Сумрак

      По темным безлюдным улицам нижнего Корусанта во всю шел сильнейший ливень. Улицы тонули в дожде, а редкие прохожие морщились и старались побыстрее уйти с открытых участков дороги. Некоторые стремились в свое убогое убежище, а другие в бары, чтобы отметить очередное удачно провернутое дельце. Карманники были недовольны — у редких прохожих украсть удавалось мало, люди стали более нервными и осторожными, толпы почти не было, и украсть кошелек не представлялось возможности.       Люди буквально тонули в частых лужах, ругались сквозь зубы и раздраженно отряхивались. Атмосфера на нижних уровнях накалялась, и причиной этому была внезапная непогода, как кара Силы, нависшая над Корусантом, планетой тысячи огней, которая ни на секунду не сбавляла свой дикий темп.       Унылый дождь, не прекращавшийся уже несколько дней, был относительно терпим, но пришедший этим вечером ливень окончательно довел людей до пика негодования. Редкие прохожие морщились от острых холодных капель, прожигающих и пронизывающих их насквозь, гневались, но продолжали идти, несмотря на непогоду.       По пустой и темной улице двигалась высокая черная фигура. Ее гулкая походка, чеканящая каждый шаг, и удары каблука сапог отдавались эхом от близстоящих стен. Осмотрев цепким взглядом неприветливый переулок, человек в черной накидке наконец разглядел неоновую вывеску бара, уже представляя, как сбросит насквозь вымокший плащ и напьется до беспамятства, что являлось весьма легкомысленной затеей. Однако мужчину это не особо волновало. Ему было в районе тридцати лет, он имел военную выправку и атлетичное телосложение. Его светло-серебристые волосы были всегда чуть взъерошены, а взгляд темных глаз отдавал сталью и холодом.       Двери с тихим шипением разъехались, и он зашел внутрь. Человек так и не снял капюшона, не желая быть узнанным и жалея, что в баре нет отдельной комнаты: помещение представляло собой круглую залу без единого темного угла, в котором можно было бы укрыться. Подобное желание показалось ему на мгновение смешным, ведь человеку его рода деятельности несвойственно прятаться. С мантии, не переставая, стекала вода, и он раздраженно поморщился.       Скопление народа даже начало нравиться. Ему не нужно излишнего постороннего внимания — чем больше людей, тем меньше посетители будут вглядываться в лица. Вокруг снуют представители самых различных рас: довольные и не очень, счастливые и несчастные, уродливые и весьма приятной наружности — типичный для этого места разношерстный сброд. Играет громкая неразборчивая музыка, которую любой представитель высшего сословия, умеющий разбираться в музыке, мог бы назвать безвкусной. Он мог.       В полумраке таверны его глаза мелькнули золотым отблеском, и мужчина твердым шагом подошел к стойке. Справа от него изящно изогнулась вульгарно одетая тви’лечка, что-то шепчущая на ухо своему спутнику, а слева потерянный зайгеррианец, очевидно проигравшийся до нитки и всем своим видом выражающий вселенскую безнадежность. По ту сторону сновали бармены, раздавая желаемые публикой заказы и надеясь получить сегодня щедрые чаевые. — Эй! Человек щелкает изящными длинными пальцами, подзывая к себе одного из них. — Неси, что есть покрепче. Живее.       Бармен, причудливый щуплый гуманоид, оказался довольно проворным. В руке уже была рюмка крепкого алкоголя, явно не лучшего качества, но тем не менее с высоким градусом, который почти невозможно купить на уровнях выше из-за запрета. Рюмка не задержалась в руках наполненной надолго. Ситх уже даже не морщился, выпивая следующую и следующую. Его глаза сверкнули золотом вновь, и парнишка-бармен вздрогнул, очередной раз проходя мимо.       Множество следующих звенящих от кубиков льда рюмок, наполненных красной крепкой жидкостью, ассоциировались с кровью и отдавали похожим металлическим привкусом. Кровь — как жизнь человека, гуманоида и любого другого существа, а алкоголь, который он пьет, так напоминает ее. Выпивка дерет горло и согревает внутри, раскаляя все до состояния каленого железа и ожигая до самой души. Ему хорошо. Невероятно хорошо.       Мужчина уже с трудом связывал свою речь, заказывая все новые и новые порции алкоголя-крови. Он уже получил желаемое, и теперь его голова абсолютно пуста от тревожащих мыслей. Наверное, ему никогда не было так хорошо, как сейчас. Наверное, впервые за всю его жизнь его ничего не волнует. Стоит ли говорить, что подобным удовольствием Дуку тешит себя впервые. Ему стало смешно и одновременно грустно, когда он представил, как бы разочаровался отец, слишком рано ушедший из жизни и так много значащий для целеустремленного мальчика, если бы видел его сейчас. Как презрительно сощурилась бы промолчавшая мать, которая ненавидела его с самого его появления, как он полагал. Как бы взбесился брат при виде своего главнокомандующего в пьяном угаре. О, его реакцию ситх представлял особенно хорошо. Ведь именно ее он и добивался.       Граф уже тянется за очередной порцией так хорошо помогавшего ему напитка, когда внезапно его руку ударом прижимают к столу, и ситх, окончательно потерявший контроль над своим поведением, невольно вскрикивает, привлекая к себе ненужное внимание. Он медленно поднимает затуманенный взгляд и сквозь темный капюшон видит взбешенные и полные яростного раздражения янтарные глаза. Они налиты золотом, которое лавой готово разъедать саму его суть. Самым настоящим раскаленным золотом, которое красиво блестит на коронах королей, когда они находятся на пике своей славы во время их кровавого правления. Золото тиранов и диктаторов обжигает и отрезвляет его.       До него как-то болезненно медленно доходит, что придется довольно дорого заплатить за свою выходку. Из-за алкоголя осознание пришло с опозданием, пьяную мысль царапает коготь страха, раздирая разум и оставляя лишь панику. Именно этого он и добивался. — За мной. Быстро, — шипит до боли знакомый голос. Дуку рывком поднимают из-за стойки.       Спешно расплатившись с удивленным барменом-пареньком и подхватив за пояс более не в состоянии стоять на собственных ногах брата, неожиданно пришедший республиканец так же неожиданно покидает грязное заведение.

