Танец Хаоса. Золотая нить

Над покрытыми редким хвойным лесом склонами гор стоял бесконечно долгий полярный день. Огромное небо расстилалось из края в край, насколько хватало глаз, столь бескрайнее, что казалось, еще чуть-чуть, и опрокинешься головой вниз в его ледяную ширь и будешь падать, падать, падать без конца, пока не станешь всего лишь еще одной белоснежной пылинкой в этом огромном пространстве, где правили лишь ветра. Мягкий белый свет струился отовсюду, делая это небо почти что молочно-белым, изможденным от невыносимо долгого дня, мечтающим сомкнуть усталые глаза и хоть ненадолго уснуть в спасительной темноте. Только ее все не было и не будет еще несколько недель, до тех пор, пока ночь, наконец, не отвоюет у зарвавшегося, опьяненного властью солнца свое право. Настало время легенд, путающееся в густых зарослях вереска на склонах между редких, высоких елей, во влажных мхах и лишайниках, чьи длинные неопрятные нити свисали с почти черных еловых ветвей, в алых градинах земляники, разбросанных на подставленных солнечному свету пригорках. Местные сказки утверждали, что эта пора, - время неуходящего солнца, - самое сильное время в году, когда даже самый простенький заговор обретает силу проклятия, когда обычная молитва становится беспрекословным требованием, когда рассеянный свет незасыпающего солнца делает небеса прозрачными, и богам гораздо легче вглядываться с них вниз, наблюдать за тем, как живут на этой грешной земле их беспутные глупые дети. Горы молчали, объятые лютой ледяной тишью снега, что не таял на их острых вершинах даже сейчас. Ниже, там, где стремление начинало свою вечную схватку с невозможным, то одно, то другое дерево отвоевывало свое право на жизнь у неподатливого камня, вгрызаясь в его прочную грудь упрямыми корнями. Чем ниже от ледяных вершин, тем гуще становились леса, а вместе с тем – страшнее, дремучей, молчаливей. Черные ельники, укрытые туманами и густым дыханием тишины, в свою очередь, скрывающие у своих подножий говорливые шумливые ручьи и речушки, что за столько лет силой вырвали у равнодушных гор тонкие извилистые русла для того, чтобы с хохотом нестись вниз, переплетаясь, сливаясь, обращаясь могучими реками, расчертившими грудь Этлана Северного огромной серебристой сетью. Это место почти не знало людей, пустое и тихое от самого начала времен, полное своей медленной, неповоротливой, недружелюбно-мрачноватой жизни. Зимой здесь было слишком холодно, чтобы жить, и ледяные ветра выскребали когтями даже те немногие крохи тепла, что хранили в своих сонных телах могучие древние ели. Летом, слишком коротким, торопливым, болезненно ярким летом, когда весь мир стремился огромными глотками напиться жизнью перед тем, как вновь впасть в дремучее забытье на семь-восемь долгих месяцев, над землей висели тучи комаров и мошкары, такие густые, что порой было просто невозможно дышать. Но не поэтому этот край считался запретным и угрюмым, или не только поэтому. В излучине великой реки Варгаир, берущей свое начало где-то у головокружительных ледяных круч, в краю вечных снегов; на мраморных холмах, где не росло ничего, кроме жесткой, словно щетка, травы, окруженный со всех сторон черным девственным лесом стоял город, один единственный город на целые недели пути вокруг. Он стоял здесь от самого начала времен, древний, как и вздымающиеся позади него заснеженные вершины, сумрачный, как затягивающий окружающие его леса туман. Ни одной дороги не вело к нему с юга, из земель, где еще обитали люди, и ни одна лодка не отваживалась приближаться к нему по реке ближе, чем на несколько дневных переходов. Говорили, что это место проклято, что в нем живет тень. И никто уже не помнил, как на самом деле назывался этот город. Осталось лишь название непроходимых чащоб, что со всех сторон подступали к нему, ограждая надежнее крепостных стен. Анкабар, Лес Ночей. Кто-то верил в то, что город, скрывающийся в самом сердце черного леса, давным-давно заброшен, строения в нем рассыпались в прах, улицы истерлись ветрами и талой водой, а чащоба поглотила их и перемолола, не оставив ничего, кроме поросших лишайниками камней. Кто-то наоборот утверждал, что город живет все эти долгие тысячелетия, зреет, как гнойник, наполняясь тьмой лишь для того, чтобы однажды лопнуть и пролиться черной волной, что захлестнет весь мир. И очень немногие ведали правду, что была гораздо трезвее всех самых изворотливых домыслов, но в чем-то вполне соответствовала им. Город жил и креп год от года, освященный ледяным незаходящим солнцем летом и чернильной непроницаемой тьмой зимой. Город хранил знание и ждал до времени, до срока, до знака, а какого – о том ведали только окружающие его ледяные горы, прозванные на далеком юге Драконьими. И не зря. Он был небольшим и совсем не похожим на города людей в привычном понимании этого слова. Неприветливым и чересчур холодным, выставленным на потеху всем ветрам, словно брошенный в лицо лютых холодов вызов. Город занимал весь холм, который ленивой широкой дугой огибала серебристая лента реки, взбирался по нему каменными ступенчатыми террасами, срезанными сверху и покрытыми толстым слоем плодородной земли, на которой выращивали урожай, чтобы прокормить его немногочисленных жителей. Или, точнее, этот самый холм скрывал город, и взбирался по нему? Не было никаких улиц, которые могли бы поглотить леса, не было домов, чьи крыши провалились бы вниз под тяжестью времени и наметенного снега. Словно гигантский муравейник источили мраморный холм лабиринты ходов и улиц, прорезанные внутри породы, и там, где каменные подпорки снаружи поддерживали плодородные засаженные террасы, виднелись ровные ряды окон, за которыми текла странная, медленная, размеренная жизнь. Внутри холма прятались зернохранилища и мастерские, жилые кварталы и места сборов, общественные бани и библиотеки, арсенал и конюшни. И конечно же – огромные учебные помещения и залы для практик, способные вместить в себя тысячи человек. Когда-то столько народу здесь и собиралось, в те годы, когда этот странный то ли муравейник, то ли крепость, являлся центром политической и культурной жизни всего мира, а его правители сосредотачивали в своих руках огромную власть, лишь немногим уступающую власти самих Молодых Богов. Сейчас же две трети помещений стояли закрытыми и пылились, в коридорах чаще гуляли сквозняки, чем живые люди, а по ночам, если те все-таки ложились на холодный край, светящихся окошек в боках горы насчитывалось не так уж и много. И все же, что-то еще уцелело от той мощи, что когда-то заставляла трепетать весь мир. Хотя бы суеверный ужас, что отбивал у людей желание приближаться к забытому среди лесов городу. И надежда его обитателей на то, что однажды все изменится, и былая сила вернется в эти пустые коридоры, в эти давным-давно запертые комнаты, где обитала ныне лишь пыль и тишина. В этот час позднего вечера, пусть обманчиво яркий свет и заливал все вокруг, позволяя не зажигать больших световых колб, город уже почти уснул, почти затих, став еще более неуютным и стылым. Впрочем, Эвари никогда не было уютно здесь, в краю холода и