты. У них была одна принцесса на двоих, они делили её между собой. Его появление в их жизни подарило им больше свободы. Отныне всюду и везде они появлялись втроём. Дуэт превратился в трио на целый год.       Его выпускной вечер состоялся на год раньше, чем у двойняшек, а потом он уехал. Тройственный союз развалился, не выдержав испытания временем и расстоянием.       Его звали Юджин Келси.       История его первой любви осталась приятным воспоминанием. Он думал, что не встретит больше ни её, ни его, но жизнь собрала колоду, заново раздала карты. Дама и её верный валет снова оказались рядом с королём. Их не накрыло тоской по былым временам, они не бросились в знакомые отношения, словно в омут с головой, но терять контакт друг с другом посчитали глупым расточительством.       Поразительно, насколько тесным может оказаться огромный мир. Несколько миллиардов людей... Из них в Нью-Йорке — восемь миллионов, а если приплюсовать обитателей агломерации, получатся все двадцать. Кто бы мог подумать, что однажды в одном месте пересечётся столько непохожих друг на друга людей.       Расклад, будто в голливудском фильме про красивую жизнь. Действующие лица, как на подбор. Миллиардер, ставший объектом бешеной страсти со стороны девушки, старательно изображающей невинность и живое воплощение скромности перед родственниками, но не привыкшей в чём-то себе отказывать. Та самая девушка, бросающаяся обвинениями в деда, растирающая по лицу вульгарную помаду вперемешку со слезами и ненавидящая мир за то, что ей не позволили осуществить мечту. Есть утешитель, которого она вообще-то презирает, а потому не в состоянии представить, что однажды начнёт волочиться за ним хвостом, наплевав на былое увлечение, оказавшееся мимолётным и скоротечным. Есть, по-прежнему умирающая от ревности и не желающая делить своё ни с кем из посторонних Эф. Есть удачливый делец, зарабатывающий себе на жизнь тем, что он любит больше всего. Тусовки, развлечения, вечный праздник жизни. Есть один пронырливый корреспондент, ведущий постоянную рубрику на страницах популярного журнала, специализирующегося на криминальной тематике, внезапно занявший место рядом с первой фигурой, стоящей на шахматной доске. Или картой, лежащей в колоде. Второе, пожалуй, ближе к истине.       Представить их на одном игровом поле не так-то просто, но возможно.       Однажды большая игра начнётся, и люди, похожие на карты, из которых построили домик, начнут падать, цепляясь друг за друга. Выстоят лишь самые сильные. Кто-то покинет игру в самом начале. Кто-то — за пару секунд до финала, кто-то — после того, как финишная черта будет пересечена.       Победители пойдут вперёд, побеждённые...       В душах этих людей будут жить разные чувства.       Отвергнутая миллиардером девушка проникнется неведомыми прежде чувствами к своему утешителю. Его сестра возненавидит соперницу, поражающую силой своей одержимости, направленной на того, кто принадлежит Эф, — ей одной! — по праву крови. И однажды она захочет избавиться от надоедливого лишнего элемента, наплевав на то, что именно он обеспечивает им относительно красивую жизнь, тратя свои средства, точнее, средства родителей, как когда-то делал Юджин.       Разумеется, Эф нравилось, когда рядом было двое мужчин, когда ей доставалось внимание обоих.       Вынести постоянно крутящуюся рядом женщину получалось с огромным трудом.       Она и не старалась, по сути.       Сказать бы наивной влюблённой, берегись Фурии. Берегись её разрушительной силы, деточка. Беги, бросай, рви эти отношения, пока трагедии можно было избежать. Всё равно ваши эксперименты ничем хорошим не закончатся.       Но уже поздно и ничего не изменить.       Пандора искренне верила в способность своего любовника принимать стратегические решения и разрешать конфликты. А он был всего лишь безвольным приложением к своей сестре, крутившей и помыкавшей им по собственному усмотрению.       Однажды случилось то, чего Фурия не ожидала. Счастливчик, послушный щеночек, обожавший и превозносивший её с ранних лет, решил разорвать порочную связь.       Не ради Пандоры. Её он не любил, он ею пользовался, о чём неоднократно говорил.       Просто потому, что в его жизни случилось переосмысление.       Просто потому, что пресытился отношениями подобного типа, нарушение запретов, коим они занимались на протяжении стольких лет, перестало его интересовать.       