#22. Чёрно-белое кино
28 декабря 2017 г., 13:08
Мутно-кровавые сны, навеянные чтением дневника и кинолентой сомнительного качества, изученной перед сном, посещали его в эту ночь. Они были вязкими, липкими, муторными.
Не приносили облегчения — мучили сильнее.
В кошмарах, затянутых алой пеленой и неотделимых от неё, тесно переплетались между собой прошлое и настоящее, собственные переживания и кадры из увиденного фильма, предложенного неизвестным к обязательному просмотру.
Дориан, вернувшись из Лос-Анджелеса, обнаружил диск на полу, перед дверью квартиры.
Кажется, каждый второй считал своим долгом нанести визит в его отсутствие, прихватив что-нибудь и оставив этот презент на пороге. Начало традиции положил Йен Бергстрем, оставивший там неоконченную рукопись и письменное обращение к несостоявшемуся напарнику.
Кто выступал в роли дарителя на этот раз, так и осталось загадкой.
Дориан имел о его личности смутное представление.
Ни подробных, обстоятельных писем, ни коротких записок, нацарапанных наспех, ни отпечатанных на компьютере посланий.
Небольшой бумажный конверт, перехваченный синей подарочной лентой, украшенный кокетливым бантиком. И его, Дориана, фамилия — печатными буквами на белой бумаге.
Голова и без того шла кругом после чтения дневника — все шесть часов перелёта из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк Дориан провёл в мире чужих пороков, реализованных и оставленных на потом сексуальных фантазий, кривых рисунков на полях — временами диковинные узоры, а временами — уродливые искривлённые лица, наталкивающие на мысль о фильмах ужасов. Читая, он путешествовал в мире галлюцинаций, страданий и безумной ненависти, которой сквозила каждая буква записей, повествующих не об обожаемом Эл, а о неведомой и недосягаемой Эф.
Шесть долгих и невероятно изматывающих часов, проведённых в мире Пандоры Спенсер, напоминавшем тёмный лес из детских кошмаров. Тот самый, где растут кровожадные деревья, хватающие нерасторопных путников за ноги, за руки и желающие отобедать свежей плотью. Мир, напоминавший тёмную воду, отчего-то невероятно загустевшую и постепенно засасывающую любого, кто в неё сунется, подобно болоту.
На первых порах Дориан делал осторожные шаги, стараясь держаться на расстоянии и наблюдать за всем со стороны, но чем дальше продвигался, тем сложнее становилось выдерживать дистанцию.
Он зажмурился и прыгнул.
Вода тщательно подобранных и зафиксированных на бумаге слов приняла его в себя, чернота мешала дышать полной грудью, он задыхался в этом мире, но, несмотря на дискомфорт, ему было иррационально приятно. Наверное, потому, что Дориан, погрузившись в тёмный мир, с каждой прочитанной страницей сильнее убеждался: этот дневник не имеет никакого отношения к Эл и Эф, играющим не последнюю роль в его собственной жизни.
Его старательно подводили к мысли, что за преступлением стоят Лэнс и Фрида Бауэры, что именно они связаны между собой не только родственной любовью. Но, читая откровения Пандоры, Дориан неизменно приходил к выводу: страсти, бушующие в жизни девочки-беды совсем иного уровня. Они полны юношеского максимализма, они целиком и полностью состоят из эмоций, они никак не состыковываются с характерами, что за год близкого общения открылись ему.
Сумасбродная Эф, пытающаяся быть утончённой дамой, а, на деле, просто капризная, взбалмошная девчонка, и рядом не стояла с Фридой.
Пытающийся играть в состоявшегося доминанта Эл, имеющий смутное представление о реальных отношениях подобного типа. Либо хорошо разбирающийся в вопросе, но нарочно игнорирующий общие правила и положения. Как будто намеренно унижающий своими словами и поступками девушку, имевшую неосторожность — проникнуться к нему сильными чувствами.
Эл был всего-навсего жалкой пародией на Лэнса, а не его альтер-эго.
Отчего так получилось, что Пандора на фоне мыслей об этом человеке потеряла покой и сон, Дориан по завершении чтения не понял. Неизвестный Эл представлялся ему не слишком-то зрелым человеком, противоречащим самому себе, слабохарактерным и бесконечно избалованным, как вниманием со стороны других девиц, так и в принципе. Мечтавшим о мире, лежащем в его кармане. На ладони. Или у ног. Другое дело, что возможности его не всегда совпадали с желаниями, и в этом плане Пандора была отличным вариантом.
Удобным. На всё согласным. В том числе — помогать своему любовнику материально.
Родители не отказывали ей в средствах и не контролировали расходы, не требовали отчёта о каждом потраченном центе — фактически она оплачивала все сомнительные и не очень развлечения. Свои. И своего балласта.
Этот штрих окончательно раздробил на тысячи мельчайших кусочков цельную теорию о властном любовнике-миллиардере, старательно вылепливающем из податливого материала, некогда бывшего жизнерадостной девушкой, послушного домашнего зверька.
Представить Лэнса, выпрашивающего у юной подружки деньги, было нереально. Весьма забавно. Почти смешно.
Бауэр мог запросто купить всё, чем владели Спенсеры. И их самих — тоже. С потрохами. Дважды. Трижды. Четырежды. Да хоть сотню раз. Спенсеры были богаты, но не настолько, чтобы Лэнс рядом с ними почувствовал себя нищим и начал просить подаяние, забирая у влюблённой дурочки деньги, отсыпанные щедрыми родителями на конфетки и разного рода безделушки.
Представить его в кровати с двумя девушками было столь же сложно. Мозги начинало переклинивать ещё на двух, когда доходило до слова «девушки» в них вовсе происходил взрыв.
Дориан, в отличие от Хлои, находившей подобное верхом распущенности и бесконечно возмущавшейся чужими похождениями, воспринимал откровения Пандоры не столь остро.
Он пробовал секс на троих и совсем не удивился, узнав, что Лэнс тоже принимал участие в схожем эксперименте. Признание не стало открытием и не поразило до глубины души, заставив возмутиться и оскорбиться, выставив себя идиотом, не замечающим бревна в собственном глазу, но зато пеняющим окружающим за пылинки.
То, что Лэнс практиковал гэнг-бэнг хотя бы раз, было очевидно, почти предсказуемо, как и то, что никто из участников тех событий не представлял для Лэнса минимальной, не заикаясь уже о максимальной, ценности. Просто случайные люди, появившиеся на миг, а на следующее утро исчезнувшие из его жизни.
К тем, кем Лэнс по-настоящему дорожил, либо к кому испытывал более-менее сильные чувства, отношение было иным, и ни о каких третьих сторонах в постели речи не заходило.
Серьёзные отношения не терпели вмешательства посторонних.
Ради разнообразия, ради избавления от скуки, ради ещё каких-нибудь призрачных целей... Причина поступка могла быть любой. Результат всегда оставался единым. Лэнс не принял бы этого. И не загорелся желанием — присоединиться.
— С большей вероятностью, я захочу свернуть шею тому, кто прикасается к моему постоянному любовнику, — произнёс он вполне обыденным тоном, откладывая газету и доливая себе ещё немного апельсинового сока. — Высока вероятность, что не просто захочу, а сделаю это, если любовник мне, на самом деле, дорог. Не понимай дословно, смерть — это та грань, которую переходить нежелательно, но воспоминания обо мне у того рискового человека останутся незабываемые. Не в лучшем значении данного выражения.
— А что сделаешь непосредственно со своим неверным любовником? — спросил Дориан, отрываясь от созерцания содержимого стакана и замирая в картинной позе.
Голова немного наклонена набок, пальцы, касаются воротничка рубашки, слегка забираясь под него, но не оттягивая в сторону. Поддразнивание, но не прямое замечание в лоб. Своеобразная игра, полностью состоящая из еле уловимых знаков.
— Зависит как раз от того, насколько мне дорог любовник.
— И много вариантов?
— Не сказал бы, что перечень блещет разнообразием, — признался Лэнс. — В любом случае, я не из тех, кто спокойно смотрит сквозь пальцы на измены и превращение общей постели в проходной двор.
— Тиран?
— Собственник. Тот, кто спит со мной, не может принадлежать кому-то ещё, и это не обсуждается.
— Всё настолько серьёзно?
— Более чем.
— Звучит довольно пугающе, не находишь?
— Я ведь предупреждал заранее и, естественно, не шутил, говоря, что бесследно это не пройдёт, — сказал Лэнс, и голос его стал практически ледяным.
— Юджин изменял тебе?
— Случалось время от времени. Моногамия — не его стезя. Ему обязательно нужен был кто-то ещё, не только я. Чтобы всё внимание было направлено на него, а он упивался этим и чувствовал себя центром мира. Пару раз он заводил разговор о своих желаниях, выдвигая разные варианты. «Для полного счастья нам не хватает ещё одного человека в кровати. Нет? Ты против третьего, Лэнс? Не хочешь мальчика, давай позовём девочку. Пол не имеет значения, просто мне хочется чего-то другого, не только тебя», — сказал Лэнс, на последних фразах передразнивая Юджина.