густой, как патока, тишины. Хоть вокруг и возвышались горы, а она выросла в горах, хоть могучая река несла свои воды на далекий юг, а она когда-то до беспамятства любила горные реки. Ее родной дом лежал там, где день почти равнялся ночи, а солнце над головой в полдень стояло в зените, где склоны гор покрывали густые кудрявые леса, звенящие птичьими трелями и криками невиданных зверей, где виноградные лозы оплетали стены домов так густо, что и окон не увидишь, а их ягоды наливались солнцем до приторной сладости долгого теплого лета. Но здесь было кое-что, что стоило всех самых теплых дней и самых вкусных ягод, и даже сочной травы под босыми ступнями и запаха цветущих орхидей. Здесь были знания, все знания мира, которые только можно было отыскать в самом далеком его уголке, и ради них Эвари готова была терпеть какой угодно холод и сколь угодно долгую зиму. Но прямо сейчас эти самые знания, пожалуй, впервые в жизни сыграли с ней очень жестокую и злую шутку, к которой она совершенно не была готова. Эвари сидела у окна в своей комнате, уперевшись средним сочленением каменных рук в столешницу, а подбородком – в сложенные в замок пальцы. Сидела и смотрела вперед, за окно, где бесконечно тянулся белый полярный день. Смотрела и не видела ничего, потому что лихорадочно искала выход, которого никак не могла найти. Только бы обошлось! Только бы миновало нас! – шептал внутренний голос. А если не обойдется? Если они догадаются, что нам тогда делать? Что отвечать? Инструкции Истель’Кан, полученные Эвари и Мирваном перед отъездом Наставников, были весьма точны. Продолжать исследования любой ценой, несмотря ни на что, в строжайшей тайне ото всех. Искать до тех пор, пока не будет найден ответ. Наставница повторила это указание несколько раз, особо подчеркнув значимость поиска, который должен вестись тайно, но Эвари чувствовала, что там, за этими словами, лежит и еще что-то более важное, о чем Истель’Кан просто не отваживалась говорить вслух, пусть даже шепотом, пусть даже в комнате, защищенной от возможного прослушивания. Она слишком хорошо изучила Наставницу за столько лет, чтобы подметить ее настойчивый, долгий взгляд, ударения, которые она делала на отдельных словах, интонацию, с которой проговаривала их основные задачи вновь и вновь. Иногда Эвари казалось, что она почти отыскала этот самый ответ, и нужно было лишь сделать последнее, самое маленькое усилие, чтобы пленка неведения прорвалась, и перед глазами раскрылась истина. В другие моменты ответ от нее был далек, так далек, что хоть от отчаяния кричи. И сейчас настал как раз тот самый момент. Взгляд Эвари скользил по бесконечному горизонту, залитому не гаснущими в это время года ни на минуту солнечными лучами. Небо было таким огромным, что запросто могло бы раздавить весь город, если бы вдруг рухнуло вниз, сорвавшись с головокружительной высоты. Поняв, на что случайно соскользнули ее мысли, Эвари даже поморщилась. Вот уж и правда, чепуха вроде той, какую так любил без конца нести Мирван, болтая языком, как мельница лопастями. И как при такой фантазии он умудрился стать исследователем? Эвари много лет дива тому давалась, но напарник уже учился у Истель и Рольха’Кан, когда она только прибыла к Трону Ночей. Пусть и был тогда еще прыщавым, угловатым и лопоухим дураком, лишь годом ранее ее самой приехавшим сюда. Сама Эвари предпочитала логику и рациональные рассуждения всем возможным видам интуитивного знания. Озарения, конечно, дело хорошее, и их никто не отменял, но проверенный множеством опытов результат был надежнее химерического витания в облаках. Хоть на эту тему они с Мирваном спорили так же часто, как и выполняли общественные работы по городу, а этим они занимались практически все свое свободное время. Все Ученики должны были распределять время между занятиями и поддержанием города со всеми его потребностями и нуждами, потому что никто, кроме ведунов, город и не населял. Не будут же Наставники заниматься очисткой сточных канав или выращиванием риса! Их занимали вопросы куда более важные и неотложные, вопросы силы и ее изучения, и Эвари до смерти, до зубовного скрежета хотелось уже наконец закончить свое обучение и тоже стать одной из Наставниц. Тогда не придется заниматься всей этой ерундой по хозяйству, и она сможет гораздо продуктивнее взаимодействовать с Истель’Кан, тогда она совершенно точно найдет решение, которого та от нее так долго требовала. Но сейчас нужно было понять, что делать. Эвари почти что волосками на затылке чувствовала, что еще немного, и за ней придут, и до этого времени нужно было продумать стратегию поведения. Да еще и проклятый Мирван куда-то запропастился, а ведь им просто жизненно необходимо еще раз обсудить, что именно они будут отвечать на допросе. Конечно, они обсуждали все уже несколько раз, но у этого лопоухого дурака в одно ухо влетало, а из другого вылетало, да еще он имел дурацкую привычку со стеклянными глазами кивать и соглашаться с каждым словом собеседника, обдумывая при этом на самом деле какую-нибудь очередную свою безумную теорию. Так что в точности быть уверенной, что Мирван запомнил, о чем следует говорить, а о чем нет, Эвари не могла. Со вздохом она опустила голову и потерла ладонями лицо, помассировала глаза, чтобы стало хоть немного легче. В мягком свете бесконечного дня бирюза ее рук казалась светлее, чем была на самом деле. Бездумно уставившись на свои ладони, Эвари замерла. Отец всегда говорил ей со смехом, что узоры бирюзы на ее ладонях напоминают ему линии, что украшают внутреннюю сторону людских ладоней, и шутливо читал по ним ее судьбу, обещая ей великое будущее и долгую счастливую жизнь. Отец вообще любил людей, как любил их и Скульптор Альяди, что первым заметил в сером граните рук маленькой Эвари едва заметный бирюзовый цвет и тонкие-тонкие прожилки. Она помнила праздник, который устроили в селении Ливаш, откуда она была родом, когда догадка Скульптора подтвердилась, и руки Эвари начали приобретать бирюзовый цвет, как и глаза. Бирюза встречалась среди ильтонок довольно часто, не то, что алмазы, рубины или другие драгоценные камни, но считалась сакральной и высоко ценимой. Ее соотечественники полагали, что бирюза очень идет женщинам, и что та, у которой бирюзовые руки, станет хорошей хозяйкой, доброй женой, матерью многих детей, одним словом, - счастливой женщиной. Самой же Эвари гораздо больше нравилось учиться, чем готовить, к ее собственному удовлетворению и стонам обитателей Города Ночей, когда приходил ее черед дежурить на кухнях. Даже Мирван стряпал лучше и вкуснее, что она лично находила довольно забавным. И если уж по чести, вполне закономерным. Вообще-то, Эвари никогда не верила во все эти глупые предрассудки вроде того, что какие-то предметы могут приносить удачу, а при определенном стечении обстоятельств обязательно произойдут определенные события. Подобные суеверия казались ей просто дикими, учитывая, что весь мир представлял собой тончайшую сеть энергий, среди которых не было места случаю, но всегда имелась закономерность более высокого порядка, которую в виду недостатка