Он иначе посмотрел на ситуацию, увидел всё в ином свете и вернулся на много лет назад. Он снова терзался муками совести и ненавидел положение, в котором они находились. Ненавидел себя. Ненавидел своих девушек. Ненавидел всё то, чем прежде наслаждался. С его глаз упала пелена, он прозрел после длительного периода блуждания в темноте.       Он сказал и в тот раз, что дело не в Пандоре, но ему никто не поверил. Всё из-за девицы с нелепым именем, подумала Эф.       И решила устроить той казнь.       Действовать в одиночестве, несмотря на браваду и уверенность в собственной поразительной удачливости, не решилась. Она заручилась поддержкой того, кто однажды уже терял от неё голову. Того, кто, в отличие от брата, никогда не предавал. Бывший поклонник, а ныне — жилетка и отличный друг согласился. У него были свои мотивы и свои планы. Давние счёты с человеком, оставившим его и посмевшим завести новые отношения, а не валяться в ногах и умолять о возвращении в семью.       Возможно, будь их разум чище, времени больше, а ненависть не столь сильной, они бы придумали иной, идеальный план.       Но всё сложилось ровно так, как сложилось.       Они встретились, обсудили детали, расстановка сил показалась им оптимальной, и они начали претворять задуманное в жизнь. Об одном они забыли. Их мозги — это их мозги. Не все люди мыслят по единому стандарту, не все журналисты бросаются на подброшенные им слухи и сплетни, словно голодные собаки на кусок мяса, не все враги остаются таковыми до конца дней своих, не все люди до конца жизни продолжают пестовать старые обиды и не отказываются от мести.       План прост. Сыграть на данных чужой биографии. Посеять сомнения, подкинуть пищу для размышления, представить многочисленные доказательства чужой вины, чтобы нарастало, подобно снежному кому. Дождаться появления публикации и пустить в ход оружие, припасённое для особых случаев. Коллекционный кинжал, некогда приобретённый в подарок, но так и не вручённый потенциальному владельцу.       Каждая собака знает, что Лэнс Бауэр бережно оберегает собственную репутацию. Каждая собака подтвердит, что у него есть в наличии коллекция колюще-режущих предметов, и этот мизерикорд отлично в неё вписывается. Убить, конечно, придётся самостоятельно, чтобы проконтролировать ситуацию и быть уверенными на сто процентов, что всё удалось и сложилось наилучшим образом, но...       Юджин думает об этом, сидя в кабинете. Он внимательно разглядывает сокровище, которым обладает, ещё не зная, какая судьба ожидает его самого. И не догадываясь о том, что несколько часов спустя эта сталь напьётся его крови.       Информация в руках умелого интригана — непревзойдённое оружие.       Информация, находящаяся в распоряжении озлобленных дилетантов — бомба замедленного действия, которая может взорваться в любой момент.       Даже в тех самых руках, что держат её перед броском.       Двигаясь шаг за шагом к исполнению задуманного, они совершают ошибки, самая крупная из которых — спонтанное появление — раньше срока — смонтированного видео в сети. Устав от пустых обещаний Юджина, от бестолковых, не увенчавшихся успехом попыток — добиться появления статей обличительного характера, Эф делает первый ход. За ходом следует скандал Юджина с бывшим любовником, а за скандалом — ещё одна встреча. Келси звонит своей сообщнице, и она приезжает по первому зову. Появление таинственной незнакомки через чёрный ход, ссора, взаимные обвинения, мизерикорд, удачно оказавшийся под рукой, и исчезновение привычным путём. Вообще-то так задумывалось с самого начала. Свидетеля следовало убрать, чтобы не мешался под ногами и не представлял опасности в дальнейшем. Многие знания — многие беды, а Юджин знал слишком много, чтобы продолжать безнаказанно ходить по земле. Так думала Эф, а он витал в облаках и не замечал, как леди готовит ему билет в один конец.       Спасение в случайностях.       Той, что заставила сотрудника клуба заглянуть в кабинет начальства.       И той, что наделила хладнокровную девушку не самым точным в мире ударом.       Ключи в рассказах любящих матерей, посчитавших необходимым поставить потенциальную жертву в известность.       И в откровенных дневниках, о существовании которых заговорщики не догадываются.       Залог поражения в излишней самоуверенности.       Эл и Эф — ещё одни Ромео и Джульетта современности.       Вместо яда и кинжала — пистолет и верёвка.       События, развивающиеся с ураганной скоростью.       