50 градусов по Холмсу или почему тают снеговики

Я была совершенно права, предсказывая переживание стадий горя. Сначала наступило отрицание. Весь первый день я действительно ожидала, что он позвонит, пришлет сообщение или, черт возьми, вломится в морг, пока мы с Молли будем работать над очередным исследованием. Когда этого не произошло, все оказалось потеряно. Нет, я не забилась в угол и не плакала из-за жалости к себе. Я сама потерялась. Каждую секунду этого дня я проживала в ожидании, что Шерлок вот-вот напишет, чтобы в очередной раз пожаловаться на Джона. Тогда я едва не сдалась. Я едва не решила вернуться в его квартиру, ожидая, что найду его там живым и скучающим. Я готова была послать к черту мысли о его пренебрежении мной, смириться с его враньем (он ведь не умер, правда?), если только он всегда будет со мной. К счастью, я сумела выйти из этого состояния и сохранить хотя бы каплю ощущения реальности. Хуже всего было на третий день — на третий день наступила боль. Именно на третий день я осознала, что на самом деле произошло. Это был день его похорон, на которые я не пошла. Не смогла бы. Я наверняка знала, что не смогла бы смотреть, как моё счастье зарывают глубоко под землю. После трех дней (оказывается) молчания я наконец заговорила — просто бормотала «да» или «нет» в ответ на вопросы Лесли и Молли, когда они неуклюже пытались завести со мной беседу. Единственными настоящими звуками были приглушенные всхлипы и сбивчивые, вырывавшиеся сквозь слезы попытки объяснить самой себе, что жизнь без него не будет хуже, напротив, проще, но убедить себя было трудно. На третий день я взглянула в зеркало на свое грязное от потеков туши и покрытое синяками лицо. Глаза опухли так, что едва открывались. Именно на третий день я вновь повалилась на пол, наконец обращаясь к Богу, в которого за это время успела поверить, моля его о том, чтобы боль исчезла. Я сказала ему, что такую боль никто не выдержит. Даже я. На третий день я не вытерпела и позвонила ему. Я пообещала себе, что если он ответит, то мы сможем все решить и найти компромисс, извинимся друг перед другом и больше ни за что не расстанемся. Но после двух гудков я попала на голосовую почту — конечно, он мне не ответил. Он же работает под прикрытием, верно? Он ведь не мог умереть? На четвертый день были торги. Я пыталась договориться с собой, Богом и Дьяволом, и в итоге мы пришли к общему знаменателю: Шерлок не умер, Шерлок инсценировал свою смерть. И, исходя из принятого на совещании с внутренними демонами решения, я сорвалась и позвонила снова. На этот раз телефонный оператор сообщил, что я набрала неверный номер. Я перезвонила дважды, но номер всё ещё был неправильный. Наверняка, он сменил номер для конспирации. Он ведь не умер, правда? На четвертый день я поняла, что я дорожу им намного больше, чем он мной. Разумеется, если бы я была хоть немного важна для него, он бы сообщил, что скрывается. Он ведь не умер, правда? Именно весь четвертый день я пялилась в потолок, вспоминая те немногие моменты, когда мне казалось, что он что-то ко мне чувствует. Я начала понимать, что большая часть наших «отношений» и мои представления о том, что он чувствует, были… лишь моим представлением об этом. Я начала понимать, что пока я размышляю о возможности все исправить, о желании поскорее его увидеть, он совсем обо мне не думает. Нет, не потому, что он мертв — просто ему сейчас не до этого. Он ведь не умер, правда? В тот день я решила вступить в ряды обычных людей и попросила Лесли отвалить от меня. На пятый день я все-таки приняла душ и решила пойти на работу. Я отправилась в морг и надеялась, что сумею справиться с воспоминаниями, которые вызовет лаборатория. Было удивительно странно находиться в окружении мертвых людей. Почему-то мне казалось, что я слишком хорошо понимала, что они чувствуют. Точнее, в этот день я тоже чувствовала ничего. Все силы ушли на мысли о том, чтобы случайно не наткнуться на Шерлока в лаборатории. Он ведь не умер, правда? Когда к шести часам я поняла, что он не придет, я отнесла главврачу заявление с просьбой перевестись в хирургию. Я больше не могла находиться в месте, насквозь пропитанным им. Желание позвонить ему