Ответил, правда, не сразу.
В самом начале взял паузу на размышления.
Тема была неприятна, но он, вопреки своим желаниям, не торопился затыкать Дориану рот и говорить, что это не его дело. В конце концов, прежде на него самого накатывало нечто схожее по настроению, когда он начинал самозабвенно копаться в прошлом Дориана, расспрашивая обо всём и обо всех, кто был до него.
Дориан достойно выдерживал анкетирование, отвечая на все вопросы. И считал, что тоже имеет право знать больше о прошлых отношениях Лэнса. Честный обмен. Откровенность за откровенность. Если он распахивает душу и начинает перетряхивать воспоминания о прошлом, пусть Лэнс сделает то же самое, а не практикует одностороннюю игру в «вопрос-ответ».
— А ты?
— Что?
— Как отреагировал на эти номера?
— Я не звал ни мальчиков, ни девочек, но он жив, здоров и счастлив. Разве это ни о чём не говорит?
— Говорит. Например, о том, что тебе было наплевать на него.
— Под конец отношений — да. Я ведь отмечал неоднократно, что устал от него. Но усталость не появляется на пустом месте. У каждого человека есть свой резерв терпения, что-то, напоминающее батарейку. Заканчивается запас терпения, батарейка отправляется на помойку. А вместе с ней — человек, с которым она была связана. Я не хочу трясти грязным бельём и пытаться выставлять Келси в плохом свете, при этом оправдывая себя и стараясь стать в твоих глазах жертвой обстоятельств. Я примерно представлял, на что иду, когда он появился передо мной и предложил провести ночь вместе. Моя ошибка заключалась лишь в том, что я надеялся перевоспитать его с течением времени и однажды заточить под себя. Но порошок и многообразие были ему дороже постоянных отношений. Хочешь знать, приходилось ли мне убивать ради него? Нет. Не приходилось. Даже мысли такой не возникало. Однако глупо отрицать: насилие было частью нашей общей истории. Направлено оно было, в основном, друг на друга, а не на третьих участников наших постельных драм. Мы дрались постоянно. А когда не дрались, скандалили до сорванного горла и болезненных хрипов.
— Моральное и эмоциональное насилие с его стороны. Физическое — с твоей, — задумчиво протянул Дориан.
— Можно и так сказать, — согласился Лэнс. — Впрочем... У него не так хорошо поставлен удар, но зато цепляться в волосы и оставлять царапины на лице и шее — одна из отличительных особенностей. Если вовремя не перехватить его за руки, он может исполосовать противника только так. Почему тебя вдруг заинтересовала моя жизнь с Юджином? Не помню, чтобы ты прежде проявлял к ней столько внимания.
Выбор был небольшим. Сказать правду, солгать, придумав отговорку, попытаться скомбинировать одно с другим.
— Меня старались предостеречь от отношений с тобой, — произнёс Дориан. — Советовали бежать, пока не поздно. Он советовал, приводя себя в пример. Вот я и пытаюсь понять, насколько совпадут наши с ним истории, если однажды...
— Они не совпадут вообще.
— Ты не простишь мне измену?
— А у тебя возникали идеи об этом?
— Ни единой, — покачал головой Дориан, окончательно распуская ленту галстука и проводя пальцами по чёрному шёлку. — Быть может, ему и требовалось разнообразие, но я по-прежнему не представляю, чего вообще может не хватать твоему любовнику.
— И не нужно об этом думать, — сказал Лэнс, поднимаясь из-за стола и приближаясь к Дориану.
Он не сказал больше ничего. Подошёл вплотную. Потянул за руку, заставляя выпрямиться в полный рост, и прижался к губам, сминая их, напористо целуя, причиняя своими действиями дозированную, как будто с точностью до сотых просчитанную, идеальную боль. Не ту, от которой хочется кричать, но ту, что служит своеобразной приправой к общему блюду.
Одна его ладонь крепко удерживала Дориана за волосы на затылке, вторая — расстёгивала рубашку, забираясь под неё и поглаживая горячую кожу.
В голове промелькнула мысль, что очередному набору тарелок и чашек не жить. Уже через пару мгновений Лэнс схватит угол скатерти, рванёт на себя, и вся фарфоровая жизнь оборвётся за считанные секунды, превратившись в осколки.
Посуда уцелела.
На полу оказался Дориан, распластанный по нему, к нему же прижатый. Лэнс крепко перехватил его запястья, сдавливая их, не позволяя вырваться. Каждый раз, когда Дориан пытался это сделать, хватка усиливалась.
Осознав происходящее, Дориан усмехнулся.
Тотальный контроль, полное подчинение — побочный эффект не самого приятного на свете разговора, сопровождающегося воспоминаниями о прошлом, проекцией его на настоящее, заменой одного образа другим.
Он нисколько не походил на Юджина. Он был совсем другим. И в плане поведения повседневного. И того, что в постели.
Однако странные двусмысленные вопросы способствовали пробуждению ревности. Той самой, бешеной, о которой с уверенностью говорил Юджин. Той, что проявлялась в каждом жесте и читалась на дне потемневших глаз, чей взгляд наталкивал на мысли о лезвиях, пронизывающих насквозь, опасных, но притягательных. Заставляющих, несмотря на множество факторов, указывающих, что игры с огнём — плохая идея, подаваться вперёд, ближе, ещё ближе.
Невыносимо, запредельно близко.
Перманентный привкус крови на губах, общее ощущение опасности, что покалывает на кончиках пальцев, мелкая внутренняя дрожь, когда есть боязнь, но даже она не останавливает.
Протянуть руку, коснуться, прижаться и больше никогда не отходить.
Этой возможности он сейчас как раз и был лишён, но зато никто не мешал ему развести ноги, согнув их в коленях, и сжать бёдра Лэнса. Потереться об него и не скрывать торжества, медленно растягивая губы в ухмылке.
Дориан неотрывно смотрел на Бауэра.
Бауэр смотрел на него.
В глазах обоих плескалась та самая вязкая, почти неконтролируемая, взаимная одержимость, упоминаемая Лэнсом в Лондоне.
Сдвиг по фазе.
Полное запечатление на ком-то одном, кого невозможно отпустить от себя. Ни на мгновение. То, что любого здравомыслящего человека, отчаянно ратующего за свободу, должно бесконечно раздражать и вызывать бурный протест. То, что его по неведомым причинам невероятно притягивает, заставляя кровь по венам бежать быстрее.
— Если ты мне изменишь, я не закрою на это глаза, — отчётливо произнёс Лэнс. — Не сделаю вид, будто ничего не произошло.
— Ты будешь медленно убивать того, кто рискнул затащить твою рыжую шлюху в постель, — неторопливо сказал Дориан, немного растягивая слова, — а меня заставишь за этим наблюдать. А потом собственноручно его кастрируешь. Ты говорил однажды. Ещё есть вариант с крокодилами, но он слишком гротескный, а крокодилов ты пока так и не купил.
— Всё может быть примитивнее, без создания дополнительного антуража.
— Ты убьёшь его. Потом меня. А в самую последнюю очередь себя, потому что без меня всё равно не сможешь, — хмыкнул Дориан, проговаривая каждое слово с невозмутимым видом, практически чеканя их. — Да, именно так всё и будет.
— Сколько же в тебе самолюбования, Декстер.
— Близкое общение с одним человеком не проходит даром.
— Знаешь, что в первую очередь, отличает тебя от остальных? — спросил Лэнс, переставая сжимать запястья; вместо них перехватывая концы распущенного галстука одной ладонью, а второй упираясь в пол.
— Что? — еле различимо спросил Дориан.
Скорее выдохнул, чем произнёс в полную силу.
Лента не затягивалась, не душила, но контролировала. Выполняла функции ошейника, но имела определённое преимущество в сравнении с ним. Она не наталкивала на мысли о разграничении ролей, контроле и подчинении. Она не таила в себе опасности. Она была всего лишь эротичной деталью гардероба и частью игры.
— Все, с кем мне доводилось спать, не только хотели меня. Они ещё и боялись по разным причинам. Ты не боишься.
— Не боюсь, — подтвердил Дориан, потянувшись и поглаживая колючую от проступающей щетины щёку. — Раньше, может быть. Сейчас — нет.
Его ладонь переместилась на шею Лэнса, легла, прижимаясь вплотную к коже над воротничком рубашки; пальцы скользнули в волосы, ощутимо потянув за них.
Дориан впился в его губы с ожесточением, со злостью на самого себя. На обстоятельства, заставившие его почти год назад пойти на интервью, заменяя приболевшего коллегу. На свою неспособность устоять перед соблазном. На Лэнса. За давнюю затаённую обиду и отсутствие причин для ненависти в настоящем. Последние крепости разрушались, план оборонительной войны, взятый в оборот, не оправдал себя, оружие пришлось сложить и подчиниться. Того, кто жил мыслями о мести, и благодаря им чувствовал себя живым, не могла не бесить новая расстановка сил.