Когда девушку заковали в наручники, её брат — и возлюбленный — пытался взять вину на себя. Она заявила со злостью в голосе, что такой слизняк, как он, не выживет в тюрьме, и послала его с его благородством ко всем чертям.       Он поехал домой и застрелился, вытащив из тайника отцовский пистолет.       Она, узнав об этом, повесилась в следственном изоляторе, хотя до того вела себя надменно и насмехалась над сотрудниками полиции. Всего одна фраза сбила с её спесь, заставила краски отхлынуть от лица, стёрла улыбку, словно мокрая тряпка полоску грязи на полу.       Последний из их тройки, оставшийся в живых, следует наказам матери и семейных юристов, пытается доказать, что не принимал активного участия, лишь наблюдал и пытался остановить, но его не послушали.       Его имя всем уже известно.       Их имена — Адам и Сиенна Шериданы...       Дориан подумал: будь его воля, он переиначил бы любимое высказывание двойняшек и написал на их могилах «Связаны кровью и самой смертью».       Но кто его спрашивал?       И кто интересовался его мнением?       Сотрясание воздуха, не более.       Промелькнуло мимолётно. Тут же исчезло. Не имело значения.       — Иногда убийцы действительно приходят на кладбище, чтобы посмотреть, как их жертв отправляют в последний путь, — произнёс Дориан, осторожно опустив чашку на столик и глядя на своего собеседника.       За окном шелестел дождь, и, кажется, вовсе не планировал прекращаться. Он то припускал сильнее, то ослабевал, но не уходил окончательно. Звуки медитативной клавишной музыки были всего-навсего игрой воображения. Иллюзией на фоне наблюдения. Рояль стоял в соседней зале, и Дориану открывался отличный обзор.       Глядя на него, периодически цепляясь взглядом, Дориан вспоминал саундтрек кинофильма «Девушка из Дании». Он не знал, почему именно этот фильм. Он не был поклонником актёрского таланта Алисии Викандер, не восторгался талантом её партнёра по фильму, но пару инструментальных треков, вошедших в официальный саундтрек, слышал. И сейчас они всплывали в памяти.       Говорящие названия.       Агрессия. Шизофрения.       Что-то тревожное, печальное, навевающее бесконечную тоску, усиливающее ощущение безумного одиночества, спровоцированное паршивой погодой и не менее омерзительными по своему содержанию разговорами.       — Статистика утверждает, что такое бывает довольно часто. Далеко не каждый решится не только прийти, но и обвинить в этом другого человека, — заметил Эдвард.       — Да. С таким я встречаюсь впервые, — согласился Дориан. — И...       — Что же?       — Простите за то, что я вам сегодня рассказал.       — Пожалуй, я тоже встречаюсь кое с чем впервые, — произнёс Эдвард, покрутив в руках чайную чашку.       — С чем?       — Впервые журналист извиняется передо мной за обнародование достоверной информации, а не за лживый пасквиль. Обычно всё происходит ровно наоборот.       — И всё-таки...       — Вам не за что извиняться, Дориан. Я хотел знать правду. Я её получил. Какая бы она ни была, мне стало легче. За это я вам действительно благодарен.       * * *       Если бы люди не были такими, какие они есть, мир стал бы в разы светлее и счастливее.       Если бы люди не были такими, какие они есть, постоянный корреспондент ежемесячного издания «Freedom & Justice» Дориан Декстер остался бы без работы. И думал о том, что самые страшные проявления человеческой натуры, с которыми неоднократно приходилось сталкиваться в ходе расследований, приснились ему в кошмарах, спровоцированных богатым воображением. Или неумеренным потреблением алкоголя. Или ещё какими-нибудь причинами, которые можно было обнаружить при внимательном, пристальном наблюдении, но которые пока не приходили на ум.       Но время шло, он, переехавший сюда когда-то и сомневавшийся, что действительно сумеет найти своё место в этом сумасшедшем ритме большого яблока, жил в Нью-Йорке десятый год, а люди практически не менялись. Они оставались такими же, как прежде. Не все, разумеется. Далеко не все. Они не копировали друг друга в плане характеров, не были клонами, не совершали преступления по единому сценарию и на фоне схожих причин. Встречались не только те, после общения с кем хотелось немедленно встать под душ или погрузиться в полную ванну, отмываясь от безумной черноты. Были экземпляры, с которыми Дориан сразу находил общий язык, поддерживал приятельские отношения и, в целом, считал их приятными людьми.       