интеллекта или знаний на определенном этапе понять было невозможно. Именно это обычно и называли приметами и удачей те неучи и лентяи, которым не хватало усидчивости и терпения, чтобы разложить всю конструкцию на элементарные составляющие и посмотреть, что они собой представляют и как взаимодействуют. А между тем, в мире не существовало неразрешимых загадок и тайн, но как и всего остального, их решения нужно было добиваться долгим путем проб и ошибок. Так и со всей этой ситуацией. Нужно просто успокоиться и разобраться, что к чему. Разложить все по полочкам, и все окажется идеально просто. Ты сможешь это сделать, если не будешь лениться. Эвари выдохнула, силой успокаивая себя, чтобы наконец заняться делом, и тут-то в дверь и постучали. Все внутри оборвалось. Эвари поняла, что подскочила на стуле и резко обернулась через плечо, едва не свалившись на пол, будто тот, кто стучался, мог без спроса войти в ее жилище. Так было бы, если бы она была прилюдно объявлена преступницей, и раз дверь не распахивалась настежь от властного жеста кого-то из старших, значит, дела обстояли еще не настолько плохо, как она боялась. Судорожно сглотнув, Эвари поднялась со стула и разгладила свое длинное темно-серое пальто, приказывая себе успокоиться. Она должна выглядеть холодно и отстраненно, когда откроет эту проклятую дверь, чтобы никто по ее лицу не смог понять, насколько ей страшно. Бирюзовые запястья ее рук начали было проворачиваться вокруг своей оси, как всегда бывало, когда Эвари пугалась, и она силой заставила их держаться прямо и не двигаться. От привычки дополнять свою речь языком жестов она избавилась уже очень давно, долгие годы назад, когда только прибыла в Дом Ночей. Еще раз вздохнув, Эвари неторопливо пересекла небольшую рабочую комнату, которую они делили пополам с Мирваном. По обе стороны от нее располагались две спальни, выходящие окнами на восточные склоны гор, а еще имелась маленькая туалетная комната, в которой они могли помыться и привести себя в порядок. Дом Ночей был рассчитан на гораздо большее число обитателей, чем сейчас жили в нем, и естественно, что множество покоев пустовало. Потому даже ученики могли позволить себе не ютиться по двое в одной крохотной келье. Думай о важном. Все остальное значения не имеет. Убедившись, что лицо ее превратилось в бесстрастную маску, по которой даже родная мать не смогла бы прочитать, как ей страшно, Эвари протянула свою бирюзовую, состоящую из четырех сочлененных вместе каменных глыб, руку вперед и аккуратно открыла дверь. За дверным порогом стояли трое мужчин. Одного из них, щуплого парня с торчащими во все стороны грязными патлами и бегающими глазами, Эвари знала гораздо лучше, чем ей хотелось бы. Она едва не застонала от досады, когда Мирван нарочито выпучил глаза, пытаясь подать ей какой-то молчаливый знак, о значении которого она могла только догадываться. Внутри заворочалось раздражение, ни тени которого не отразилось на ее лице. Если бы этот дурень не мотался не пойми где весь день, его бы сейчас не притащили под дверь собственной кельи, как побитую собаку. И не нужно было бы тогда рожи корчить. Решив игнорировать его ужимки, что было самым правильным не только в нынешней ситуации, но и вообще в целом, Эвари сосредоточила свое внимание на двух других мужчинах. Обоих она знала, пусть и не очень близко. За долгие двенадцать лет в Доме Ночей Эвари так или иначе успела познакомиться со всеми его обитателями, хоть сама и не видела в том особого прока. Ее интересовали знания, а не люди, которые умели лишь раздражать и путаться под ногами. Нимелай’Кан был уроженцем западных пустынь Маналлы, а потому кожа его была смуглой, а глаза – чуть раскосыми. Черные как смоль волосы давным-давно начала терзать седина, и теперь лишь одна вороная прядь свисала ему на лоб, жесткая и неподатливая. Его черные глаза смотрели пристально и цепко, как у хищной птицы, хоть бесстрастное лицо и не несло даже намека на какое-либо выражение. Зарих’Кан, наоборот, представлял земли северо-востока, а потому, как и у всех уроженцев Тарна, черты его лица была заостренными, тонкими, а кожа – удивительно светлой. Впрочем, высокие скулы и чуть раскосые глаза, пусть и серо-голубые, намекали и на кровь западников, что прочно примешалась к белой кости Тарна за минувшие тысячелетия. Его светлые, как пшеница, волосы тоже уже тронула седина, пусть и не так сильно, как у Нимелая’Кан. Оба мужчины были ниже Эвари, впрочем, как почти все мужчины человеческого рода, пусть даже в своем краю среди других ильтонцев Эвари считалась женщиной невысокой. Одетые в темно-серые пальто с одинаково невыразительными лицами они сошли бы за близнецов, пусть даже и совсем не походили друг на друга чертами. А еще на их фоне бирюзовые руки Эвари смотрелись ярким, почти кричаще броским пятном, и в который раз уже она ощутила такое привычное раздражение. Даже сейчас, спустя столько лет, Эвари порой ловила на себе едва ощутимые любопытные взгляды. Всегда были новенькие, кого только-только нашли и привезли сюда для обучения, всегда были слишком нетерпеливые и непоседливые Ученики, которые еще не успели обрасти толстым панцирем невозмутимости. А некоторые из старших Наставников так или иначе интересовались историей ее народа, потому считали вполне приемлемым подойти к ней и начать расспрашивать ее о ее же руках с таким видом, словно в этом не было ничего зазорного. Впрочем, для них-то наверное и не было. Сейчас, правда, Эвари была бы просто счастлива, если бы Нимелай’Кан или Зарих’Кан пришли сюда только для того, чтобы расспросить ее о ее руках. Вот только это было не так. Нимелай был одним из Хранителей Покоя, в обязанность которых входило поддерживать Защитные Поля над городом и порядок в его стенах. Зарих же состоял при Отце Ночей в должности Третьего Писаря, и до этого Эвари видела его всего несколько раз во время официальных церемоний, на которые допускались все обитатели Дома Ночей. И раз сейчас за ними с Мирваном послали его… Пока страх бился внутри обезумевшей птицей в клетке, Эвари сделала безукоризненный реверанс, склонив голову перед мужчинами. Ровно настолько низко, насколько требовал их статус, но ни на волосок ниже. Ей и самой оставалось совсем немного до принятия в ряды полноправных взрослых членов общности. И если бы Наставники не отбыли на юг так спешно, вполне возможно, что посвящение произошло бы уже в этом году. Об этом Эвари старалась не думать, гоня прочь от себя бессмысленные мысли и сожаления. Все равно толку от них быть не могло никакого. Когда она выпрямилась, Третий Писарь Зарих’Кан посмотрел на нее без выражения и проговорил: - Эвари, дочь Латайи, прошу вас следовать за нами для дачи показаний по делу об исчезновении Смотрящих Истель и Рольха’Кан. - Подчиняюсь воле Трона Ночей, - тихо проговорила она в ответ, вновь склоняя голову. - Идемте. – Голос Нимелая’Кан был сух и холоден. Мирван снова округлил свои темные глаза, высовываясь из-за плеча двух ведунов и подавая Эвари какие-то, лишь одному ему понятные знаки. Она с трудом сдержала раздраженный вздох, выходя из рабочей комнаты и прикрывая