Слова — оружие журналиста.
Иногда — единственное.
Он множество раз лелеял мысль о разгромной статье, способной утопить корабль Бауэров.
Представлял, как это будет.
Думал об очередной — и, вероятнее всего, — последней встрече с Лэнсом. О пистолете, который обязательно выстрелит, и в череде сенсационных материалов появится кровавая точка.
В мыслях он неоднократно эту статью написал, опубликовал и наслаждался произведённым эффектом.
Он не жаловался на фантазию и мог придумать многое, но в сравнении с тем, какой поворот приготовила жизнь, она была несказанно бедна.
В былое время он, не задумываясь, ухватился бы за подброшенные и предложенные к переосмыслению события. Написал что-нибудь омерзительное из принципа. Ныне же отметал всё, что ему подсовывали и нашёптывали на ухо, не веря ни единому слову заботливых окружающих.
Он не примерял роль агента под прикрытием, изображающим влечение и готовящим переворот.
Он действительно играл на стороне Лэнса.
И ненавидел его за эту чудно организованную и виртуозно оформленную смену приоритетов ещё сильнее, нежели прежде.
Но то была ненависть иного порядка. Разрушала она не самого Дориана — его прошлую жизнь, подводя к новой, находившейся совсем-совсем близко.
Целуя, Дориан получал в ответ злость и ожесточение не меньшей силы, и от самого факта сходил с ума. Ему доставляло колоссально. Его вело от Бауэра. И вело бы всегда, будь тот не владельцем и генеральным директором всемирно известной социальной сети, а хоть трижды убийцей, серийным маньяком или ещё какой-нибудь мразью, с завидной периодичностью встававшей у него, Дориана, на пути.
Ты хочешь меня. Хочешь больше всего на свете. Не просто трахать. Ты хочешь чувств. Ты хочешь... взаимности. Обладать не только телом. Душой, сердцем, мыслями. Всем на свете.
Как забавно, что я, несмотря на прошлые, совсем не лживые заявления о ненависти, хочу того же. И упиваюсь осознанием, что у меня это получается.
Тот, кто ставил спектакль с участием юной мисс Спенсер, выбрал для реализации не лучший из существующих сценариев. Скорее, даже не прорабатывал его. Набросал примерный план, показавшийся ему рабочим, не провёл должного количества репетиций, а сразу принялся воплощать всё в жизнь. Сыпал ошибками, откровенно лажал на протяжении всего процесса премьеры, а теперь окончательно провалился под сцену. С оглушительным грохотом. И подняв столбы пыли.
Вероятно, он не был осведомлён о дневнике Пандоры, не догадывался о его существовании. А, может, слышал, но благополучно упустил из вида эту немаловажную деталь. Спросить у Пандоры, чем она руководствовалась в своих поступках, когда путала следы и путешествовала автостопом, чтобы никто не бросился догонять её, не представлялось возможным. Собственные догадки могли быть в равной степени, как верными, так и ошибочными, потому Дориан решил не развивать тему особо, а остановиться на версии с неосведомлённостью.
Так или иначе, но дневник находился у него в руках, содержал огромный пласт ценной информации и опровергал своим существованием слова девушки, приходившей на похороны и звонившей в редакцию.
Кто была та девушка, он так и не узнал, но подозревал, что она вполне может быть той самой Эф.
Шерил ошиблась. В день похорон она тоже путалась в показаниях. Девушка то представлялась ей знакомой, то виделась незнакомой вовсе. Возможно, за основу и был взят образ кого-то из бывших одноклассниц Пандоры, но сами они на похоронах не появлялись.
Пандора стояла особняком. После отъезда Хлои она предпочитала одиночество, а беседы на переменах вела со своим дневником. Ей хватало.
Описание, данное Лэнсом, сразу наталкивало на мысль о постановке.
Тёмные очки, скрывающие половину лица, слегка спутанные, давно не мытые волосы, свисающие сосульками, толстовка с капюшоном, практически надвинутым на лоб, стойкий запах алкоголя. Можно списать на то, что девушка беспробудно пила, услышав о смерти подруги, ну, или просто знакомой, раз среди подруг такой особы не оказалось. Горе, отчаяние, выходка, спровоцированная попаданием неограниченного количества алкоголя в кровь. Глупое до отчаяния поведение.
Дориан обсуждал это происшествие с Лэнсом. За ужином, в тот самый день, когда девушка позвонила в редакцию.
Вместе они обговаривали это неторопливо, неспешно, точно зная, что никого из них не ждут и не жаждут видеть посторонние, как в день похорон. А потому можно, вернувшись к тем событиям, внимательно присмотреться к каждой детали, проанализировать увиденное и понять, что поставлен спектакль не профессионалами, а самыми обыкновенными любителями, желающими раздуть скандал на пустом месте.
Девушка, выкрикивающая обвинения, вероятнее всего, не была пьяна, просто полила одежду спиртом. Волосы могли быть своими, а могли оказаться париком. И очки она нацепила вовсе не потому, что пыталась закрыть покрасневшие от бесконечных рыданий глаза. Солнца в тот день не было, аксессуар смотрелся нелепо. Слезами никого на кладбище не удивить, можно и не маскироваться особо.
Вывод напрашивался сам собой. Девушка пыталась скрыть лицо и остаться неузнанной. Потому, вполне возможно, замечание Шерил о ком-то смутно знакомом могло быть не таким уж безосновательным.
Они оба сходились во мнении на этот счёт.
— Юджин был знаком с Пандорой? — спросил Дориан, нарушая непродолжительную тишину.
Между ними мерцали огоньки свечей, в воздухе витал сдержанный аромат гортензий, украшавших стол, и, в общем, атмосфера располагала к романтике, но обсуждали они оба нечто, совершенно далёкое от настроений, созданных оформлением и декорациями, в которых находились.
Большую часть времени Дориан старался не тащить свои проблемы и переживания, связанные с рабочими вопросами, в жизнь Лэнса, оставляя весь этот разномастный ворох не то, что за дверями, а за воротами особняка. Данный случай выбивался из ряда привычных забот. Они оба были втянуты в него, потому обсудить его было — само собой разумеющимся явлением.
— Понятия не имею, — честно признался Лэнс. — Спенсеры появились в моей жизни немного позднее. После того, как я оборвал отношения с Юджином. Я допускаю мысль о том, что они могут быть знакомы, но если это однажды произошло, то без моего участия. Думаешь, он причастен к её смерти?
— Просто... Это наталкивает на подозрения. Сначала его заявления о тебе и попытки предостеречь. Потом девица с обвинениями, непосредственно на погосте. Теперь звонок. Её слова — не точная копия всего того, что говорил Юджин, но они тоже подмачивают твою репутацию. Пытаются подмочить.
— Ты веришь ему? Или ей?
— Нет. Может, однажды пожалею о сделанном выборе, но, нет. Не верю. Зато могут поверить другие. Есть ещё что-то, к чему мне стоит морально приготовиться? Или это последний сюрприз? Кому ты ещё разбил сердце и предложил химию в качестве универсального обезболивающего лекарства?
— Сказать и написать можно, что угодно. Без доказательств их слова — ничто.
— Без доказательств — да. А если они вдруг появятся?
— Им неоткуда взяться, — с уверенностью произнёс Лэнс. — Или ты всё же сомневаешься во мне?
— Я всегда на твоей стороне, — Дориан повторно озвучил прежнее решение, накрывая ладонь Лэнса своей, и заворожено глядя на подрагивающие язычки пламени, находившиеся между ними.
Он не отказывался от своих слов. Не менял решение на противоположное.
Однако что-то внутри саднило, словно рана с позабытой в ней мелкой щепкой, обещавшей вызвать нагноение.
И сегодня этой щепке суждено было показаться из пострадавшей плоти.
Прихватив безвозмездно подаренный неизвестными отправителями диск, Дориан зашёл в квартиру.
Именно сейчас, держа в руках бумажный конверт с диском, он вспомнил о том разговоре, ощущая мимолётное проявление тревоги.
Он не сомневался, что контент, записанный на диск, снова будет связан с набившим оскомину и вызывающим отторжение делом.
Не включая свет, Дориан снял обувь, бросил дорожную сумку на пол, запер дверь и направился на кухню.
Двенадцатичасовой перелёт с минимальным перерывом не прошёл даром. Дориану нередко приходилось летать на самолётах, с момента начала отношений с Лэнсом количество этих перелётов увеличилось в несколько раз, но никогда ещё не чувствовал он такой адской усталости. Не в последнюю очередь это происходило потому, что в тех случаях он отсыпался в отелях или непосредственно в самолёте, а сегодня такой возможности у него не оказалось.
Он стоял в кромешной темноте, прислонившись спиной к холодильнику, смотрел на лежавший на столешнице дневник, написанный вчерашней школьницей, и приходил к выводу, что большинство его похождений не шло ни в какое сравнение с тем, что в свои восемнадцать уже ощутила на собственной шкуре Пандора.
