Сумрак

      В этом месте ты перестаешь быть личностью. Ты — ничто, и тебя не существует в этом мире, несуществующая деталь, отсутствие которой никто даже не заметит. Твою суть обнажают, рвут и раздирают острыми холодными когтями на части и оставляют гнить в глубине пустого и лишенного ныне всего сознания. Но этого ты более не чувствуешь. Ты уже ничего не чувствуешь. Никогда. После долгих отвратительных пыток и промывок мозгов, после долгих мучений в абсолютной тишине и темноте тебе уже ничего не нужно. Тебе кажется, что ты ослепла, что ты потеряна, паника накрывает с головой, сердце колотится, ты задыхаешься, кашляешь, хрипишь, колотишь кулаками в белую закрытую дверь, обдираешь костяшки пальцев, срываешь голос, взгляд мечется из стороны в сторону, ищет выход, путь… Ложь. Все это ложь. Это давно уже прошло. Тело постепенно привыкает к боли, и к концу этого марафона ты уже не почувствуешь ничего, но твоя душа — никогда. Она до сих пор в этой отвратительно светлой комнате с люстрами, искусственными солнцами, в самом углу сжимается, стонет от боли, но сопротивляется. Суть сознания доводят до температуры каленого железа, а затем бросают в ледяные когти страха, которые раздирают ее до конца. Предел все же настает. Даже самое долгое и упорное сопротивление ломается. Сломать можно все что угодно.

Ты уже ничего не почувствуешь.

***

      На полу камеры лежало уставшее, измученное тело. Иссиня-черные волосы давно ссохлись от крови и грязи и превратились в засохшие патлы, а глазницы, скорее, напоминали пустые овалы без выражения или малейшего признака мысли или эмоции. На худых от постоянного голода и сломанных в нескольких местах руках уже не было живого места. Случайному наблюдателю, если бы он смог это увидеть, они показались бы тонкими кривыми веточками молодого деревца, еще живого, но, увы, сдавшегося и практически мертвого. Но снаружи этого отчаяния уже не увидеть. Под бесконечными слоями искусственной кожи, казалось, кроме жил и костей ничего уже не было и быть не могло. На каждую новую и новую — все более изощренную пытку — ее уже вели под руки, буквально волоча за собой. Суставы на ногах были раздроблены на мелкие осколки, а сами ноги скорее напоминали бесформенные, поломанные палки. Бледная от рождения кожа стала еще бледнее, приобрела неестественный землистый оттенок и, казалось, просвечивала.

Можно было увидеть каждую вену, каждый шрам, синяк, гематому, каждый кровавый цветок.

      Наверное, можно было сказать, что она уже мертва, безвольный мешок с костями и мясом, но еле-еле заметное дыхание говорило о яркой и неугасимой искре жизни, которая еще теплилась в теле беспомощной партизанки, которой от роду было не больше шестнадцати лет. После смерти отца, одного из трех верховных правителей клана, она была помощницей лекаря, в то время как брат подался в солдаты на одной из баз, которая подверглась нападению. Вместе с оставшимися выжившими была взята в плен, откуда после опознания вместе с братом попала в исследовательский блок, где их истории суждено было закончиться.       Сначала было страшно. Как за себя, так и за семью, кто еще остался в живых. Липкий ужас каждый раз обволакивал ее изнутри, пока она находилась в этом проклятом месте. Морить голодом и жаждой могли неделю, пока в один прекрасный день не отобьют печень или почки, сломав пару-тройку ребер. В один момент, лежа в собственной крови с мерзким звоном в ушах от разбитого черепа, она думала, что умерла, чему была бы неожиданно рада. После пережитого только и оставалось умереть — люди не живут с виброклинком в груди. Каково же было ее удивление, когда спустя некоторое время она снова открыла глаза, некогда бывшие теплого янтарного оттенка, но теперь совершенно пустые, и обнаружила все те же отвратительные белые стены и потолок в ее камере. Это повторилось вновь. И так по кругу, пока она не сбилась со счета, сколько раз она должна была умереть, но волшебным образом оставалась жива. Потом появились галлюцинации. Совершенно отчужденные и этим же омерзительные картинки, шедшие в полный разрез с реальностью. Она постепенно лишалась рассудка.       Дверь с противным шипением открылась, и в узкую светлую камеру вошло абсолютно уродливое существо, раса которого принадлежит к одной из антропоморфических инопланетян. Двуногое прямоходящее создание, способное быстро перемещаться на четырех конечностях. Эти существа имеют прочный и практически непроницаемый экзоскелет, а шкура покрыта роговой броней. Длинный позвонковый хвост с копьеобразным наконечником служит оружием, пронзая тело жертвы насквозь и доставляя всю прелесть предсмертных агоний в короткие сроки. Рот полон острейших грязных зубов с неправильными длинными верхними клыками, вечно приоткрытый и дышащий теперь прямо на нее чем-то противным.