за собой дверь. Неужели этот глупый мальчишка не понимал, что старшие тоже чувствуют все его ужимки? И что все это поведение может вызвать еще больше нежелательных вопросов и пристального внимания, которого им в сложившейся ситуации совсем не нужно? Старшие Сыновья Ночи, отвернувшись от нее, будто ее здесь и не было больше, пообок зашагали вперед. Их серые, плотно пригнанные по фигуре сверху, свободно свисающие ниже талии пальто колыхались при каждом движении, и со стороны казалось, что они почти что плывут над полом. Мирван вновь принялся строить ей отчаянные гримасы, и Эвари больше всего на свете захотелось залепить ему оплеуху. С трудом удержавшись, она одарила его таким тяжелым взглядом, что он как-то весь сжался и притих, решив больше не донимать ее. Слишком много лет они знали друг друга, слишком давно готовились к тому, чтобы стать названными братом и сестрой в силе, и даже такой дурень, как он, понимал, когда стоит рисковать, а когда нет. Эвари оставалось лишь надеяться на то, что он припомнит, о чем они договаривались, и не будет, как обычно, болтать языком попусту. Слишком велик риск. Третий Писарь и Хранитель Покоя вели их по ровным, ничем не украшенным коридорам Дома Ночей. Эвари с самого начала расположила к себе эта сдержанная красота простоты, без излишней вычурности, которую так любили представители рода человеческого. Со временем она смогла искренне полюбить эти ровные, пересекающиеся под прямыми углами коридоры с гладкими, отполированными силой до зеркального блеска стенами, приглушенный свет световых колб, расставленных через равное расстояние вдоль стен, ряды одинаково темных дверей, за которыми скрывались рабочие и жилые помещения. И весь город был таким: ровным, сдержанным, спокойным. Без лепнины и позолоты, без ажурных арок и резьбы, только полировка живого камня, внутри которого и были прорыты ходы и помещения, только структуры пород и густое разлитое повсюду ощущение мощи. От нее буквально подрагивал воздух, и Эвари чувствовала себя так, словно тело со всех сторон обнял влажный туман. Миновав несколько поворотов, они вышли к центральной лестнице, соединяющей между собой ярусы города. Изломанный ступенчатый зигзаг вгрызался в грудь земли до самых нижних этажей, отстоящих от поверхности на сотни метров. Там располагались хранилища и помещения для опытов, склады, мастерские. Выше начинались жилые ярусы, на среднем из которых и находились сейчас Эвари со спутниками. А путь им лежал вверх, к помещениям для обучения и еще выше, почти что к самой вершине Дома Ночей, где располагались покои Матери и Отца Ночей, Зал Собраний и Обсерватория. Лестница была выполнена из чернильно-черного обсидиана, отполирована до блеска и так широка, что по ней в ряд прошли бы и двадцать человек. Справа от нее вдоль стены проходил пологий пандус в половину ее ширины, по которому поднимали и спускали тележки с грузами. Здесь световые колбы были укреплены на стенах вертикально, через каждые три метра, освещая своим ровным матовым светом все пространство. По лестнице в этот поздний час спускалось всего двое Наставников, которые сухо кивнули провожающим Эвари с Мирваном Сыновьям Ночи и свернули в боковой коридор. Больше они никого не встретили. Подъем на несколько ярусов вверх, как и всегда, заставил Эвари несколько сбиться с дыхания. Провожатые не произносили ни слова, Мирван угрюмо насупился, глядя себе под ноги, а она шла и гадала, куда же их ведут? Скорее всего, в крыло, которое занимали Хранители Покоя, чтобы там допросить. Но тогда почему сам Третий Писарь снизошел до того, чтобы отложить все свои дела и тоже принять участие в допросе? Неужели они догадались, что на самом деле произошло? Подозрения Эвари только усилились, когда они миновали ярус Хранителей, продолжая подъем вверх. Их действительно вели куда-то на верхние уровни, а раз так, то допрос должен был стать не обычной занудной лекцией о необходимости соблюдения установленных правил и порядков, которая ждала немногочисленных нарушителей спокойствия Дома Ночей. Судя по всему, дело было гораздо серьезнее, и Эвари ощутила себя подвешенной в воздухе вверх тормашками, как какая-нибудь выпотрошенная свиная туша. Ну почему вы не взяли нас с собой, Наставники? Почему оставили здесь? На память пришел серьезный взгляд темных глаз Истель’Кан и ее тихий голос: «Продолжайте работу. От того, что вы обнаружите, от того, как скоро вы это сделаете, может зависеть будущее мира». Эвари с расстройства закусила губу. Конечно, говорить об этом было легче легкого. Как, спрашивается, ей продолжать исследования, если сейчас ее подвергнут допросу, а за ним, вполне возможно, последует публичное наказание или даже длительное следствие? Что ей тогда делать? Провожатые неожиданно свернули прочь от ступеней в широкий коридор, освещенный не оставляющими места для теней световыми колбами. Глубоко ушедшая в свои мысли Эвари не сразу поняла, где именно они находятся, а когда сообразила, ощутила недоумение. На этом уровне располагались личные покои старших Детей Ночи, приближенных к Трону Ночей и Совету при нем. И что это означало для них с Мирваном? Что следствие будет проходить в закрытом режиме? Что их накажут неофициально? Но коли так, то зачем вообще нужен был Хранитель Покоя? Просто чтобы припугнуть их? Если их ведут на обычную беседу, то вполне хватило бы и одного Третьего Писаря. Вполне хватило бы Третьего Писаря? Ты не слишком зарвалась, девочка? Он же прислуживает Трону Ночей! Это почти то же самое, как если бы Мать или Отец Ночей призвали тебя на разговор! На самом деле это было все-таки не почти то же самое, но достаточно близко, чтобы изрядно перепугать ее. Эвари сглотнула, бросив косой взгляд на Мирвана, который только хмурил брови и что-то беззвучно бормотал себе под нос, то и дело качая головой. Одни губы шевелились, да глаза бегали быстро-быстро, из стороны в сторону, будто он напряженно стремился углядеть что-то в пространстве перед собой и никак не находил. Эвари едва руками не всплеснула. Неужели он и сейчас раздумывал над очередной идеей, что пришла ему в голову? Потому что обычно такой вид у него был именно в моменты поиска. Они шли мимо рядов одинаковых дверей из черного дерева. На первый взгляд коридор мог бы выглядеть уныло и однообразно, но нужно было лишь немного приглядеться, чтобы увидеть его истинную красоту. Смотреть в суть вещей, а не на их поверхность. Диковинные странные узоры породы, изваянные самой природой, не повторялись ни на одном участке стен. Среди темно-серого мрамора внезапно встречались белоснежные и даже почти что бело-золотые полосы, переливы цвета играли тысячами оттенков, и с какой бы стороны их ни касался взгляд, каждый раз они были иными. Сколько сил потратили древние мастера, что создавали Дом Ночей, чтобы отшлифовать камень вот так, не оставив на нем ни зазубринки, раскрыв всю глубину внутреннего цвета, заставив породу ожить под их руками? Наставники рассказывали, что на обработку одного квадратного метра мрамора у древних строителей уходило несколько месяцев, а город спускался в глубь земли настолько же, насколько