Когда ему было восемнадцать, он не влюблялся до беспамятства, не сходил по кому-либо с ума с такой силой, чтобы окончательно отказаться от самого себя и бежать на край света. Не ползал в ногах, не умолял остаться с ним и подарить немного любви, не шёл на сделки с совестью и не повторял, будто кукла, знающая всего лишь пару фраз: «Не оставляй меня. Не оставляй меня никогда». Не целовал руки и не сидел целыми днями у двери, ожидая появления своей любви, которая, наскоро использовав свихнувшуюся от чувств девицу, словно надувную куклу, а не живого человека, тут же сообщала, что очень спешит, и уезжала как будто по делам. Сама тут же прыгала в чужую кровать. Притом, не какую-нибудь, а кровать собственной сестры, с которой их связала не только кровь, но и сама жизнь.
Нет, конечно, с годами жизнь отвесила Дориану немало пинков, не менее ощутимых, чем Пандоре, и подарила не меньшее количество потрясений, но... Он не переставал думать, что для восемнадцатилетней девушки столько сомнительных приключений — это слишком.
Даже по его, не совсем среднестатистическим меркам.
Видео было мерзким.
И по качеству, и по содержанию.
Чрезмерно зернистое изображение, снятое, скорее всего, на камеру смартфона, время от времени дрожало. Как и рука оператора, запечатлевшего данный пассаж для истории и потомков. Хотя, Дориан искренне считал, что потомки могли бы обойтись и без этого ролика. Профессионально снятые и профессионально же смонтированные порнофильмы, скорее пришлись бы им по вкусу, нежели это дилетантское творение с Пандорой Спенсер в главной женской роли. И Лэнсом Бауэром в главной мужской.
Минимум декораций, притом хорошо знакомых. Спальня в квартире Пандоры.
Основательно обдолбанная, с лихорадочно блестящими глазами, девушка. Полностью обнажённая, но зато в ошейнике, от которого с ладони оператора протянулась длинная тонкая цепочка. В самом начале Пандора неотрывно смотрела в камеру, постоянно облизывала губы и лепетала что-то неразборчивое. Потом её голос стал более различимым, но всё равно глухим. Она смеялась, зачастую невпопад, часто сглатывала и просила поиграть с ней, потому что ей скучно в одиночестве. Она постоянно спрашивала, чего от неё хотят, а когда ей отвечали, тут же начинала претворять чужие эротические фантазии в реальность. Дориан закрыл глаза уже на четвёртой минуте, предварительно поставив любительское творение на паузу. Не сказать, что его накрыло отвращением, как Хлою, но... Пока был лишь текст, он воспринимал всё иначе. Наблюдать это в формате видео было выше его сил, потому он взял небольшой тайм-аут, собрался с духом и снова включил воспроизведение.
На контрасте со скулежом Пандоры голос Лэнса звучал ясно, чётко, размеренно.
Знакомый тон, эротичный, густой, насыщенный и бархатный. Будто дорогое вино. Такой же опьяняющий.
В кадре Лэнс за это время ни разу не появился, и, хотя можно было списать это на осторожность, Дориан сделал иной вывод. Он подумал, что Лэнс никогда не переступал порог той квартиры, и голос его был записан при иных обстоятельствах.
Фантом определённой личности вновь ожидаемо замаячил на горизонте.
Кто, как не бывший постоянный любовник мог развлекаться подобным способом?
Кому, как не Юджину мог говорить подобные слова Лэнс?
К тому же, Бауэр сам однажды замечал, что Келси питал слабость к созданию домашнего порно и в собственной спальне устроил подобие киностудии, повесив под потолком камеру, тщательно фиксировавшую все его интимные похождения.
— Тебе это совсем не нравилось? — спросил Дориан, когда с откровениями Лэнса было покончено.
— От случая к случаю.
— То есть?
— По сути, в этом нет ничего интересного. Я не люблю ролики, целиком состоящие из сцен сексуального характера. Самое крутое и грязное порно гораздо интереснее переживать в реальности, нежели разглядывать. На экране оно мне представляется на редкость скучным и однообразным. Эмоции всё равно не те. Там остаётся только одна составляющая. Визуальная. Потому воспринимается достаточно ущербно. Не стану говорить за других людей, но у меня так. Однако когда он записал наш секс впервые, было любопытно взглянуть. На второй раз начало раздражать. В третий — тем более. Он никогда не предупреждал о камерах, а потому каждый раз это становилось для меня сюрпризом. Зачастую он передавал свои презенты с курьером, либо привозил диски самостоятельно, предлагая посмотреть их вместе, и наслаждаясь произведённым эффектом. Его любительское порно возбуждало не на шутку, гораздо сильнее, нежели профессиональное. Когда мы разошлись окончательно, я уничтожил всю коллекцию его недофильмов со своим участием. Не то чтобы я опасался чего-то или там был материал, способный ударить по моей репутации, но... В любом случае, я не сторонник распространения таких вещей. Их можно оставить человеку, которому доверяешь и в котором уверен на двести процентов. Тому, кто никогда не выбросит это кино в открытый доступ. Келси к таким не относится. Он любитель ходить по краю и трепать людям нервы.
— Шантаж? — предположил Дориан.
— В том числе. Он не нуждается в деньгах, это не единственный его заработок, но здесь и не в финансовых вопросах дело. На первом плане — эмоциональная составляющая. Гораздо сильнее Юджина заводит сама мысль о том, что он держит кого-то за яйца. Во всех смыслах. И на экране, и в реальности. Он редко прибегает к шантажу, но время от времени его переклинивает.
Не вспомнить этот разговор, глядя на изощрения, происходившие на экране, было бы непростительной ошибкой, а в профессиональных вопросах Дориан ненавидел ошибки и — по возможности — старался избегать их.
Пятнадцать минут познавательного кино пролетели незаметно. За время просмотра Дориан успел допить минералку и выкурить сигарету, а ещё усмехнуться и окончательно утвердиться во мнении, что без активного участия в постановке мистера Келси-младшего, определённо, не обошлось. Он настолько отчаянно жаждал выставить Лэнса виновным, что шёл на крайние меры, считая себя гением, создавшим идеальный сценарий и решившим раздуть скандал огромного масштаба едва ли не на пустом месте. Самостоятельно делать громкие заявления он не торопился, выбрав в качестве орудия мести, несущего справедливость, Дориана. Неизвестно, за какие заслуги. Возможно, вспомнил о напряжённых отношениях между Дорианом и Лэнсом, спровоцированных статьёй о деяниях Альбрехта, и подумал, что подопытная крыса, услышав слово «фас» тут же кинется пожирать человечину, не разобравшись в происходящем, но зато почувствовав запах возможного реванша.
Нельзя было назвать его в этом плане безнадёжным. Многие журналисты, получив из анонимного источника подобный материал, незамедлительно заявили бы о себе и начали выстраивать кампанию, способную неслабо ударить по имиджу общественного деятеля, чья жизнь вроде как скрыта густой темнотой. Истинная жизнь, разумеется, а не то, что он позволяет увидеть окружающим.
Сделав ставку на Дориана, он просчитался.
Несколько неудачных попыток сгорели, не принеся ожидаемого результата, и это уже можно было принять за поражение.
Дориан, не выпуская из рук сигарету, подошёл к окну и затянулся, глядя на город, укрытый пеленой темноты. Вообще-то он и прежде ловил себя на мысли о необходимости повторной встречи, но каждый раз откладывал деловое свидание, одёргивал себя и отговаривал, думая, что Юджин не может стоять за всем этим цирком. Ошибся. Всё снова шло по кругу и замыкалось в начальной точке. Так, как было и с Йеном, случайно обронившим важную визитку, ставшую ключом к разгадке, в машине Дориана. Визитку, цифры на которой полностью совпали с теми, что написала на предложенном листе Барбара.
Дориан посмотрел на часы и тяжело вздохнул.
В голове шумело так, словно он в одиночестве оприходовал не то что несколько шотов, а сразу несколько бутылок водки. Сказывалось общее напряжение ушедшего дня, два долгих перелёта, дурацкое видео, от которого подташнивало.
Затушив сигарету, Дориан захлопнул ноутбук и всё так же, по темноте, направился в спальню. Ему нужно было отдохнуть хотя бы пару часов, а потом позвонить Юджину и назначить встречу.
Он провалился в сон почти сразу после того, как голова коснулась подушки.
Вот тут-то его и накрыло.
Реальность смешалась с вымыслом, одно наслаивалось на другое, прошлое и настоящее стали тем, что захватило его в сети. Не просто захватило, а намертво впилось в кожу, заставляя её кровоточить.
Карнавал безумия набирал обороты, с каждым мгновением становясь всё реалистичнее, а оттого уродливее и страшнее.
Во сне на поводке таскали не Пандору, а его самого. Правда, ошейник был другим, не похожим на тот, что обычно застёгивал на его шее во время игры Лэнс. Тот, что в течение пятнадцати минут приходилось наблюдать на экране ноутбука.