Хватит лишь малейшего усилия, чтобы вырвать один за другим куски этой мягкой, но теперь ненастоящей плоти, и лишь доли секунды, чтобы отправить жертву на тот свет и показать ей всю красоту загробного мира.

      Следом за мерзким инопланетянином в тесную камеру вошел низенький человек в белом халате. На фоне возвышающегося над ним монстра он выглядел весьма жалким. Он молча осмотрел лежавшее перед ним тело, заключил, что она все еще жива, и отдал команду пришельцу на языке, больше напоминающем несвязное бормотание. Обессиленную девушку резко подняли, заставив принять вертикальное положение. От неприятного рывка у нее потемнело в глазах, мелькнули размытые светлые пятна, и созерцать последующие события она была уже не в силах.       Она проклинала эти чудесные методы врачевания, когда израненное, полумертвое, доведенное до своего предела тело возвращают к жизни. Когда раздробленные на мелкие осколки кости и суставы волшебным образом восстанавливаются, когда поверх ее изломанного тела идет еще один слой искусственной кожи. С каждым разом ты все больше теряешь чувствительность к происходящему, она притупляется, как и осознание того, что от тебя требуют и когда этот ублюдок в белом халате достанет из вены иглу с препаратом, приносящим дикую боль. Их она ненавидела особенно.       Однако еще совсем недавно, будучи совсем юной, когда ей предстояло выбрать будущую роль в клане, она, не сомневаясь, выбрала целительство, решив пойти по стопам своей матери, рано ушедшей из жизни. По словам отца, ее мать без остатка отдавалась своей стезе, готовая круглые сутки резать, колоть, вправлять и ухаживать за своими товарищами. Ввиду постоянных тренировок увечья были самым частым явлением, а потому медики считались очень уважаемыми в клане и вторыми по значимости после правителей. Лечебное дело отнюдь не давалось легко, но она была слишком упорной и продолжала буквально вгрызаться в материал бессонными ночами. Потом, словно гром среди ясного неба, прогремела война, и навыки, столь долго оттачиваемые, пришлись как нельзя кстати. Пока она не попала сюда. Здесь все эскулапы, использовавшие ее как подопытного зверька, вызывали в ней лишь отвращение. Сволочи.

Она чувствует себя куклой, созданной благодаря новейшим технологиям, надоедающей игрушкой, которая скоро сломается.

***

      Она очнулась в просторном светлом кабинете. Удивительным было то, что она даже не была пристегнута к жесткому белому креслу. Под кожей чувствовался синтетический металл. Кажется, теперь его стало еще больше. Порой она задавалась вопросом, сколько еще живых тканей, принадлежащих непосредственно, осталось, но, скорее всего, все что можно уже было заменено синтетикой.

Неприятной, холодной, бесчувственной, неестественной для нее.

      Ее просто посадили у самой дальней от выхода стены. Свободная белая рубаха, казалось, липла к ней, облегала впалые, но совсем новые ключицы. Угловатые локти и запястья палками торчали из рукавов, которые были гораздо длиннее обычных. На ногах были свободного кроя коротковатые, немного неопрятные черные брюки. Столь обманчиво и неестественно. Они словно провоцируют ее — слишком удобная форма для побега. Они бы никогда не оставили ее одну без мер безопасности. Она знала об этом и не собиралась забывать. Как жаль, но… в кабинете она была не одна.

***

      Сидиус был крайне доволен работой своих подчиненных, наконец-то они сделали все в точности, как он и хотел, до мелочей, до последней запятой и точки. Его сестре вживили новые ткани и протезы последней разработки, над которыми трудились лучшие специалисты, которых он только смог найти. «Для родственничков все самое лучшее» — презрительно и еле слышно слетело с его языка, когда он отдавал приказ на вживление. С таким уровнем технологий устранять последствия его экспериментов будет намного проще. Намного. Возможно, впредь не стоит сдерживаться.

Она скоро сломается.