вырастал и над ее поверхностью, и нижние коридоры лишь немногим уступали по красоте верхним. Даже сейчас, испытывая ощущение глубочайшей тревоги, Эвари невольно залюбовалась, глядя на то, как танцует свет на изваянных самой природой диковинных узорах. Казалось, что из туманной дымки выступают горы, покрытые дремучими лесами, и серебристые талые потоки мчатся с их склонов вниз. В других местах тонкокрылые стрекозы танцевали над изогнутыми, перекрученными ветвями дикой вишни, и сухие былки трав качались под осенним ветром на фоне каменистых, покрытых лишайниками пустошей. И все это хранил в себе узор пород, заботливо доведенный до совершенства искусными руками древних мастеров. Сама ли природа помнила свою красоту и воплощала ее в плоти неподатливого камня? Или порожденный ею разум всего лишь накладывал свою собственную систему ассоциаций и картину мира на подходящие узоры, видя в них то, что хотел видеть? Неожиданно провожатые остановились возле одной из дверей, и Нимелай’Кан распахнул ее наружу. Эвари ощутила, как колотится в груди сердце, гоняя кровь по телу с бешеной скоростью, отчего ее начало немного подташнивать. Тем не менее, в собственном каменном лице она была уверена. Они должны продолжить исследования любой ценой, это слишком важно, чрезвычайно важно, Эвари понимала это и без постоянных повторений Наставников. И она не даст такой незначительной мелочи, как эмоции, разрушить работу, которую вела последние двенадцать лет. Пропустив Зариха’Кан вперед, Хранитель Покоя шагнул следом и кивнул головой им с Мирваном. Затаив дыхание, Эвари вошла в помещение и быстро окинула его взглядом. А в следующее мгновение едва не лишилась дара речи, и все мысли об эмоциях, работе, Наставниках и всем прочем вылетели у нее из головы. В небольшом помещении из мебели был лишь один стол из темного дерева и один единственный стул, на котором сидел Отец Ночей. Больше здесь не было ничего, лишь стены из серо-белого мрамора и такой же пол, но этого для Эвари было вполне достаточно. Сильнейший из Анкана, занимавший Трон Ночей уже долгие три века вместе с Матерью Ночей, Айяван’Кан был живой легендой во плоти, эталоном силы и власти, гарантом стабильности всего окружающего их мира. Говорили, что невидимыми тончайшими нитями к его пальцам привязан весь внешний мир. Достаточно Айявану’Кан шевельнуть ногтем, и этого хватит, чтобы развязать или остановить войны, сместить древнейшие династии или даже полностью перекроить всю сложившуюся за тысячелетия картину мира. Тысячи людей по всему Этлану служили его глазами и ушами, хоть даже и не знали об этом. Сотни правителей смирно выполняли его волю, хоть такого им не могло присниться даже в самых страшных снах. Вся мощь Трона Ночей зиждилась на его плечах, все знания, скопленные Анкана на протяжении тысячелетий. И хоть Дети Ночи клялись во время посвящения никогда не вмешиваться в дела внешнего мира, Эвари сомневалась в том, так ли это. По крайней мере, когда смотрела на Отца Ночей. Внешне Айяван’Кан не представлял собой ничего выдающегося. Щуплый сухонький мужчина, совсем невысокий, с узкими плечами и кистями, с невыразительными, мелкими чертами лица, выцветшими русыми волосами и гладко выбритыми щеками. Но когда его взгляд мягко скользнул на Эвари, она почти что присела. Столько силы и властности было в его почти неподвижных зрачках, столько мощи, что смотреть ему в глаза казалось делом абсолютно невозможным. Охнув, она присела в реверансе, так низко, что почти ткнулась носом в пол, а рядом с ней сложился пополам Мирван, издав при этом какой-то нечленораздельный писк. - Поднимитесь, дети мои. Голос Отца Ночей звучал приглушенно и почти буднично, но не подчиниться его приказу Эвари не могла. Сдавленно сглотнув, она выпрямилась и уставилась в столешницу перед собой. Отполированное темно-красное дерево, такое же благородное и сдержанное, как и все здесь. Один этот стол в пустой комнате смотрелся бы как выставленное на обозрение произведение искусства. Но почему их привели сюда? Даже несмотря на страх, Эвари чувствовала, с какой немыслимой скоростью крутятся в голове шестеренки. Это не официальный кабинет Отца Ночей, не его приемная, даже не его жилые покои. Это значит, что он сам пришел на встречу с ними, выбрав в качестве места для нее именно эту комнату. Но почему не другие помещения, на уровне Хранителей Покоя, например? Потому что он тоже стремится сохранить этот разговор в тайне и не начинать официального расследования? Проклятье, тобой заинтересовался сам Отец Ночей! Они совершенно точно знают, что случилось, они все знают! И что делать? Ведь Истель’Кан приказала молчать и никому, ни единой душе не рассказывать ни слова! Эвари в самый последний момент удержалась от того, чтобы закусить губу. Нельзя было демонстрировать эмоции и страх. Наставница сказала держаться, значит, она будет держаться до конца любой ценой, кто бы и о чем бы ее ни спрашивал. Мирван рядом замер, одеревенев, как палка. Он тоже смотрел перед собой, и Эвари молилась об одном: чтобы он не сболтнул лишнего. Говорить-то придется ему. - Вы – подопечные Смотрящих Истель’Кан и Рольха’Кан? – негромко спросил Отец Ночей, прервав молчание, и Эвари мысленно приготовилась. Началась самая опасная часть, и сейчас от каждого слова и малейшего жеста зависело их будущее. За ложь в глаза Отца Ночей полагалось немедленное изгнание. Никто бы даже разбираться с ними не стал, вышвырнули бы, да и дело с концом. - Да, отче. – Говорил, как старший из двух учеников, Мирван, и голос его звучал сипло, будто ему набили полную глотку песка. Эвари чувствовала, что Нимелай’Кан встал прямо у них за спинами, будто невзначай перекрыв выход из комнаты. Разумеется, никому бы и в голову не пришло, что они могут попытаться в панике убежать отсюда, но психологическое давление было излюбленным методом Анкана при работе с людьми. И на других Детях Ночи этот метод работал точно так же хорошо, как и на людях, не связанных с Орденом непосредственно, так почему бы в таком случае не использовать его? Эвари сдержалась и не позволила себе горько усмехнуться. Выхода у них с Мирваном не было, и старшие Анкана демонстрировали им это самым наглядным образом. И все же, сдаваться и играть по их правилам она не собиралась. Они с Мирваном поклялись друг другу и Наставникам, что пойдут до конца, и Эвари собирались сдержать свою клятву. Зарих’Кан пристроился справа от Отца Ночей, сложив руки в замок перед собой. Это, конечно, было не настолько пугающим, как сам факт присутствия Отца Ночей здесь, но свою лепту, несомненно, вносило. - Как давно вы видели в последний раз своих наставников? – продолжил допрос Айяван’Кан. Эвари сейчас полжизни бы отдала за то, чтобы шепнуть на ухо Мирвану одно слово, всего одно проклятущее словечко. Пока еще их не связывали узы родства, воспользоваться невербальным способом общения возможности у них не было, и оставалось только молиться, чтобы ему хватило наглости врать прямо в глаза Отца Ночей. На то, чтобы пренебрегать всеми остальными установленными в городе правилами хватало же, может, и на такое отважится? Впервые