уже прошло. Утром я сумела выпить полчашки чая, а Лесли сказала, что я больше не выгляжу как привидение. Я была с ней не согласна, но промолчала. Казалось, в хирургии меня никто не замечал, и именно этого я и хотела. Профессор Сото, мой новый научный руководитель, дал мне двух пациентов, и слишком долго смотрел на мое декольте. Я бы возмутилась, если бы мне не было плевать. Он познакомил меня с двумя другими интернами (раздражающе улыбчивая блондинка Карли и второй парень, имени которого я не запомнила, услышав, что оно начинается на «Ш») и провел небольшой опрос с совершенно неуместными вопросами. «Боитесь ли вы смерти?» — спросил он меня. «Разве я уже не мертва?» — мысленно ответила я. На шестой день, во вторник, я начала говорить короткими, не совсем осмысленными предложениями, которые зачастую оказывались невпопад, но ругать меня за это никто не посмел. Мне казалось, что началась депрессия. Я пришла на кладбище, встретила там Джона. Он выглядел лучше меня, но тоже дерьмово. Мне стоило больших усилий не сорваться и не обвинить Ватсона во всех грехах, поэтому я ушла раньше, чем планировала. Первую половину дня Лесли избегала смотреть мне в глаза, но потом решила завести разговор, который я с трудом могла поддерживать. Она упомянула какой-то приём, и я постаралась запомнить, что надо переспросить ее об этом, когда я смогу мыслить здраво. Весь рабочий день я смотрела на первую страницу истории болезни — сколько бы я ее ни перечитывала, смысл до меня так и не доходил. В тот день я даже съела больше, чем просто тарелку риса или банан, как было в предыдущие дни. Лесли приготовила окорок, но я заметила это лишь потому, что она уже раньше пыталась его приготовить, — когда Шерлок впервые ночевал в моей квартире. Воспоминания о том вечере, о том, как он пришел ко мне без приглашения и заявил, что у меня есть к нему чувства (что оказалось правдой), заставили меня снова окунуться в боль. В итоге я провела полночи в туалете: меня рвало всем, что я сегодня съела, — хоть и съела я мало. Пока медленно тянулся седьмой день, я попыталась представить, каково было бы жить без этой боли? Что, если бы я просто испарилась? Мысль меня ужаснула — не из-за страха смерти, а из-за того, что в моем мозгу таятся такие мрачные размышления. Однако это вырвало меня из падения в пропасть и заставило вернуться к реальности до той степени, какую я сейчас смогу выдержать. Я сменила рубашку и поклялась никогда больше не надевать его вещи, чтобы ни случилось. Я начала подыскивать недорогую съемную квартиру поблизости от больницы, не желая больше видеть в окно его дом и сочувствующие глаза Лесли. На восьмой день я слегка улыбнулась, но все успели это заметить. Впервые за последнюю неделю съела, как обычно, яблоко и выпила чай по приезду в больницу. Я быстро проглотила его и даже взяла еще. Я увидела папу — несмотря на мои мятые вещи и усталый взгляд, он сказал, что я прекрасно выгляжу. На восьмой день наметились перемены: я только половину времени провела в мыслях о том, что Шерлок, на самом деле, не умер. Я услышала, как Лес и Джон обсуждают предстоящую «годовщину» смерти Шерлока (они просто не знают, что он не умер), и почувствовала лишь легкое жжение в груди. Сегодня девятый день. Я не проснулась утром, потому что не спала. Все девять дней меня мучают кошмары, и я не могу заснуть, от того что знаю, что мне снова приснится он. Мысль о том, чтобы увидеть его хотя бы во сне одновременно соблазнительная и ужасающая. С одной стороны, посмотреть на него ещё раз — больше, чем я могла мечтать, с другой, я прекрасно знаю, что после пробуждения скорбь накатит с новой силой. В дверь стучится Лесли. — Софи, — заходя в комнату без разрешения, мягко говорит она. Я замечаю в её руках поднос с едой, желания даже смотреть на которую у меня не возникало. — Доброе утро. — Едва ли. Я на автомате приподнимаюсь на локтях, усаживаясь на кровати. Пожалуй, на этом моменте я должна улыбнуться, но у меня нет ни сил, ни желания это делать. — Я принесла завтрак. Я быстрым взглядом оглядываю меджмей с предположительно аппетитной пищей, и благодарно киваю. — Спасибо, — выдавливаю из себя я. — Поставь на стол, пожалуйста. Лес хмурится. — И