Кто-то, находившийся в темноте, скрытый плотным слоем густого тумана, не спешил показывать истинное лицо. Гораздо сильнее ему импонировало сохранение инкогнито.
Он периодически натягивал поводок до предела, затем отпускал его, поддразнивая. Но Дориан не ощущал полной безопасности, как это бывало с Лэнсом. Он на подсознательном уровне чувствовал истинные настроения незнакомца из темноты. Он знал, что рано или поздно горло его обхватит не только широкая полоса ошейника, плотно прилегающая к коже. Однажды тот, кто старательно скрывает лицо, выйдет на свет, и вокруг шеи затянется сама цепь. Чрезмерно крепко спаянные звенья, которые не разорвутся просто так. Их холод станет последним воспоминанием об этом мире, прежде, чем все краски его померкнут и окончательно сотрутся.
Дориан слышал шаги.
Туман постепенно рассеивался, становясь редким.
В нём угадывались силуэты.
Один силуэт.
В руках этого человека и находился второй конец цепи.
Появлялся он эффектно, чеканя шаг, выдерживая определённый ритм. Дробь, от которой становится не по себе.
Белые перчатки, покрытые кровавыми разводами, тонкое длинное лезвие, поблёскивающее в электрическом свете, крепко сжатая в ладони рукоять ножа. Лепестки белых роз и кровавый дождь, внезапно, буквально по щелчку пальцев, хлынувший с потолка, собирающийся на полу в небольшие лужицы, разрастающиеся с каждым мгновением всё сильнее.
Лицо мужчины скрывала маска, похожая на маску смерти из карнавального наряда. Удивительно неподходящая общему облику деталь гардероба. Синие цветы и разноцветные узоры, строгий костюм, тихий смех, от которого дыхание перехватывает. Не от предвкушения чего-то приятного, а от бесконечного страха, лишающего способности трезво мыслить.
Засмеявшись, мужчина резко потянул за цепь. Дориан попытался ухватиться за что-нибудь — только бы не двигаться с места, не приближаться с каждым мигом к неминуемой смерти, но вокруг не было ничего подходящего, одна лишь пустота и густые бордовые капли. При попадании на кожу они не растекались по ней. Они, словно впаянные в неё, обжигали и превращались в затейливую вязь, в точности повторявшую контуры большинства шрамов, оставленных Мэдом.
— Скучал по мне, детка? — поинтересовался мужчина в маске.
Голос его звучал неузнаваемо.
Колени, проехавшиеся по бетонному полу, были содраны и нестерпимо саднили. Холодная сталь скользила по щеке, в точности там же, где раньше находилось реальное лезвие. В тот жуткий миг, когда Ричард Блэктон собирался отобразить на — пока ещё — живом холсте часть своей задумки — слепые глаза, плачущие кровавыми слезами.
— Я обещал вернуться за тобой, и я это сделал. Ты ждал меня?
— Пусти, — прохрипел Дориан, с трудом выталкивая из себя слова.
Несмотря на речь, больше подходившую определённому человеку, за маской мог оказаться, в равной степени, как один, так и другой. И Дориан дрожал, по большей части, именно от осознания реальности этого. Он бы пережил появление во сне Мэда, но долго не смог бы оправиться от осознания, что за маской находится Лэнс.
Лезвие сильнее надавило на кожу, царапая её. Соскользнуло с лица на шею. По щеке заструилась тёплая влажная дорожка.
Мужчина рванул цепь до упора, стараясь подтянуть Дориана к своим ногам.
Карабин неведомым образом расстегнулся, цепь начала рассыпаться на части.
Дориан дёрнулся в сторону.
Лезвие мазнуло по ключице, оставляя на ней свежий порез.
Он уже не понимал, где чужая кровь, а где — его собственная. Она смешалась и струилась непрерывным потоком.
Мужчина потянулся, чтобы снять маску, но не сумел этого сделать. Она намертво приклеилась к его лицу, и, казалось, не исчезнет никогда.
Но сны тем и отличались от обычного мира, что невозможное в обыденности могло стать вполне исполнимым там.
Атмосфера в комнате изменилась.
Холода больше не было, зато жара набирала обороты, становясь невыносимой.
Дориан видел, как тает маска потенциального убийцы, постепенно стекая мутными каплями, в равной степени состоящими из крови и разнообразных красок. Самым пугающим было не это. Самым пугающим было то, что за маской Дориан не находил лица — одну лишь непроглядную черноту.
Помещение, в котором они находились, затягивало дымовой завесой.
— Нет, — сипло произнёс Дориан и тут же заорал, срывая горло: — Нет! Убирайся из моей жизни, Мэд. Ненавижу тебя. Ненавижу. Оставь меня в покое. Тебя больше нет. Уходи. Растворись. Исчезни!
Мужчина захохотал одержимо, оттолкнул Дориана от себя, а сам оказался сверху. На месте его лица по-прежнему была темнота, но Дориан не сомневался, что находится один на один с Ричардом. Слишком остро чувствовался холод, от него исходивший.
Нож с размаху вонзился в основание шеи.
Дориан закричал, а мужчина положил ладонь ему на щёку и выдохнул:
— Тише, тише, Грей. Всё хорошо. Кроме нас, здесь никого нет. И он за тобой не придёт.
После чего накрыл губы, искривлённые диким криком боли и отчаяния, поцелуем.
Его ладонь по-прежнему покоилась на щеке. Пальцы поглаживали ту самую влажную дорожку, что прежде струилась по лицу, а ныне подсохла и неприятно стягивала кожу, осторожно и как-то трогательно касались уголка губ. Ладонь переместилась на шею, перехватывая её сзади привычным жестом, не надавливая, просто придерживая.
Дориан протянул руку, сжимая в кулаке воротник рубашки, чувствуя под пальцами плотную ткань, от которой шёл запах знакомого парфюма, крепкого табака и чего-то алкогольного.
Судя по всему, у Лэнса снова была какая-то деловая встреча. Или у Фриды, а Лэнс выступал на этом собрании в качестве наблюдателя, контролировавшего процесс.
Сложно было понять, когда именно сон перетёк в реальность, но факт оставался фактом. Лэнс находился не где-нибудь. Рядом. Ему принадлежали последние слова, услышанные Дорианом во сне. Он же гладил Дориана по щеке, в очередной раз становясь свидетелем слёз, спровоцированных внезапными атаками омерзительных событий прошлого.
Сумев вырваться из плена сновидений, Дориан осознал в полной мере, что это была вовсе не кровь, а именно слёзы. Он видел Мэда и рыдал, не в силах контролировать эмоции, связанные с этим человеком. Не в силах победить отчаяние, накрывающее его в момент абсолютной беспомощности перед призраком давно ушедших дней.
— Декстер, — прошипел он с плохо скрываемым раздражением, когда Лэнс соизволил отстраниться.
У насмешливого обращения были и свои плюсы. Оно пробуждало злость, а та, в свою очередь, благополучно смывала потерянность и страхи.
— Декстер, — согласился Лэнс. — Раз уж ты умудряешься спорить со мной относительно своей фамилии, значит, можно с уверенностью сказать, что ты проснулся окончательно.
— Лучше бы и не засыпал.
— Тебе снова снился он?
— Он или нет... Не знаю. Мне снился человек в маске, ошейник и кровь. Судя по латексным перчаткам, ножу и словам, которые мне довелось услышать, это был Ричард. Судя по всему остальному... Я не уверен. Это мог быть, кто угодно. Когда он поцеловал меня, я проснулся, и очутился рядом с тобой. Давно ты тут находишься? — спросил Дориан, открывая глаза и пытаясь сориентироваться в темноте.
Он различал лишь силуэты.
Видел, как Лэнс повёл плечом, и услышал, как с тихим шорохом соскользнул на пол пиджак, до того небрежно наброшенный, но не надетый.
— Не слишком. Приехал минут пятнадцать назад. Может, десять. Не больше.
— Значит, я слышал сквозь сон твои шаги. Но, как открывается дверь не заметил. Я снова забыл её запереть?
— Нет. Я воспользовался своими ключами.
— В мозгах сплошное месиво, — со вздохом сказал Дориан. — Извини, если скажу какую-нибудь нелепицу. Помню всё урывками, как будто налакался, как сволочь, всего подряд и без разбора.
Левая часть головы пульсировала тягучей, насыщенной болью, перетекающей в шею и затихающей у неё основания. В правом виске тоже что-то изредка подёргивало, и в носу было давящее противное ощущение. Возможный предвестник носового кровотечения на фоне переутомления.
— А ты давно?..
— Что именно?
— Вернулся из Калифорнии?
— Несколько часов назад, — ответил Дориан, проводя ладонью по лицу и стараясь отогнать от себя остатки мучительного сна. — Думал, что смогу немного отдохнуть, но не получилось. Стало только хуже. Придётся ехать на встречу с мистером Келси-младшим разбитым. Не думаю, что он станет слушать меня по телефону.
Он не выспался. От таких снов, как атаковали его этой ночью, толку не было. После них Дориан чувствовал себя ещё более измотанным, нежели до того, как нырнул в кровать.