в жизни Эвари мысленно умоляла его быть таким же дурнем, каким он был обычно, и одно это уже говорило о степени ее отчаяния гораздо красноречивее всех возможных слов. - Около недели тому назад, отче, - не моргнув глазом, соврал Мирван, и от облегчения под Эвари едва ноги не подогнулись. – Точнее вспомнить не могу, но, кажется, около недели. Отлично. Пусть считают, что они ушли совсем недавно. На самом-то деле Наставников не было уже больше трех недель, но знать о том никому не следовало. Чем позднее на их след выйдет погоня, тем лучше. Правда, Истель’Кан не предполагала, что их уходом может заинтересоваться Отец Ночей. Она думала, начнется все с мелкого разбирательства… А откуда ты знаешь, что оно не идет все это время? Может, погоня уже давным-давно ушла, может, их уже даже настигли или хотя бы определили их местонахождение, и теперь Айяван’Кан просто испытывает, врешь ты или нет? Впрочем, эту мысль Эвари отбросила так же быстро, как и все предыдущие. Неужели Отцу Ночей будет хоть какое-то дело до простых учеников, пусть и достаточно взрослых, чтобы уже готовиться к посвящению? - Неделя, - задумчиво повторил Отец Ночей. – Хорошо. При каких обстоятельствах происходила ваша встреча? - Рольх’Кан пришел ко мне как обычно в девятом часу вечера, чтобы посмотреть, как движется мой проект, отче, - без запинки отозвался Мирван, глядя прямо перед собой. Эвари почти и не дышала, она просто не могла сейчас нормально вдыхать, так сильно колотилось в груди сердце. – Мы с ним все обсудили, он ознакомился с моей работой, проконсультировал меня по спорным вопросам и ушел. - И не сказал тебе, что собирается уезжать? Может быть, ты заметил что-то странное в его поведении? - Он ничего не говорил, отче, - Мирван выглядел таким растерянным, будто это действительно было правдой. Эвари невольно восхитилась даже сквозь леденящий душу ужас, когда Мирван вдруг нахмурился, заморгал и протянул. – Хотя… Перед уходом он пробормотал что-то о нужде в уединении и тишине. Я тогда не обратил на это особого внимания, а вот сейчас вспомнилось. - Ты уверен, сын мой? – тон Отца Ночей не изменился, но Эвари внутренне задрожала. Он дает нам возможность спасти себя, все-таки сказав правду, или действительно поверил нам? Кажется, еще ни разу в жизни она не испытывала подобного страха. - Кажется, Наставник говорил, что устал, - чуть менее уверенным тоном проговорил Мирван. Вид у него был такой, словно он никак не может в точности вспомнить и опасается, что этим может прогневать Отца Ночей. Впервые в жизни Эвари молилась только о том, чтобы он продолжал в том же духе; она еще ни разу не видела, чтобы кто-то так виртуозно врал. – Я помню, как он тер глаза рукой, будто давно не спал. Но это все, отче. Отец Ночей медленно кивнул, задумчиво потирая подбородок. Взгляд его медленно переполз на Эвари, и хоть она даже не смотрела на него, а ощутила этот взгляд, как гранитную плиту, свалившуюся на плечи. - А ты, дочь моя? Что можешь рассказать ты? - Я видела Истель’Кан тем же вечером, что и Мирван, но чуть раньше, сразу же после ужина, отче. Она выглядела усталой и рассеянной, никак не могла сосредоточиться на нашей беседе. Я помню, что один из вопросов мне пришлось задавать трижды прежде, чем она мне ответила. Эвари замолчала, сделав самое кроткое лицо из всех, на какие она только была способна. Вся соль состояла в том, чтобы оттянуть время. Если Отец Ночей поверит в то, что Наставники просто удалились в уединение, как иногда делали старшие Дети Ночи, то еще месяц тишины им обеспечен. А уж за месяц они точно управятся, должны управиться. Эвари чувствовала, что близка к разгадке как никогда. Ей просто нужно было еще некоторое время на то, чтобы обмозговать все данные, и она обязательно найдет… - Ты изучаешь первоэнергии? Вопрос Отца Ночей едва не заставил ее подскочить, но Эвари удержалась. Не было ничего подозрительного в том, что он интересовался этой темой. Все полноправные Дети Ночи имели право совать свои носы в научные изыскания учеников, только претендовавших на право посвящения, а уж сам Отец Ночей мог и взрослым братьям и сестрам через плечо заглядывать, и никто бы и слова не сказал. Но сейчас тема, которой Эвари посвятила свою жизнь, слишком близко подходила к тому, о чем говорить не стоило. Она буквально всей собой ощущала, как ступает по тонкому-тонкому, едва взявшемуся ледку. И каждый шаг нужно было просчитать с точностью до волоска. - Да, отче. - Почему ты выбрала именно эту тему для изучения? - Айяван’Кан сложил пальцы в замок и задумчиво разглядывал ее. – Она считается не слишком-то перспективной для разработки в последние столетия. Эвари и сама это прекрасно знала, и сей факт одновременно как радовал ее, так и бесил. Как только Наставники узнавали, какую именно категорию сил она изучает, они сразу же неуловимо менялись. Поджимались уголки губ, надменно опускались веки, они пожимали плечами или даже негромко хмыкали, по-отечески похлопывали Эвари по плечу и со сдержанными весельем или презрением в голосе желали удачи. Однажды одна Наставница, энергичная и порывистая Майвари’Кан, даже расхохоталась во все горло, да так, что пришлось вытирать выступившие на глазах слезы. Она, конечно же, извинилась после того, но осадок остался. А все потому, что никто не изучал первоэнергии просто потому, что само существование предмета изучения подвергалось очень серьезному сомнению. Анкана незыблемо утверждали одно: мир держится на основании из Черного и Белого Источников Энергии, существующих как одновременно слитыми, так и абсолютно раздельными, что являлось научным парадоксом, не подвергающимся сомнению. Все объекты видимого зримого мира и тонких миров, его окружающих и пронизывающих, все силы и энергетические потоки, все существа и сущности являлись лишь образованием энергии Источников, принимая ту или иную форму, но представляя собой по сути лишь сгущенную энергию и ничего больше. Согласно официальной научной концепции, которой придерживался Дом Ночей последние несколько тысяч лет, Источники Энергии представляли собой единственную составляющую и основу всего объективно существующего мира и всех возможных миров, связанных с ним. А первоэнергии… Они считались не более, чем сказкой. Заблуждением, вроде всякой возни с травами, птичьими перьями и внутренностями животных, которой занимались человеческие ведуны, утверждающие при этом, что владеют силой. Никто не отрицал, что эта сила у них была, как никто не отрицал, что на кончике фитиля свечи горит самый настоящий огонь. Но можно ли было сравнивать дрожащее и колеблющееся пламя свечи с заливающим весь мир своими лучами всепобеждающим солнцем? Конечно же, нет. Вот и первоэнергии считались чем-то подобным, не более чем формой, которую могла принимать энергия Источников на заре мира. А могла и не принимать. Никто из ныне живущих никогда не сталкивался с теми силами, что согласно некоторым древним легендам, когда-то работали над образованием объективной реальности. А сами эти легенды считались не более, чем заблуждениями дикарей, еще не знавших Источников и их энергии, не способных никак