ты, конечно, снова не притронешься к еде. Перевожу, как мне видится, пустой взгляд с завтрака на Скетчер. — Софи, нужно есть. Твоему организму нужна энергия. Да плевать мне, что нужно моему организму. Единственное, что мне по-настоящему было нужно — он. И его больше нет. — Спасибо, — повторяю я, и миловидное личико Лес мрачнеет ещё больше. Она быстро ставит поднос на прикроватную тумбочку, и подсаживается ближе ко мне. Я инстинктивно отодвигаюсь. Скетчер тяжело вздыхает. — Так не может больше продолжаться. Ты медленно, но верно вгоняешь себя в гроб. Я без доли веселья усмехаюсь мысли, что тогда, возможно, я могла бы снова встретиться с ним. — Всё в порядке, — не веря себе, уверяю Лесли. — Нет, не в порядке, — эмоциональнее, чем должно, протестует она. — Скай, я знаю, что больно. Но ты можешь и должна с этим справиться. Ни черта ты не знаешь, Лес. Даже представить себе не можешь, какого планомерно наблюдать, как единственные дорогие люди уходят из жизни, оставляя за собой лишь боль, а позже пустоту. И я даже не знаю, что хуже. Думаю, все же ничего. Ведь боль, по крайней мере, ощущение, заставляющее вспомнить, что я, в отличие от Шерлока, всё ещё жива. А вот пустота хуже — она, напротив, уверяет в том, что жизнь кончена. А что такое жизнь? Мгновенье в сравнении с вечностью. Но для меня его жизнь не была мгновеньем. Для меня он был этой самой вечностью. — Я справляюсь, — не слишком убедительно спорю я. Лес склоняет голову на бок, и смотрит на меня сочувственным взглядом. А я, мать её, ненавижу этот взгляд. Жалость сама по себе отвратительна. Я не хочу, чтобы меня жалели. — Он спрашивал о тебе, — неожиданно говорит Скетчер. Он?.. — Джон? — Майкрофт. — Воспоминание о его ледяном спокойствии даёт мне под дых. — Звонил, спрашивал, как ты. Я снова кривлю губы в усмешке. Почему его волнует, как я? Почему гребаного Майкрофта Холмса не волновало, как чувствовал себя его брат? Возможно, будь он к нему повнимательнее, Шерлок не спрыгнул бы с крыши. Но когда Снеговика заботили чьи-то чувства? В глубине души осознаю, что моя злость на Майкрофта абсолютно иррациональна, он не в чем невиноват и не заслуживает этого. Но я злюсь. Я, черт подери, просто в ярости — наверное, дело в том, что мне просто нужно кого-то винить. Нужно цепляться по крайней мере за злобу, негодование и вину, чтобы не растерять последние проблески жизни. — И что ты ему сказала? — без интереса спрашиваю. — Дай угадаю, завтрак тоже его идея. Лес снова делает глубокий вдох. — Я просто беспокоюсь. — Не стоит, — то ли фыркаю, то ли всхлипываю я. Жалкое зрелище. — И в следующий раз, — я делаю гадкий акцент на слове «следующий», — передай Майкрофту, что я в порядке. И пусть наконец займется своей жизнью и перестанет лезть в мою. «Какую жизнь?» — язвит подсознание. Я нехотя с ним соглашаюсь — моя жизнь спрыгнула с крыши больницы Святого Варфоломея. Я действительно считаю, что нам пора забыть друг о друге. Мне больно смотреть на него, я хочу как можно скорее стереть все следы своего прошлого — и начать (или хотя бы попытаться) жить заново. Ты ведь уже проделывала этот трюк, да, Софи? В шестнадцать лет ты каким-то образом смогла пережить смерть брата, может быть, и на этот раз получится? Я успеваю ухватиться за эту мысль, как за спасительный круг. Люди часто говорят: «следуй за своим сердцем», но что, если сердце разбито на миллион осколков? За каким из них мне в таком случае стоит следовать? Лесли явно несогласно кивает и, неудовлетворённая невыполненной задачей, покидает мою обитель. Это к лучшему. У меня не осталось сил на теплые чувства вроде дружбы — в моей душе ноль по Фаренгейту. «Ноль по Холмсу» — насмехается надо мной мой же внутренний голос. Нужно искать квартиру — я хочу съехать как можно скорее. У меня больше нет времени на раздумья и меланхолию. Я должна собрать себя по осколкам и, полагаю, это займет некоторое время. Спустя ещё два дня я отчаиваюсь — поиск квартиры оказывается на удивление непосильной для меня задачей. Ну, может быть, дело шло бы лучше, если бы я не отсекала каждую вторую квартиру из-за того, что там такие же, как у миссис Хадсон обои или подобная планировка пространства. А те, что за редким исключением