Рефлексия

      Ленинград, осень 1949 года.       Я приехал в город-на-Неве, когда уже стемнело. Усталые рабочие спешат домой, к родным, где их давно ждут к ужину, а одинокие, подобные мне, люди только выбираются на шумные улицы города, чтобы утопить своё одиночество в алкоголе.       Я силой заставил себя хотя бы в этот раз не поддаваться тому автоматизму движений, который выработался у меня в поездках за последние четыре года: вниз по ступенькам, на перрон, вверх - с перрона, поставить чемодан, вынуть билет и паспорт из верхнего кармана пальто, поднять чемодан, отдать билет; к киоску – купить вечернюю газету, выйти на улицу, подозвать такси. На протяжении нескольких послевоенных лет я почти ежедневно откуда-то уезжал и куда-то приезжал, взбегал и сбегал по ступенькам утром, взбегал и сбегал по ступенькам вечером, звал такси, искал по карманам мелочь, расплачиваясь с водителем, покупал вечерние газеты в киосках и, в каком-то уголке сознания, наслаждался точно заученной небрежностью этого алгоритма. Именно поэтому сегодня для меня было особенно важно не поддаться системе. Я прошёл мимо киоска без надежды полистать свежие странички нового издания новостей и не сел в салон тёплого такси, где я мог бы ненавязчиво поговорить с водителем, например, о погоде, ссылаясь на долгое отсутствие в городе.       Не успела ещё осень вступить в свои законные права, а листва на деревьях уже пожелтела. Улицы города встретили меня хмуро и пасмурно. Погоду здесь не угадаешь и зонта у меня, конечно же, не оказалось. Я промок до нитки: вода лилась даже за шиворот, явно игнорируя поднятый воротник моего пальто, а ботинки весело хлюпали от каждого моего шага. Погода явно шептала мне на ухо: «Займи и выпей». Я чуть не пропустил последний трамвай и, сев на своё любимое место у окна, окончательно погрузился в собственные мысли.       Я - клоун, официальное наименование моей профессии – комический актер.       Оцените красоту игры: ведь насколько бы не продвинулись вперед учёные в медицине, они так и не в состоянии придумать лекарство от боли, что может испытывать человек наравне с любой другой - боли душевной. Но что взять с мира, где эта причина не может являться уважительной, чтобы, например, провести дома день-два и не идти на работу. Мир, где в ответ на твою просьбу о спасении тебе не спешат бросать спасательный круг. В такие моменты я слушаю классическую музыку: она помогает мне лучше всяких лекарств от двух моих врожденных болезней – меланхолии и мигрени. Но с тех пор как моя жена ушла от меня, мои любимые лекарства уже не помогают.       Мне так её здесь не хватает.       Есть временное лекарство – алкоголь. Но если же клоун запьет, он больше рискует сойти на нет, чем пьяный кровельщик - упасть с крыши.       Войдя в дом, в холодную коммунальную квартиру, где я снимал комнату, мне выдался очередной шанс убедиться в том, что меня здесь никто не ждёт. На кухне остывала соседская уха, которая явно так же дожидалась не меня. Я был даже рад этому, терпеть не могу рыбу. Было бы невозможно отказаться, будь сварен суп для меня.       После, расстроенный и голодный, я безуспешно попытаюсь заснуть, но сон так и не придёт ко мне до самого утра.