Ему, по-прежнему, представлялось, что на полу в многочисленных его выемках стоят кровавые лужицы, а на поверхности красных микро-водоёмов покачиваются белые лепестки. Лезвие гуляет по коже, оставляя сеть шрамов, а где-то совсем рядом звучит голос, принадлежащий Ричарду, приготовившемуся набросить цепь на шею и затянуть её без минимальных колебаний относительно правильности задуманного.
— Ты собирался встретиться с ним? — спросил Лэнс.
— Давно об этом думал, после сегодняшнего убедился в том, что это неизбежно.
— Сегодняшнего?
— У меня был тяжёлый день, — произнёс Дориан, перехватывая ладонь Лэнса, игравшую с его волосами и сжимая её в своей. — Сначала перелёт в одну сторону, потом в другую, а бонусом интимные откровения твоей юной знакомой, отражённые на страницах дневника. Знаешь, она спала одновременно с двумя людьми. С мужчиной и женщиной. Эти двое — брат и сестра. Но они вместе, будто пара. Не представляю, как им удаётся это скрывать. Пандора в своём дневнике называет их не по именам. Она ограничивается буквами. Эф и Эл. Эф — она. Эл — он. При определённом стечении обстоятельств, не знай я вас обоих лучше, подумал бы, что Эл и Эф — это...
— Лэнс и Фрида, — закончил за него Бауэр.
— Да. Единственное, что роднит их с вами. В остальном — противоположности. Он тянул из девчонки деньги. Она оплачивала его прихоти. Его и его сестры. Помимо этого ещё множество деталей, перечёркивающих теорию о причастности Бауэров. Впрочем, дневник — не последнее из моих потрясений. Вернувшись, я нашёл у своей двери диск в конверте, перевязанном бантиком, а на диске...
— Видео провокационного характера с Пандорой Спенсер, находящейся под кайфом, в главной роли и моим голосом в качестве дополнения, — вновь опередил его Лэнс.
— Погоди. Откуда ты знаешь? Ты заходил в гостиную и?..
— Нет. Просто у меня сегодня тоже был сложный день, — произнёс Лэнс, поднимаясь с кровати.
Он поднял пиджак с пола, отряхнул вещь и бросил в кресло. Обошёл кровать и устроился на противоположной стороне.
Дориан чувствовал, как она слегка прогнулась под чужим весом. Перевернулся на другой бок и оказался лицом к лицу с Лэнсом.
Подсветил себе телефоном и нахмурился, увидев на шее Лэнса несколько тонких царапин. Содранная кожа, следы ногтей. Дориан протянул руку и коснулся их, примерно представляя, откуда они взялись. А вообще-то, прекрасно понимая, за кем остаётся их авторство.
— Я бы предпочёл, чтобы это были твои ногти и другие обстоятельства, но так сложилось, что Келси перехватил пальму первенства, — усмехнулся Лэнс.
— Как это произошло?
— Кое-кому банально надоело ждать, когда же ты начнёшь шевелиться в попытках утопить его давнего неприятеля. Он и его подружка, — подозреваю, они с легендарной обвинительницей знакомы, — решили разделаться со мной своими силами. Курьер доставил мне диск с видеозаписью и письмо с обещанием обнародовать видео в самое ближайшее время, запустив его в сеть и разрушив мою чистенькую репутацию. Видимо, позабыли на мгновение о том, что имеют дело со специалистом, способным не только удалить эту самодеятельность из всемирной паутины, но и положить при необходимости куда более важные и хорошо защищённые сайты. Помимо того, они поделились своими наработками с персонами, плюющими на достоверность полученной информации и сразу же кидающимися выпекать сенсации. Широкого распространения видео получить не успело, но на глаза определённым изданиям попало, и парочка твоих коллег не упустила возможности — написать злободневную историю. Единственное, о чём человек, поработавший над созданием видео, забыл, так это о том, что обладателя записи моего голоса вычислить несложно. В моей жизни был всего один страстный любитель фиксировать всё и вся, связанное с интимной жизнью, на физические носители. Разумеется, я решил поговорить с ним о его творческих потугах. Результат на лицо. Точнее, на шею.
— Значит, видео — это и, правда, его работа? Так я и подумал.
— Больше некому. А я прекрасно помню этот разговор. Мы общались по телефону. Он в Нью-Йорке, я на европейском континенте. Нас разделяет несколько часов перелёта, у него глубокая ночь, у меня день в самом разгаре и впереди выступление на очередной конференции, перед студентами университета. Рядом ректоры, проректоры и другие важные персоны. Юджин звонит первым и начинает рассказывать о том, как ему не хватает меня, о том, как он хочет хоть голос услышать, как хочет, чтобы я оказался рядом. Но раз прямо сейчас это невозможно, то пусть будут слова. Я согласился. Да, пусть будут слова. Кое-как отделался от сопровождения и устраивал ему сеанс секса по телефону. О том, что этот разговор он тоже записывал, я тоже узнал позднее и добился, чтобы он удалил файл. Видимо, он исполнил моё желание частично и удалил памятную запись не отовсюду.
— Какая завидная тяга к собиранию компромата, — хмыкнул Дориан.
— Не менее завидная непробиваемость. Он так и не признал своей вины, заявив, что я окончательно тронулся умом, если решил, будто это он стоит за организацией спектакля.
— И всё?
— Нет.
— А что ещё?
— Посоветовал присмотреться внимательнее к тем, кто меня окружает, и не списывать журналистскую суку со счетов. Она может улыбаться мне и призывно раскидывать ноги, запудривая мозги, а потом утопить своими статьями.
Дориан снова разблокировал экран телефона.
— Как глупо, — произнёс, окончательно убеждаясь в том, что его планировали использовать в качестве орудия мести за неизвестные обиды.
— Он знает о тебе много больше, чем просто сочувствующий, наблюдающий со стороны и изредка обращающий внимание, — заметил Лэнс. — И о нашей самой первой встрече он тоже знает. Предположить, что ты меня ненавидишь, так просто и так правильно, что он не стал вникать в ситуацию, просто бросился в омут с головой, начиная раскручивать задуманную авантюру. Мы довольно долго препирались, он изображал невинность и отрицал свою вину, но в ходе беседы решил, что лучшая защита — это нападение и изменил тактику. Мы вспомнили бурное прошлое и не только поскандалили, но и подрались. Долго это не продолжалось. Вмешалась его охрана, и мне с моими людьми торжественно указали на выход из клуба. Я не стал рваться обратно, всё равно он непробиваем и добиться от него чистосердечного признания невозможно. В конце концов, приехал сюда. На этом история благополучно заканчивается.
— Если бы, — устало сказал Дориан, цепляя ладонью несколько прядей и отбрасывая их назад. — Если бы всё было так просто и история действительно заканчивалась, да ещё и благополучно, я бы поверил в существование чудес. Но что-то мне подсказывает, инцидент с видео — не последнее появление Келси. Он ещё найдёт способ передать привет. Как-нибудь, но напомнит о своём существовании.
— Нет таких проблем, с которыми я не сумел бы справиться, — произнёс Лэнс. — Раз ты со мной, у тебя тоже никаких проблем не будет.
— Самонадеянный, вечно уверенный в своих возможностях и способностях ублюдок, — фыркнул Дориан и совсем не удивился, услышав смех Лэнса. — Но так даже лучше. Кому-то из нас нужно быть таким. Из нас двоих ты больше подходишь на данную роль. Два неадеквата, мучимые мрачными воспоминаниями, орущие во сне и пытающиеся — не всегда удачно — бороться с призраками — колоритная парочка, но это было бы слишком. Одного хватит с лихвой.
— Спи, — Лэнс поцеловал его в уголок губ и слегка прихватил кожу зубами. — И не думай о плохом. У тебя был сложный день, но он закончился.
— Он закончился, — послушно повторил Дориан и, закрыв глаза, постарался уснуть повторно.
Он слышал дыхание Лэнса, чувствовал, как его ладонь скользит по торсу, поглаживая через ткань рубашки то место, где змеился вдоль линии рёбер самый приметный шрам. Дориан ощущал умиротворение и думал о том, что однажды Мэд окончательно его покинет. Рано или поздно, но уйдёт, не сумев выдержать в противостоянии с Лэнсом. Он и сейчас кусал не так часто и не так больно, как прежде. Почти год терапии не прошёл даром. И если результаты настолько впечатляют, дальше будет лучше.
Однажды это действительно случится.
И день, отмеченный данным событием, станет по-настоящему счастливым.
— Поклянись, что ты не убивал её, — попросил Дориан, балансируя на грани сна и яви.
Просьба вспыхнула в мозгах спонтанно, но он не сумел промолчать.
Он продолжал лежать с закрытыми глазами. Он не хотел искать в лице Лэнса какие-то перемены, не хотел следить за мимикой и пытаться читать в глубине его глаз скрытые послания. Он просто хотел услышать ответ.
Одно слово, которое могло быть лживым, но...