Раз люди были прежними, то и работа у него тоже была. Не самая прибыльная, не самая спокойная, но всё ещё любимая.       Нашлось в его жизни и место для того, кто не вписался ни в первую, ни во вторую категорию.       Для того, кто не был ни приятелем, ни врагом.       Для того, кто...       «Сегодня».       «Как многозначительно и доходчиво. Почти как в случае с тем письмом, содержащим даты гран-при».       «Особенный день».       «Сегодня, Бауэр. Именно сегодня. Я помню. Всё началось ровно год назад. В этот самый день».       «Помнишь, с чего?».       «Такое сложно позабыть, знаешь ли. С внезапного звонка заболевшего Фреда, разливавшего сопли ручьём, с его просьбы о помощи. С неожиданной замены на интервью, с невероятного удивления, спровоцированного осознанием, что ты меня, оказывается, помнишь, с неосознанной оговорки, рассуждений вслух и с замечания об удачливой твари, которая умудрилась собрать определённую платформу в нужное время».       «Ты был неподражаем, Декстер».       «Ты со своей прелюдией, в общем-то, тоже... Той самой, которая затянулась».       «Кажется, в тот раз тебя это замечание смутило и задело».       «Кажется, ты не увидел в своих словах ничего примечательного и не посчитал их чрезмерно вызывающими. Кроме того, совершенно не возражал бы, стань они реальностью и перейди в настоящую прелюдию. Не только на словах».       «Тебе не кажется. Я бы не возражал. Я бы обеими руками поддержал это начинание и, возможно, если бы ты согласился тогда на экскурсию...».       «Не обольщайся. Тогда бы ничего не сложилось».       «Как знать».       «Самовлюблённый ублюдок».       Отправив последнее сообщение, Дориан спрятал телефон в карман и вышел из машины.       За прошедший год он множество раз видел этот особняк, расположенный рядом с Центральным парком, неоднократно ночевал здесь, но всё равно продолжал воспринимать его, как часть чужой, а не своей собственной истории.       Сегодня, именно сегодня, в столь знаменательный день, он стоял тут, перед этим домом, сжимая в ладони ручки дорожной сумки, забитой вещами настолько, что молния едва застегнулась.       Это была последняя партия вещей, перекочевавших на новое место жительства, к которому ему следовало привыкать, постепенно примиряясь с мыслью о том, что это теперь не только дом Лэнса, но и его дом тоже.       Надеясь, что отвечая на предложение о переезде согласием, он не совершил самую большую ошибку в жизни и не потерял свободу окончательно.       Надеясь, что идея с подписанием нового контракта, реализованная за несколько дней до наступления памятного дня, не так уж безумна.       Надеясь, что личные хроники Декстера будут куда счастливее тех, что получают отражение на страницах родного издания, и оба эти направления, лежащие в разных плоскостях, никогда не пересекутся.       Дверь отворилась, и Дориан подумал, что сейчас навстречу ему выйдет дворецкий, но на пороге стоял Лэнс. Собственной персоной. В накинутом на плечи пальто, ещё не стянувший перчатки для вождения, и наверняка только-только недавно вернувшийся домой. В его расписании на сегодня значились важные переговоры. Либо он разделался с ними раньше срока, либо перенёс, чтобы оказаться в особняке в момент появления Дориана.       — Добро пожаловать домой, — произнёс Лэнс, спускаясь по ступенькам, подходя максимально близко и осторожно проводя тыльной стороной ладони по щеке Дориана. — И спасибо, что согласился.       От сочетания этих слов и жеста стало немного не по себе. Дориан давным-давно не слышал подобного, да и, говоря откровенно, возвращаясь по вечерам в свою квартиру, не ощущал никаких эмоций. А сейчас его пробрало. Всего лишь три слова, таких простых и даже не о любви. Точнее, о ней, но не в привычном формате. Однако... Для него не было ничего ценнее.       — Я не мог отказаться, — отозвался Дориан, чувствуя как с поистине оглушительным треском внутри него ломается многолетняя ледяная корка, и оттого становится страшно, но приятно; слишком приятно, чтобы отказаться от этого ощущения. — Просто не мог. Потому что...       Он запнулся, с трудом сглотнул.       — Потому что, — эхом повторил Лэнс, неотрывно глядя ему в глаза.       Это было поражение. Полная, безоговорочная капитуляция перед обстоятельствами. В то же время — победа над Мэдом и его кошмарным наследием. Такая же безоговорочная и сокрушительная.       — Потому что мой дом там, где ты.