объяснить окружающий их мир, потому и выдумавших эти самые первоэнергии. Только вот Эвари прекрасно знала, что эти самые первоэнергии существуют, хоть пока еще и не могла доказать этого. Именно Истель’Кан когда-то заинтересовала ее этой темой, Наставница верила в нее и не раз подчеркивала значимость данного исследования. «Мы с тобой перевернем все известные мировые законы, всю существующую картину мира, просуществовавшую тысячи лет», - говорила она со своей странной, загадочной улыбкой, и Эвари верила ей. Потому что и сама чувствовала: как Наставница сказала, так и будет. Мирван называл такое чувствование озарением и интуицией, именно такое значение имело слово «чуйка», которое он употреблял в качестве средства передачи своих ощущений. И эта область являлась единственной, в которой Эвари соглашалась с ним в вопросе существования этого самого явления озарения. Но самое главное – эта тема была непосредственно связана со всем тем, чем в тайне от всего Дома Ночей и Ордена Анкана занимались Наставники Истель’Кан и Рольх’Кан. И она действительно была крайне важна, настолько, насколько вообще могло быть важным что-то в мире, в котором царствовал лишь Хаос. А потому Отцу Ночей совершенно не нужно было знать, зачем именно Эвари изучает первоэнергии. И как бы горько ни было это терпеть, нужно было заставить его поверить в сущую глупость ее исследования, его абсолютную бесполезность. Эвари только вздохнула. За много лет она уже привыкла к тому, что все вокруг считали ее странной и слегка безумной, раз уж она повсюду таскалась вместе с Мирваном и своими первоэнергиями. И все же, было больно в который раз уже подтверждать это мнение. По крайней мере, сейчас у тебя есть достойный повод для этого. - Я родом из Латайи, как вы знаете, отче, а в нашем краю принято считать, что ильтонцы были пробуждены из камня именно при помощи первоэнергий, проходящих и преломляющихся через Фаишаль в руках Короля Солнце Ирантира. – Эвари почти что всем телом ощутила, как искривил губы в презрительной улыбке Нимелай’Кан, стоящий за ее спиной. Зарих’Кан не пошевелился, но и его лицо неуловимо изменилось, окаменев в слегка презрительной гримасе. Терпи. Дело того стоит. – Мне всегда было интересно, правда ли это, и когда я прибыла в Дом Ночей и была выбрана для обучения Наставницей Истель’Кан, я получила возможность заниматься разработкой данного вопроса. Тем более, что ученик ее арайне Рольха’Кан, Мирван, занимается изучением Фаишаля, и наши темы в общих чертах могут дополнять друг друга. - Вот как. Фаишаль и первоэнергии. – Отец Ночей позволил своим губам слегка скривиться. – Что ж, ничего удивительного. Я помню, как Истель, будучи еще ученицей, вечно подбивала Рольха на всякие проделки, в основном связанные с нарушением правил. И как позже, когда они прошли посвящение и испросили разрешения у Совета стать Смотрящими, я был против этого. Но Совет принял иное решение. - Айяван’Кан покрутил большими пальцами друг вокруг друга, задумчиво разглядывая Эвари и Мирвана. – Вот эта тема была бы гораздо более интересной и перспективной для изучения для двух молодых Детей Ночи – вероятности событий, их взаимосвязь и протяженность развертывания последствий во времени. К сожалению, Истель и Рольх’Кан не уделили вашей подготовке необходимого внимания и все спихнули на самотек, подбросив вам самую скучную и бессмысленную из всех возможных тем. Что ж, тем хуже для них. – Выпрямившись и вздохнув, Отец Ночей проговорил: - Ваши Наставники исчезли, как всегда без спроса и предупреждения, и я подозреваю, что они вновь нарушили мой приказ и сбежали во внешний мир. Полагаю, вы знаете, что такое уже однажды случалось, и что на них обоих было наложено наказание и запрет покидать территорию Дома Ночей на следующие полвека. Я считаю, что ученики не должны нести ответственности за действия своих Наставников, тем более, настолько пренебрегающих своими обязанностями, как Рольх и Истель’Кан, так что вы не будете подвергнуты наказанию. И учитывая, сколько времени вы провели, изучая… не самые насущно необходимые темы, менять вам тему обучения мы тоже не будем. Он замолчал, обдумывая что-то, а Эвари ощутила, как замерло сердце в груди. Конечно же, никак иначе Отец Ночей и не мог думать об ее Наставниках, все в Доме Ночей прекрасно знали о его затяжном конфликте с Истель и Рольхом’Кан. Но все же, Эвари надеялась, что он не настолько пренебрежительно отнесется к теме их исследований. Дура ты! Пусть лучше считает, что первоэнергии – это глупость. Именно этого мы ведь и добивались все это время, чтобы никто не воспринимал тебя всерьез! А сейчас гордость взыграла? Собираешься кому-то что-то доказывать, ставя под удар все дело? Стыд разлился горячей волной внутри, хоть раздражение все равно так никуда и не делось. Придя к какому-то решению, Айяван’Кан вновь взглянул на них с Мирваном. - У вас есть какие-то наработки, теории? Что-то, что можно было бы предъявить Совету Наставников для прохождения посвящения? Не такого вопроса Эвари ожидала, и от удивления у нее едва ноги не подкосились. Он что, собирается возвести их в сан полноправных Детей Ночи? Она-то думала, что придется нести наказание за свое вранье и побег Наставников, а их, оказывается, не только не накажут, но еще и посвятят в ближайшее время? На мгновение Эвари показалось, что она спит и видит сон. - У нас есть теория, отче! – энергично кивнул Мирван, подаваясь вперед. Глаза его загорелись фанатичным блеском, как всегда бывало, когда кто-то интересовался его исследованиями. Эвари едва не застонала: в такие моменты он принимался нести беспросветную околесицу, совершенно забывая о том, где находился и чем занимался, и мог самым непосредственным образом выболтать все, что они так тщательно пытались скрыть. Вот и сейчас, не дав Отцу Ночей даже слово вставить, Мирван зачастил, восторженно глядя на него: – Нам с Эвари удалось установить любопытный факт: взаимосвязь между Песней Камня ильтонцев и ежегодным перелетом некоторых стай серокрылых аистов на зимовку на юг. Я думаю, тут все дело в горизонтальных гибких струновидных потоках, которые… - Сын мой, избавь меня от подробностей, - Отец Ночей устало вскинул ладонь и прикрыл глаза, прерывая поток излияний Мирвана на полуслове. Эвари едва не вздохнула с облегчением. – Изложите все, что у вас имеется, в письменной форме. Думаю, это займет некоторое время, которое все равно нам понадобится на подготовку к церемонии посвящения. Положим, месяц, и по его истечении я пришлю к вам кого-нибудь из Наставников, который ознакомится с вашим исследованием и даст необходимые рекомендации и рецензию. А когда вас возведут в сан, сможете наверстать упущенное и заниматься теми вопросами, которые действительно могут принести нам всем непосредственную пользу. Имеются ли у вас возражения? - Нет, отче, - почти что в один голос заявили они с Мирваном, и Отец Ночей устало кивнул. - В таком случае, можете возвращаться в свои кельи. Думаю, не нужно объяснять, что не стоит распространяться при посторонних о нашей с вами сегодняшней беседе. Это вызовет лишние вопросы и привлечет к вам