Каким бы оно ни было, он бы поверил.
Он поверит, если оно прозвучит, а не останется невысказанным по той или иной причине.
Он знал это.
Дориан отдавал себе отчёт в том, что выбирает самую недальновидную тактику из всех существующих, но не мог ничего с собой поделать.
Ответ был необходим ему, словно воздух.
Важнее воздуха.
Дориан ждал, и сердце с гулом отбивало ритм ожидания.
На горло легла невидимая рука, острые когти обжигающим болезненным прикосновением, подобно лезвию Мэда, приласкали кожу, собираясь впиться в неё и пропороть в случае продолжительного молчания, означавшего одно из двух.
Либо то, что Лэнс отказывается играть в эти детские игры с обещаниями.
Либо то, что он, вопреки заверениям, действительно как-то причастен к смерти музыкальной девушки.
— Клянусь, — ответил Лэнс. — Я её и пальцем не тронул.
Его сон был недолгим и таким же тревожным, как прежде.
Пусть некоторые элементы прежних кошмаров исчезли, общая атмосфера сохранилась. Дориан лежал с закрытыми глазами и считал про себя, стараясь отвлечься на эту медитативную ерунду, не думать о проделках Юджина, желавшего то ли стравить их с Лэнсом, столкнув лбами, то ли подставить одновременно, то ли...
Здесь он тормозил, не понимая чужой мотивации и путаясь в ней, словно муха в липкой паутине.
Несмотря на то, что Бауэр уже успел нанести визит вежливости прежнему любовнику, Дориан по-прежнему держал в мыслях идею о необходимости разговора. В принципе, он неплохо представлял, во что выльется беседа, как над ним посмеются и начнут рассказывать о профессиональной болезни. О стремлении оправдать убийцу, стокгольмском синдроме, заставившем некогда избитого юношу проникнуться определёнными чувствами к человеку, заказавшему это самое избиение. Проедутся по всем аспектам жизни, а потом укажут на дверь или, напротив, начнут изображать внезапно вспыхнувшую страсть, как уже было однажды, в ванной комнате, во время белого бала.
Дориан приоткрыл один глаз, глядя на серые краски наступающего утра. За окном было пасмурно, сентябрь отчего-то не радовал в этом году, от слова «совершенно». Климат сошёл с ума, зарядили один за другим моросящие дожди, больше подходившие для ноября и зимних месяцев.
Дориан сбился со счёта, но приниматься за него снова не торопился.
Он не планировал засыпать ещё раз. Две неудачные попытки кряду доказали, что в этот день сон ему противопоказан и приносит одну лишь головную боль. Её ему и без того хватало. В дополнительной порции он не нуждался.
Открыв второй глаз, Дориан потёр лицо ладонью и попытался выбраться из объятий. Бауэр лежал рядом. Он подгрёб Дориана ближе, прижав его к себе. Его дыхание было не таким, как у человека, пребывающего в стране грёз.
— Куда? — спросил он хрипло.
Очевидно, проснулся не так давно. Или его разбудили действия Дориана.
— Сейчас я отвечу, что отчаянно жажду отлить, и испорчу всю романтику раннего утра, — хмыкнул Дориан, отбрасывая от лица волосы и потирая переносицу. — На самом деле, мне просто надоело плавать в этом мутном озере странных снов, и я подумал, что если приму душ, возможно, станет легче. Вообще-то надо было сделать это ещё накануне, но сил у меня уже не хватило.
Ему хотелось в душ и побриться.
Короткая щетина кололась и раздражала. Она раздражала его всегда, но сегодня почему-то — особенно сильно.
А ещё он не отказался бы от кофе. Горячего и крепкого. Очень. Чтобы обжигало, и на языке остался насыщенный привкус, несравнимый с горелым послевкусием противного концентрата.
Но для начала стоило наведаться в душ.
— Я скоро вернусь, — пообещал Дориан, всё-таки выбираясь из захвата и направляясь в ванную комнату.
По пути заглянул в гостиную, бросил беглый взгляд на ноутбук, заметил дневник Пандоры, лежавший рядом, и поспешил отвернуться.
Мозг выстраивал схемы, снова и снова цепляясь за известные факты, напоминая об ответственности, о необходимости отыскать виновника смерти Пандоры, но чем дольше это длилось, тем сильнее Дориану хотелось отмотать время назад и ответить на предложение о расследовании отказом. Выставить себя в невыгодном свете, наплевать на вежливость и сказать, что чужие семейные беды и тайны его нисколько не касаются, а сам случай не из тех, что способны заинтриговать его читателей, а, значит, и его самого. Однако он уже сказал то, что сказал.
Обратной дороги не было.
Только тупик, потому что невидимая петля успела обмотать его горло и затягивалась с каждым днём всё сильнее.
Он стоял напротив зеркала в ванной, расстёгивал пуговицы на рубашке и неотрывно смотрел на отражение.
Поддавшись мимолётному порыву, потянулся к шее и прижал пальцы туда, где в кошмарном сне появилась огромная рана, нанесённая острым ножом мужчины в маске. Разумеется, не было ни влажных потёков, ни свежих шрамов — лишь застарелый, ни боли — разве что фантомная.
По-хорошему, ему бы давным-давно следовало отказаться от прошлого, вычеркнуть из памяти, забыть и не вспоминать. Увы, на практике провернуть это было не так просто, как на словах или в мыслях, и он ненавидел реальное положение вещей, заставлявшее его периодически возвращаться во времена сгоревших надежд и иного себя. Того наивного, глупого, влюблённого и поразительно живого, с яркими глазами, полными восторга и жажды жизни. Того, кем пытался стать теперь.
Выгорел он тогда стремительно, семимильными шагами.
Восстановление шло неспешно.
Но так бывало всегда и со всеми.
Так что, пожалуй, ему ни на что не следовало жаловаться.
За шумом воды и собственными мыслями он благополучно пропустил момент появления Лэнса.
— Раз, два, три, четыре, пять, — произнёс Дориан, слизывая с губ тёплую воду. — Выхожу тебя искать. Видимо, не так уж недолго я отсутствовал, если тебе пришлось отправиться на поиски пропажи.
Он улыбнулся, но тут же погасил улыбку, поймав пристальный, задумчивый взгляд, направленный на него.
— Ты один из немногих людей, которым я могу сказать эти слова, — загадочно произнёс Лэнс, заставив Дориана нахмуриться в попытке отыскать нужный вариант. — Остальным я обычно советую обратное.
— Которые слова?
— О том, что тебе нужно меньше думать. Хотя бы изредка.
— Так заметно?
— Очень, — признался Лэнс, подцепив подбородок Дориана большим и указательным пальцами, и погладив гладкую после бритья кожу.
— Я безнадёжен, — хмыкнул Дориан. — Да, ты прав. Мне следовало бы взять эту тактику на вооружение, но я разучился это делать. Меня бросает из стороны в сторону. Я думаю, что почти поборол своих призраков и начинаю радоваться, а они смеются и тут же возвращаются. Это замкнутый круг. Моя жизнь — чёрно-белое кино, других цветов я не замечаю. Так будет всегда. Понимаешь?
— Понимаю. Вполне. Тебе никакая плётка не нужна для наказания. Ты сам отлично занимаешься самобичеванием, — констатировал Лэнс. — Эти приступы размышлений обо всём на свете, словно в твоей голове дом советов, портят романтическое утро ничуть не меньше замечаний о физиологии. А, может, и сильнее в разы.
— Хочешь, я всё исправлю?
— Да.
— Тогда помоги мне, — шёпотом попросил Дориан, положив ладони Лэнсу на плечи и обжигая его губы горячим дыханием. — Помоги, Бауэр.
Трактовать его действия можно было по-разному.
Как вариант, увидеть в этом стремление снова перевести тему, отказавшись от решения проблемы, побег от реальности, боязнь посмотреть страхам в глаза и уничтожить их окончательно. Дориан расценивал собственный поступок иначе, воспринимал его с другой позиции, отличной от первого предположения.
Быть может, он и убегал, но это был побег в реальность не придуманную, а чужую. Он искал своё спасение в тактильном контакте — в прикосновениях, максимально отличных от тех, коими награждал его на протяжении нескольких невыносимо долгих дней человек из сна. Он вытравлял из себя боль, он искал той уверенности, что не хватало ему в компании других любовников.
Он не отказывался от этой идеи прежде.
Он продолжал придерживаться её ныне.
Он нуждался в Лэнсе, потому что другие не дотягивали и не перекрывали собой тот грёбанный образ, проезжающийся по едва-едва сшитым мозгам и заново разделывавший их на части своим ножом.
Дориан нуждался в Лэнсе утром, в обед, вечером и по ночам.
Всегда.
Понятие любви, присущее ему прежнему, претерпело немало изменений, и он, в общем-то, почти переставший размышлять о природе чувств, не определился до сих пор, хорошо это или плохо.
Он повзрослел.