***

      Когда клоун приближается к пятидесяти годам, для него существуют только две возможности: канава или дворец. Во дворец я не попаду точно, а до пятидесяти мне надо кое-как протянуть два десятка… эти мысли преследовали меня весь путь до угла Невского проспекта и Малой Садовой улицы. Передо мной явилось здание так называемого «купеческого модерна». Настоящий «монстр» - «Центральный» гастроном №1 или, как привыкли ленинградцы «Елисеевский магазин», на втором этаже которого расположилось моё «убежище» - Театр сатиры и комедии.       Долгая травля в период борьбы государства с космополитизмом привела к вынужденному отстранению нашего руководства в лице Николая Павловича Акимова. Несмотря на заслуги, которые выдвинули театр в число лучших в стране, его обвинили в внесении скептических и прозападных тенденций.       Быть смелым нынче не в моде.       Как профессионал, он был выше меня раз в десять, а как актер раз в двадцать. Он не боялся экспериментировать, а рамки, что устанавливала партия в искусстве, для него не существовали. Он просто хотел показывать мир таким, каким он и является на самом деле. И даже в первый год войны двери театра были открыты. Пока всех молодых актеров, в том числе и меня, не забрали на фронт. После войны он заботливо предоставил каждому место на сцене, а мне даже небольшой закуток, которого, конечно, не хватало для репетиций сложных постановок, где самым главным требованием была - отточенность движений. Главное, в то время мне удавалось прокормить себя и жену.       «В это тяжёлое, послевоенное, время, людям нужны клоуны» - говорил он.       Август миновал не так давно, а новость об отставке нашего творческого наставника слишком стремительно облетела улицы города. Посещаемость упала почти до нуля, театр снова на грани закрытия, как уже было в 30х годах. Открытие сезона несет лишь убытки.       Грим скрывает все последствия бессонной ночи: я то и дело просыпался от ужасных мыслей и, открывая глаза, понимал, что одиночество и идущая за ней меланхолия, от которой я старался безуспешно скрыться, всё же меня настигли. Денег нет даже на чекушку самой дешевой водки, а мысли разрывают мою душу на части. Но вот вам правда: человек творческий просто не в состоянии не делать то, что он делает. Именно поэтому я вновь надеваю «маску» и иду веселить зрителей, пытаясь удержать равновесие на моноцикле и делая вид, что всё в порядке.       Никто не хочет смотреть на клоуна, вызывающего жалость.       Это все равно, как если бы вам подал пиво официант в инвалидной коляске.       Вскоре, меня уберут из репертуара театра. Моё имя забудут и не вспомнят спустя десятки лет, найдя мои блеклые афиши где-то в дальних коробках с ненужным реквизитом. Но вот что значит «красота игры»! Ведь сегодня, даже после череды провальных выступлений, я получил неожиданный подарок. Небольшой букет из ярко-оранжевой моркови с зелёной ботвой лежит на моём столе в гримерке.       Кажется, будто до этого момента, всё что меня окружало было чёрно-белым: улицы, дома, и даже люди. И только сейчас, я понял, что из себя представляет «буйство красок». Всё что я ел сегодня – было безвкусным, пресным. А морковь была сладкая, свежая и так приятно хрустела на зубах. Впервые за долгое время я не могу сдержать улыбки. Ранее, все подарки, что мне дарили после выступлений, я дарил своей жене, даже не читая записок. Но, стоило мне впервые захотеть узнать имя моего благодетеля, записки, к сожалению, не нашлось.

***

      Выступления в театре не приносят прибыли.       К счастью, мой хороший знакомый, а по совместительству, хозяин рюмочной, согласился заплатить мне за пару выступлений в его заведении. Жена часто говорила мне: «Это ниже твоего достоинства – развлекать выпивох», но амбиции остались далеко в прошлом. Сейчас я рад любой работе, хотя бы за корку хлеба, ведь талоны мне не выдают.       Я беру жизнь такой, какая она есть, и никогда не забываю о канаве.       Зрители в рюмочной разные: щедрые работяги, выпивающие после трудного дня в компании коллег и буйные бродяги, пытающиеся избавиться от болезненных воспоминаний о войне посредствам алкоголя. Меня среди них выделяет только моя чёрно-белая «маска». Сам я уже давно выступаю в более повседневной одежде: белая сорочка, жилет, тёмные брюки и, разумеется, гофрированный съёмный воротник. Цветные комбинезоны, которые носят мои коллеги, кажутся мне насмешливо вычурными и пошлыми. Люди должны смеяться над моими миниатюрами, а не над моим внешним видом.       Проходя между столиками, среди разнородной массы посетителей, мой взгляд останавливается на одиноком молодом человеке, сидящем за столиком, поодаль от остальных. То, как он держался и как выглядел, выделяло его из толпы. Я ещё ранее заметил то, как внимательно он следит за движениями моих рук, в отличие от других клиентов, которых больше интересовало содержимое их бокалов. В какой-то момент я даже испугался, может быть он злобный критик и хочет раскусить секрет моих трюков? Моё исчерпывающее разоблачение в завтрашних газетах, под не менее исчерпывающим заголовком, мне ни к чему. Но я, признаюсь, не без труда, стараюсь отбросить эти мысли подальше.       Самое худшее в критиках, то, что они так некритичны к самим себе и начисто лишены чувства юмора       Юноша пугливо отводит взгляд, когда понимает, что мой взор устремлен на него. Словно его застигли врасплох за чем-то постыдным. Он в спешке выпивает стопку с янтарной жидкостью и забавно морщится. Он явно смущен больше меня. Я приглашаю его добровольцем для следующего номера, ведь он, исходя из количества пустых рюмок на его столе, более трезв, нежели другие посетители.       После выступления, к моему искреннему изумлению, он пригласит меня отужинать с ним за одним столом. И что не менее важно, за его счёт. Смущенный внезапной добротой незнакомца и удручающим шумом в моём животе, я всё же соглашусь. Буду наблюдать за ним, подозревая его причастность к шпионажу за жизнью советского государства, но до тех пор, пока не выпью первую рюмку. А позже узнаю, что этот несуразный юноша и есть тот самый благодетель, которого я желал отблагодарить.       В тот день, неделю назад, он оббегал весь город, в поисках свежей связки моркови. Потом всё выступление смущенно прятал букет под своим пиджаком, потеряв, по пути в гримерку, записку.       Тоже мне, Маяковский. *