ненужное внимание. Многие Дети Ночи считают, что ученики во всем поддерживают своих Наставников, а потому вы можете лишиться права пройти посвящение на следующие десять лет. А зачем вам лишние проволочки? Хором они забубнили о своем согласии с волей Отца Ночей, принялись благодарить его, причем искренно, от всей души. Эвари вообще чувствовала себя так, будто ей на голову выплеснули ведро с ледяной водой. Не такого приема она ожидала, не такого разговора. И уж точно ей даже и не мечталось о том, что Отец Ночей позволит им пройти посвящение в ближайшее время. Они станут полноправными Детьми Ночи! Никаких больше грязных канав, никакого мытья посуды, стирки, готовки и еще тысяч мелких поручений, отнимающих львиную долю времени. Свобода заниматься исследованиями тех областей, которые ей по-настоящему интересны. Ей хотелось петь от счастья. Как только они станут полноправными Анкана, никто уже не сможет заставить их заниматься чем-то, чего бы им не хотелось, даже сам Отец Ночей, никто не будет заглядывать через плечо! Оставалось только решить, что из найденного ими сойдет за разработанную в ученичестве теорию, которую можно будет представить на суд членов Совета Наставников. Эвари уже почти смирилась с тем фактом, что сунуть им под нос истину, которую они отказывались видеть на протяжении последних тысячелетий, ей не удастся. По крайне мере, она не сможет насладиться наблюдением того, как лица сползают с чванливых и раздувшихся от собственной учености Наставников, как они внезапно осознают собственную глупость, никчемность всего того, что долгие годы считали пределом своей учености… У Мирвана не было этой жилки – амбиций ученого, что совершает революционное открытие, переворачивающее картину мира и полностью меняющее все приоритеты в бесконечно сложной игре сил, которую являла собой действительность. Он занимался исследованием ради самого исследования, а потому откровенно плевал на то, что по этому поводу думают другие. А вот Эвари с большим трудом отказалась от полагавшихся ей по праву почестей. Вернее, от их потенциальной возможности, раз уж пока еще последний ответ на вопрос, который она искала столько лет, все еще у нее отсутствовал. Но дело того стоило, и в глубине души она надеялась, что время все расставит по своим местам. В конце концов, когда сама жизнь докажет ее изыскания, разве же не станет это ее триумфом? Внутри вновь взметнулась горечь. Коли ты не запишешь все это за пять минут до того, как это все случится, то кто поверит потом в том, что ты это предсказала? Эвари с трудом подавила ее и заставила себя сосредоточиться на главном. Нимелай’Кан, особенно не церемонясь, выпроводил их за дверь, наградил еще одним весьма презрительным взглядом и проворчал: - Возвращайтесь в свои кельи. Ученики не должны находиться в коридорах в неположенное время, каким бы ни был повод к этому. Дверь захлопнулась прямо перед носом Эвари, и на этот раз она не сдержала тяжелого вздоха. Что бы им ни обещал через месяц Отец Ночей, а пока еще они оставались всего лишь учениками, и вся вселенная настойчиво указывала им на причитающееся им место. Мирван повернулся к ней и открыл рот, чтобы разразиться восторженной тирадой, но прежде, чем он успел издать хотя бы звук, Эвари резко вскинула указательный палец, едва не ткнув им ему в нос. Палец был размером почти что с его голову, и Мирван, как и всегда, свел глаза к носу, глядя на него, как завороженный. - Молчи. Ни слова, - угрожающе предупредила его Эвари, и на этот раз он все-таки послушался. Обратный путь до их рабочей комнаты и келий занял у них гораздо меньше времени. Мирван утверждал, что знает ответ, почему так происходит. Якобы временная кривая, протянутая от известного места в неизвестность, была длиннее засчет проживания каждого отдельно взятого промежутка времени этой кривой в виду подключения обостренного восприятия и необходимости запоминать путь. В то время, как кривая, соединяющая два известных путнику места, имела фиксированную длину и, не отмечаясь сознанием как что-то непривычное, механически длилась ровно столько времени, сколько и должна была. Он то и дело толковал об удельном весе осознания, которое делало более плотным, а следовательно, и более тяжелым пространство-время, в котором это самое осознание разворачивалось. В этом был весь Мирван, и подобные его размышления дико раздражали Эвари прежде всего потому, что получены были путем употребления большого количества дурманящих веществ, благодаря эффекту которых, как утверждал Мирван, его сознание расширялось, становилось более тонким и разреженным, а потому легче проникало в распределенное над миром информационное поле. В эту ахинею Эвари тоже не верила, тем более, что ни одно из своих пространных рассуждений доказать Мирван не мог. Но, несмотря на все свои странности и беспросветную дурь, Мирван был единственным, кто верил в существование первоэнергий, за исключением Наставников, конечно же. Кто-то сказал бы, что это даже хуже – когда в твои мысли верит помимо тебя только один единственный полный идиот, но Эвари все равно было легче, что он рядом. Никого другого она не выбрала бы себе в напарники, и уж тем более, в качестве своего брата по силе, арайне. А может, никто не выбрал бы ее. В любом случае, они работали вместе, а значит, приходилось терпеть. В залитых однотонным, никогда не меняющимся светом световых колб коридорах им в такой час не встретилось ни одной живой души. Но это еще не означало, что не нужно проявлять осторожность. Еще трижды Мирван пытался заговорить с ней на обратной дороге, и трижды Эвари приходилось угрожать ему почти что физической расправой, лишь бы молчал. К тому моменту, как Эвари прикрыла за собой дверь в их келью, Мирван уже едва не подпрыгивал от напряжения, и стоило щелкнуть в затворе замку, как его прорвало. - Я нашел, Эвари! – почти что заорал он, восторженными глазами глядя на нее. – Я нашел эту проклятую бхару, совершенно точно уцепил ее, как вошь! – он торжествующе сжал указательный и большой пальцы, демонстрируя их Эвари так, словно там действительно было зажато какое-то насекомое. - Что ты нашел? – устало спросила она, опуская руки и ожидая услышать какой-нибудь очередной бред вроде рассказа про редкий вид мхов, вызывающих розоватую пену изо рта у собак, ради которого Мирван разбудил ее вчера посреди ночи. - Первотень! – счастливо выдохнул Мирван, и Эвари мигом позабыла обо всей своей усталости, Наставниках, даже вызове к Отцу Ночей, глядя на него во все глаза. А Мирван засмеялся во все горло и запустил пальцы в давно немытые грязные патлы, став как две капли воды похожим на юродивого, что бродили в человеческих землях от храма к храму, выпрашивая милостыню. – Я нашел первотень в глубине земли, и она очень голодна, уверяю тебя! Так что если ты все еще хочешь это сделать, то прямо сейчас у нас есть возможность начать эксперимент. - Я готова, - не усомнившись ни на миг, отрезала Эвари. – Только скажи, что мне нужно делать. Вполне возможно, им и не понадобится никакое посвящение в Анкана. Вполне возможно, что после сегодняшнего вечера изменится все.