Ориентироваться на прошлые представления, присущие подростковому возрасту, было достаточно недальновидно. Да и не только подростковому. Он изменился даже по отношению к самому себе образца прошлого года. Жизнь не стояла на месте, он двигался вперёд вместе с ней, и было бы удивительно, оставайся все его представления о том или ином происшествии, человеке или явлении в зачаточном состоянии.
Он не отвечал, когда Лэнс говорил, что любит его. Просто не знал, что может произнести в ответ. Три слова, складывающиеся в стандартную фразу, не подходили ему. Озвучь он их, они звучали бы искусственно. Картонно, пластмассово.
Как угодно, но не правдиво.
А он не хотел лгать.
Он пытался подобрать ту формулировку, что отражала бы его отношение идеально, передавала в мельчайших деталях, играла всеми возможными оттенками, а не шла по проторённой колее.
Этим утром его дилемма, наконец, разрешилась.
Лёжа на смятых простынях, пытаясь отдышаться и приходя в себя после оргазма, он нашёл самые подходящие, столь необходимые слова. Необходимые, наверное, даже не столько Лэнсу, принимающему любой расклад, а ему самому.
Притянув Лэнса к себе, он закрыл глаза и произнёс, выдыхая ему на ухо несколько самых важных слов:
— Ты моё живое, ты моё настоящее.
Телефонные звонки, раздающиеся в восемь утра, не сулили ничего хорошего.
Не то чтобы эта закономерность преследовала Дориана по пятам, постоянно подбрасывая подтверждение теории ранних звонков, но сейчас, бросив мимолётный взгляд на дисплей, он ощутил некую тревогу.
В большинстве случаев Дориан набирал этот номер самостоятельно. Хайсмит звонил ему не так уж часто. Во всяком случае, на мобильный. Гораздо чаще он напоминал о себе звонками в редакцию, а сейчас решил изменить привычке, и это не могло не насторожить.
— Случилось что-то важное? — спросил Дориан, присаживаясь на кровати, сильно потянув себя за волосы и прикусывая губу.
Лэнс, появившийся в комнате, уже одевшийся и с кружкой кофе в руках, собирался что-то сказать, но вовремя заметил жест Дориана и замер на пороге, ничего не произнося. Дориан убрал палец от губ и благодарно улыбнулся.
— Пожалуй, слишком. Вообще-то я рискую выставить себя поразительно бестактным типом, но...
— Говори уже, — прошипел Дориан раздосадовано, едва не вернувшись к дурной привычке, характерной для юношеских лет.
Пока другие люди грызли ногти, он закусывал пальцы. Сейчас ему отчаянно хотелось сделать именно это.
— Бауэр у тебя?
— Да. А что? Это запрещено законом и карается с особой строгостью?
— Это — нет. Мне просто хотелось немного облегчить себе жизнь и не обзванивать сотню разных людей, пытаясь отыскать нужный номер и получая бесконечные отказы. Я решил воспользоваться преимуществом приятельских отношений и обратиться к Бауэру через самого надёжного посредника. Хотя, не отказался бы поговорить и напрямую с ним. Как раз последнее меня и интересует сильнее всего.
— Это связано с событиями вчерашнего дня? — спросил Дориан, всё-таки прикусывая палец и сильно сжимая на нём зубы. — Видео, которое появилось в сети, и...
— Нет. Речь не о видео. Всё гораздо хуже. Сегодня утром было совершено покушение на жизнь Юджина Келси.
— И... — Дориан собирался задать вопрос быстро, без промедления, но споткнулся; сумел подобрать нужные слова не сразу. — Он мёртв?
— Нет. К счастью, нет, — ответил Джейк. — Однако потерял много крови и сейчас находится в больнице. Он в критическом состоянии. Предсказать, выживет он или нет, довольно сложно. Бауэр — последний, с кем пересекался в этот день Юджин. Они поссорились, притом крупно. Свидетелей много. Орудие несостоявшегося убийства — мизерикорд. Бауэр у нас известный собиратель старинных кинжалов, обладатель чуть ли не легендарной коллекции...
— Ты знаешь идиота, который будет таскаться с подобной вещью по городу?
— Нет, но всё бывает в первый раз.
— На что ты намекаешь?
— Ни на что. Констатирую факт, что вполне могу в скором времени столкнуться с таким индивидом. Речь не обязательно о Бауэре.
— Он не...
— Он, может, и не. Но перед фактами ты бессилен. Между спорящими была драка. Говорят, Келси вцепился твоему благоверному то ли в лицо, то ли в шею. А у Бауэра наверняка остались царапины, подтверждающие правдивость данных слов. Да?
— Да.
— Понимаешь, к чему я клоню, и какая картина вырисовывается?
— Понимаю. Это официальное обвинение? Ордер на арест, поиск адвоката, внесение суммы залога — события ближайшего будущего. Ты рисуешь передо мной перспективы? Или что?
— Нет. Не рисую. Не обвинение и не арест. Всего лишь дружеская беседа. Пусть Бауэр приедет на допрос. Он имеет право явиться в сопровождении адвоката и, пожалуй, я посоветую ему не пренебрегать такой возможностью. Если он не появится в течение двух суток, его сюда доставят сотрудники полиции. О правах и обязанностях, думаю, нет нужды напоминать. Он их и без того наизусть знает.
— Действительно, дружеская? — усмехнулся Дориан, не видя себя, но примерно представляя злобный оскал, застывший неподвижной маской на лице. — Не слишком-то тянет на неё, учитывая рассказанную тобой предысторию.
Хайсмит на том конце тяжело вздохнул.
Ему такие разговоры не доставляли никакой радости, и он предпочёл бы их избежать, но не мог.
— Декстер, мы с тобой вроде бы в приятельских отношениях находимся, и я должен относиться к тебе не так, как отношусь к посторонним, малознакомым людям. Но убийство есть убийство, и если к его совершению причастен твой любовник, я не стану подтасовывать факты, срывая горло в попытках доказать, что он невиновен. Мы оба знаем, тебя периодически тянет на мразь. Может, не всегда, но один прецедент был. То, что ты однажды получил ожог, не гарантирует, что ты не обожжёшься повторно.
— Если бы я спал с женщинами, мне бы попадались через одну чёрные вдовы в человеческом обличье, — процедил Дориан, сжимая ладонь в кулак и вдавливая ногти в кожу. — А то и все подряд.
— Радостных прогнозов не делаю. Ситуация может усугубиться, если в ходе расследования выяснится, что мизерикорд, действительно взят из коллекции твоего любовника. Пока мы не знаем, откуда он появился, так что надейся на лучшее и уповай на то, чтобы Юджин не откинулся, а оклемался и дал показания, способные отбелить репутацию Бауэра.
— Как раз на него я и не надеюсь. У тебя есть хотя бы одна хорошая новость, или специально для меня припасено сплошное дерьмо с утра пораньше?
— Есть. По словам очевидцев Лэнс покинул клуб Юджина в три часа ночи. Время покушения — около шести утра. Разрыв приличный и потому...
— В это время он был со мной, — отчеканил Дориан. — Я тебе на чём угодно поклянусь, что он был со мной и не мог этого сделать. Правду и только правду, ничего кроме правды.
— Вот именно из-за внушительно временного интервала ему не предъявляют обвинений. Я уверен, что прижать его не получится. Да и не планирую намеренно это делать. Снова и снова, повторять я не устану. Не пори горячку. Послушай меня. Просто допрос, просто доверительная беседа. Заковывать его в наручники и отправлять за решётку я не собираюсь.
— Не разговаривай со мной, как с умалишённым, которого нужно всеми силами удержать от бурного проявления эмоций и разрушительных действий.
— Декстер...
— Ладно, — Дориан сделал глубокий вдох и шумно выдохнул. — Ладно. Хорошо. Что могу сделать я?
— Ты — ничего, — с уверенностью произнёс Хайсмит. — Прости, но в это дело тебе, как крайне заинтересованной стороне, лучше не вмешиваться.
Он оборвал вызов, а Дориан продолжал сжимать телефон в ладони, словно надеялся услышать ещё хотя бы одно слово.
Шутка. Розыгрыш. Глупость.
Ничего такого не прозвучало.
Телефон молчал.
— Твой коп? — спросил Лэнс, оставляя кружку с кофе на столе и подходя ближе.
— Джейкоб не мой коп. Он просто знакомый.
— Пусть так. Ты же догадался, о ком речь.
— Он, — ответил Дориан, вновь усмехаясь зло, потянувшись за сигаретами, и закуривая.
— Чего хотел просто знакомый коп?
— Хотел, хочет и будет хотеть ещё два дня, а потом примет крайние меры, если не получит желаемое.
— А именно?
— Допросить тебя. Сегодня утром совершено покушение на Юджина. Ты последний, с кем видели Келси, — произнёс Дориан, устроив голову на коленях Лэнса, ощущая его ладонь в своих волосах и с ожесточением стряхивая пепел в заботливо подставленную пепельницу; руки подрагивали, по венам бежала концентрированная злость, смешанная с отчаянием. — И хотя Хайсмит активно это отрицает, похоже, главный и единственный подозреваемый.