не напоминали мне о Шерлоке, оказывались неподъемными по деньгам, в любом случае, для интерна больницы. Я сдаюсь и звоню отцу, прося найти меня квартиру. Естественно, он радостно соглашается предоставить мне на выбор любые апартаменты Скаев — я выбираю ближайшие к работе. Грустно думаю о том, что ещё тринадцать дней назад ни за чтобы не пошла на такое, но теперь у меня просто нет сил на гордость. Абсолютно без разницы, что подумает отец, мать, Лесли или сам Дьявол. Мне плевать на принципы, я просто хочу облегчить собственную агонию. Быть может, это хотя бы отчасти удастся с помощью переезда? Я быстро собираю вещи, съезжаю в тот же день. Лес крепко обнимает меня, умоляя писать и звонить как можно чаще и обещая приехать при первой возможности. Совсем как мама. Конечно, не моя мама, моей маме фиолетово, что со мной происходит. Я имею ввиду образную нормальную мать. Заходя в новую квартиру я чувствую своего рода облегчение: здесь хотя бы я не ощущаю его присутствие так явно. Квартира, находящаяся на предпоследнем этаже жилого небоскреба, большая, если не сказать огромная — две спальни, неприличных размеров гостиная, что-то напоминающее гардеробную, ванна, сравнимая по размеру со студией в нашей с Лесли квартирке и кухня, совмещенная со столовой. Интерьер выполнен в позднем модерне, тёмно-серых тонах. Это для меня более, чем удовлетворительно. В спальнях и гостиной в качестве декоративного акцента расположились панорамные окна — чем-то напоминает «Холмс Холл». При воспоминании о нём я отчасти ядовито усмехаюсь, думая, что Майкрофт теперь не знает мой адрес. «Конечно, знает» — протестует здравый смысл, — «Он же Майкрофт Холмс». Мне просто нравится думать, что я исказила законы мироздания. Буквально следующим утром приезжает Лес, критически осматривает моё новое жилище и говорит, что здесь кардинально не хватает уюта. Я не соглашаюсь, но молчу. Скетчер тащит меня в магазин вещей для интерьера, и спустя два часа мы покидаем его с тремя пакетами ненужного хлама, включающего в себя ароматические свечи и постельное бельё, и изрядно похудевшей картой отца, уверившего сначала меня, а затем Лесли, что его деньги в моём полном распоряжении. Мне не хотелось ничего брать у него, но я не сопротивлялась. Если подобные «походы» помогут поддерживать иллюзию нормальности происходящего для Скетчер, я готова смириться. Возвращаясь домой, я достаю из пакетов только предметы первой необходимости, остальную декоративную ерунду откладываю в комнату, громко зовущуюся гердеробом. На пятнадцатый день я с неудовольствием сталкиваюсь с отражением в зеркале. В этой огромной квартире на удивление не просто избегать зеркал, поэтому мне всё же приходится на себя посмотреть. Лицо осунулось ещё больше, щеки впали — я вынуждена признать, что худоба начинает выглядеть болезненно. Но кого это волнует? Я с отвращением вглядываюсь в собственное отражение, рассматриваю отвратительно длинные волосы. Слишком длинные волосы, навевающие воспоминания о том, как Шерлок наматывал их на кулак. К чертям. Я нахожу на кухне ножницы, со злорадством подмечая, что отец не успел спрятать колюще-режущие предметы, и, особо не церемонясь, отрезаю волосы до плеч. Давно пора было сменить прическу. Брызгаю водой в лицо, смывая остатки сухих соленых подтеков, оставшихся от ночных непроизвольных истерик. Я всё ещё не могу спать, но теперь, по крайней мере, беспорядочно впадаю в дрем на несколько часов, возвращаясь в явь от ощущения падения во сне. Больше я не пугаюсь, поэтому и кошмарным сон назвать не могу — скорее, принимаю как рутину. Я стала заливаться кофе, вкус которого раньше ненавидела, и выкуривать по пачке сигарет в день. В лучшем случае. В худшем же я после работы ехала в дешевый клуб на окраине города, где в одиночку было попросту опасно находиться, и напивалась до беспамятства. Или не только напивалась. Мой новоприобретенный знакомый бармен на одной из вечеринок предложил попробовать что-то «поинтереснее», весело подмигнув, и я, не раздумывая, согласилась. Я слабо помню события того вечера, но точно знаю, что то самое «поинтереснее» на некоторое время заглушило ничего и мне стало проще дышать; после познания такого «обезболивающего» я