***

— Ты вынуждаешь меня идти на крайние меры, — надрывно шипел взбешенный Сидиус, чье лицо, наполовину скрытое черным капюшоном из дорогой ткани, было искажено неприкрытой яростью, — Ты, похоже, окончательно потерял страх и забыл, где находишься.       В ответ послышался лишь глухой смех вперемешку с болезненными хрипами. Дуку, до этого прижимаемый к стене Силой, с грохотом упал на пол из черного мрамора. Он жадно хватал ртом воздух, но продолжал смеяться. В пьяном сознании это было до ужаса смешно — он совсем не чувствовал страха, ему было все равно. Он умрет. Сидиус просто не спустит ему с рук того, что было сделано за его спиной, жаль лишь, что он успел сделать немногое, но все же сделать. Собранный им компромат на канцлера, намеревавшегося узурпировать власть в скором будущем, лишь нужно было передать в нужные руки. Но он не успел. Он уже мертв. Скоро после разрядов молний Силы от него останется лишь кусок дымящегося отвратительного мяса. Палпатин сделает это лично, без наёмников, которые с радостью прострелили бы графу башку за весьма высокую плату — слишком быстро.       Повернувшись на бок, который меньше болел, Дуку с улыбкой смотрел на разгневанного Палпатина, а в глазах блестела озорная искра. Позлить и посмеяться над ним хотя бы перед смертью. Ему весело. В пьяном угаре вся жизнь в одночасье стала чуть веселей, особенно возможность созерцать взбешенного владыку, который оказался беспомощен. Он уже давно понял, что граф делал множество вещей вне его ведома, за которые в лучшем случае следовала переломанная шея или молнии Силы — и тело брата, опознать которого не представилось бы возможным. Именно так Дуку и полагал. Снова послышался смех. Граф задыхался и надрывно хрипел, но продолжал безудержно смеяться. Едкий запах алкоголя уже заполнил весь кабинет, но канцлеру было сейчас далеко не до этого. — Печально… осознание того, что ты… лишь жалкая марионетка, которая не в силах ничего изменить… неправда ли? Но знаешь, сейчас… меня это даже веселит! Кукольный театр? Ты слышал, братец? Раньше людям так нравилось смотреть на куклы… Красивые, одетые в яркие костюмы куклы, куклы на веревочках, — прохрипел Дуку, с трудом поднявшийся на ноги, опираясь рукой о стену. Все что он мог сейчас — нести пьяный бред и надеяться на безболезненный и скорый конец.       Он до сих пор смеялся, слова звучали истерично и безумно. Из груди вырывались болезненные хрипы, и смеяться становилось все больнее. Разбитая челюсть болела, из-за чего смех больше напоминал карканье и крик, изо рта стекала темно-красная струйка. Ноги снова подкосились, и граф упал в лужу из собственной крови.       Палпатин был в ярости, корил себя и других за утечки информации и предоставленные возможности этому мерзавцу. Именно мерзавцу, ведь ситх сохранил ему жизнь, дал образование и воспитание, должность в конце концов. Сидиус дал ему все. Но несмотря на это, Дуку продолжал его ненавидеть. Ненавидеть за испорченное детство, искалеченную юность и в целом за существование рядом с ним. В качестве предателя, разумеется. Именно это выплюнул ему в лицо Оби-Ван при первой же встрече по разные стороны. В тот раз лицо Кеноби исказила гримаса отвращения и возмущения, когда он в изумлении орал о погибших собратьях в боях гражданской войны их родной планеты, когда в ярости скрестил с ним световой клинок и прошипел, что ему стыдно за бывшее ученичество у гнусного перебежчика. Это было больно. Но Палпатина, который сейчас старался вернуть прежний невозмутимый вид, это не волновало. — Ничтожный пьянчуга, ты ничего еще не понял. Если ты столь сильно желаешь превратиться в обугленный клочок мяса, то вскоре таковым и окажешься, как только перестанешь быть полезным.       В тело у стены вонзились молнии. Осознание того, что страх все же есть и дикая боль, пронизывающая все тело от кончиков пальцев ног до носа, вполне реальна, пришло довольно резко. В глазах помутнело, а изо рта вновь вырвался иступленный крик. Сидиус посчитал, что напомнить братцу в профилактических целях, кто здесь отдает указания, не станет лишним.