***

      Ей хотелось кричать, но ее горло моментально сдавил ледяной страх. Зрачки то сужались, то расширялись, дыхание участилось, она дрожала. Ей казалось, у нее начинались панические атаки при звуке открывающейся двери. Первобытный ужас долгое время сопутствовал ее припадкам. Она боялась не боли, которую нес этот звук, она боялась слов человека, который скоро придет.       Однако после страха пришла ненависть. Самая настоящая, раскаленная и оплавленная жидким золотом ненависть к человеку, стоящему перед ней. Он был среднего роста, худой и с первого и рассеянного взгляда ничем не выделяющийся. Его глаза горели странным огнем, а руки были сложены за спиной. Серебристые волосы были чуть взъерошены, а плечи расправлены, как и его извечно прямая спина аристократа. Внешность портили лишь глаза убийцы в припадках ярости. — Ты верно не удивлена, что находишься здесь, не так ли? Сидиус смотрел на нее изучающе, словно чего-то ждал, чего-то необычного и несвойственного. — Именно, — максимально небрежно, не скрывая ненависти в голосе — она только веселила его, — полагаю, тебе просто вновь захотелось поразвлечься, подонок. — О, ты действительно считаешь, что я трачу ценнейшее время на развлечения? Дорогая, ваша четверка для меня имеет первостепенную важность. Она фыркнула и резко дернула головой, словно прогоняя страшное видение. — Точнее, теперь уже тройка.       Ей показалось, что ситх театрально поднес запястье правой руки ко лбу и отклонил голову назад, пытаясь изобразить сожаление. Поднял брови вверх, закатил глаза и, кажется, попытался пустить слезу сожаления. Галлюцинация, которая выглядела отвратительно, невозможно и непростительно. Его вид оставался холодным и невозмутимым. — Акса покинул нас на одном из недавних экспериментов. Мои соболезнования. Как же жаль, ведь я не рассчитывал, что это случится так скоро. Он мог быть еще полезен… — бесстрастно проговорил Палпатин.       В ее голове голос ситха был полон ненормального удовольствия, а на лице растянулась садистская улыбка. На деле был лишь цинизм с прозрачной нотой огорчения оплошностью служащих или его самого, он не знал точно.       Не выдерживая его голоса, она медленно начала вставать, сдерживая слезы и прожигая Палпатина убийственным взглядом. Ей очень хотелось оплакать брата, но сейчас было не время. К несчастью. Сидиус сейчас стоит перед ней, он смотрит чуть прищуренно и насмешливо. Намечать пути отхода было бессмысленно, все ее потуги были бессмысленны, она в ловушке. Безнадежной, идеально выверенной ловушке, и все становится бессмысленно. Она не сможет добраться до него, он все знает и чувствует. Сволочь.       Сидиус заметил, как взгляд сестры начал стекленеть и терять осмысленность происходящего. Галлюцинации и припадки являлись побочным эффектом от передозировки множества препаратов, которые поддерживали в ней жизнь. К сожалению, идеальных лекарств не существует, и за все приходится платить. Однако порой в таком состоянии добывать сведения было проще, что не могло не радовать. — Мне нужна лишь информация, моя дорогая, ты это знаешь. Ничего больше — угрожающе процедил ситх.       Он сделал шаг в ее сторону. Он лгал. Информация о повстанцах носила лишь второстепенный характер: ему нужны были живучие подопытные крысы, на которых он сможет ставить чудовищные опыты. Прикрываясь добычей информации, Палпатин лишь добивался нужных эмоций со стороны испытуемого, которые служили первоклассным катализатором. Она поняла это поздно. — Ты ничего не узнаешь, — цедит сквозь зубы. — Именно этого я и ожидал, — пожал плечами и сощурился.       В глазах промелькнул неестественный отблеск, она дернулась. Сверкнуло лезвие, внезапно появившееся в его руке, она дернулась еще раз и зажмурила глаза. Ланцет был настолько тонким и невесомым, что в этом ослепляюще белом помещении и в таком же ярком свете был виден с большим трудом. Осознание того, что он оказался невероятно острым, пришло в следующие секунды. Она сжала зубы, пытаясь замолчать, зажмурила глаза, готовясь провалиться в темноту, но тут же охнула от тяжёлой пощечины. Ситх поморщился и отошел, чтобы взглянуть на нее еще раз внимательнее.

Нужно было понять, где находится ее предел.

      Удар пришелся в брюшную полость, а затем рассек грудную клетку. Кровь некрасивыми красно-бордовыми кляксами брызнула на пол. Она надеялась, что этого удара хватит для ее быстрой смерти. Она желала, чтобы это прекратилось, чтобы все закончилось, чтобы спасительная тишина настигла ее. Сидиус улыбнулся и замахнулся клинком еще раз. И еще.

Бесконечное и нескончаемое начало боли. Ее круговорот.