интересовалась этим всё чаще и чаще. Намереваясь повеселиться, я всегда замечала слежку за собой. Она была осторожной, профессиональной и, не знай я Майкрофта Холмса, ни за чтобы не подумала, что за мной наблюдают. Но они наблюдали. В какой бы затрёпанный клуб на границе мира я не отправилась, я всегда видела одних и тех же мужчин в черных костюмах. Они следовали за мной на приличном расстоянии, поэтому меня не особо волновало их присутствие. Если Холмсу нечем занять людей — пусть делает, что ему вздумается. Полагаю, это должно бы вызывать у меня негодование и возмущение, но во мне его не осталось. Ничего гораздо сильнее любых эмоций, поэтому убивает малейшие их проявления, чему я, несомненно, способствую. Однажды, закинувшись особенно усердно, я даже попыталась приблизиться к собственному «мистеру Смиту», но он как профессионал поспешил убраться незамеченным. Я не дулась — понимала, что работа такая. Что ж, в компании самой себя и лошадиных доз разнообразного алкоголя мне было вполне комфортно. Приблизительно, месяц спустя, я даже попыталась переспать с одним из парней, подкатывающих ко мне в клубе. Он был высоким и кудрявым, поэтому, напившись достаточно сильно, я смогла бы легко представить Шерлока. Так я думала, но не смогла. Уже закрывшись в грязном туалете клуба и яростно кусая губы незнакомца я осознала, что это не нормально. Конечно, мне было плевать на нормальность, но это было глубоко аморально в высшей степени этого понятия. Я пыталась почувствовать его в другом, но у меня не вышло — не те кудри, не те губы и не тот Шерлок. Поэтому, изрядно разочаровав парня, я на негнущихся ногах покинула пропахший дымом туалет и поспешила прочь из клуба. Лучше не становилось. Я работала больше, чем того требовал мой контракт или даже начальник, а в свободное от работы время изучала ночные клубы Лондона. Я уверена, что со стороны выгляжу довольно жалко, но не могу ничего с этим поделать. Это мой, пусть и не верный, способ борьбы с ломкой от наркотика под названием Шерлок Холмс. Мощнейшего из всех, что я успела попробовать. «Что ты с собой делаешь» — приходит мне сообщение спустя два месяца «ночной» жизни. Я усмехаюсь: ничего такого, из-за чего стоило бы переживать. Сообщение с неопределившегося номера без имени отправителя, тем не менее, мне не нужно догадываться, кто его прислал. Не отвечаю и сразу же выбрасываю телефонную карту. Мне не нужны прошлые контакты, прошлый номер и прошлая жизнь. Пусть Холмс и так без труда узнает мой новый номер, однако, возможно, расценит полетевшую в шредер симку как прозрачный намек и больше не станет писать. Два месяца спустя я снова встречаюсь с Джоном Ватсоном, на этот раз в госпитале. Он окидывает меня печальным взглядом и предлагает выпить. Приятное разнообразие, знаете ли. Когда мой рабочий день заканчивается, мы с Джоном идем в ближайший бар и напиваемся бутылкой водки. В процессе я узнаю, что он устроился на работу в мою больницу и меня это даже радует. Общение с кем-то, кто хотя бы отдаленно понимает, что я чувствую — должно быть, неплохая терапия. Мы долго говорим о нём. Ватсон рассказывает, что тоже съехал с Бейкер стрит, потому что квартира невыносимо пропитана им, говорит мне о его последних словах. Я жадно хватаю крупицы информации о нём, наслаждаюсь рассказами Джона, будто разговоры о нем каким-то образом способны возместить его отсутствие. У нас обоих застывают слёзы в глазах, и мы даём друг другу молчаливое разрешение на них. Как бы иронично это не было, в эту секунду только с Джоном Ватсоном я могла разделить свои чувства. Наши встречи становятся регулярными. Один или два раза в неделю мы после работы засиживаемся в баре или у меня в квартире. Джон в сложившейся ситуации стал своеобразным спасением, понимая, принимая и разделяя скорбь, вместо того, чтобы упорно пытаться заставить меня «жить дальше». Я это ценю и пытаюсь отплатить тем же. В таком темпе проходят недели, месяцы. И, должна признать, меня всё устраивает: моя жизнь превратилась в ежедневную череду схожих между собой событий, я находилась где-то на черте реальности, но эта середина отнюдь не была золотой, скорее уж мрачно серой, таким же, как и всё в мире без него.