Рефлексия

      Способность акцентировать внимание на вещах, которые для других не играют особого значения, очень важная часть искусства клоунады. Сложно в острой шуточной форме рассказать о жизненных, социальных и, в конце концов, личных проблемах, превращая всё это в калейдоскоп юмора. Сложно смеяться над собой, когда ты понимаешь, что это далеко не шутки. Видимо, не зря настоящих клоунов можно просто по пальцам пересчитать…       Профессиональный актер надежней всего скрыт в толпе любителей.       Жаль, что подобную истину невозможно донести до моего отца, человека строгого, старой закалки, не терпящего, как он говорил, «кривляний». У него было два излюбленных выражения: первое – «Мы по-разному смотрим на вещи», и второе – «В принципе я прав, но готов уточнить некоторые детали».       Родители, будучи уважаемыми на производстве инженерами, больше всего хотели, чтобы я продолжил их дело. Что было для них безусловно важно в атмосфере приближающихся военных действий. Уже тогда все понимали – войны с Гитлером не избежать. Но каждый раз, видя, как я репетирую трюки или показываю очередную пантомиму соседским мальчишкам, их вера в моё «светлое будущее» угасала на глазах. Отец бил меня с таким усердием, словно за каждый удар ему платят по монете. А когда я окончательно подтвердил их опасения, решив стать комическим актером, я и вовсе умер для отца.       Думаю, даже после войны им приятнее думать, что я погиб на поле боя, чем получать приглашения на мои представления.       Но для сидящего напротив меня, в данный момент, юноши я был вполне живым и, должен признаться, голодным. Он без конца подливал мне в бокал выпивку, пока я с диким аппетитом уплетал сырный суп вприкуску со свежей булкой.       Постепенно мой благодетель начал «обрастать» новыми фактами. Он очень увлеченно рассказывал об учебе в сельскохозяйственном училище, которая дается ему нелегко. Ведь с 1940 года ввели обязательную плату за обучение. Парадоксально, но при этом партия, исходя из очевидных военных нужд, наибольшее внимание уделяет ядерной физике. Для поощрения выдающихся деятелей в науке и технике даже стали ежегодно присуждать Сталинские премии.* Однако, позволить обучение в старших классах для поступления в ВУЗы могли далеко не все. Так что моему собеседнику приходится параллельно подрабатывать мастером на все руки: помогать пожилым бабушкам, оставшимся без помощи, да и вообще браться за любую работу, иначе нечем будет платить за обучение.       Его большие мозолистые руки и телосложение, также указывали на присутствие в его жизни тяжёлого труда. На принадлежность моего товарища к глубинке указывали ещё и редко появляющиеся в его речи жаргонизмы и, конечно, от моего вопроса на эту тему, он старался увильнуть. Думаю, парнишка сбежал из колхоза во времена послевоенного голода. Но разве я смею осуждать мальца, если он захотел для себя лучшей жизни в городе?       Человек со стороны судит о положении другого иначе, чем тот, кого это непосредственно касается, - либо слишком мрачно, либо чересчур оптимистически, и так во всех случаях, будь то счастье или несчастье, любовная трагедия или творческая деградация.       Но было видно, как он старается не сболтнуть чего-то лишнего при постороннем. И таких людей во всем советском союзе было множество. Стукачи «барабанили» практически во всех сферах деятельности советского государства, включая даже творческую. Способность отличаться от среднестатистического советского гражданина не была в почете. А если ты информатор, то тебе даже разрешено выезжать за границу, и ты можешь быстро подняться по служебной лестнице. Одни плюсы. Подумаешь, жизнь другому человеку сломаешь, зато тебе хорошо.       Но должен признаться, даже то, как аккуратно он подбирает слова, мне импонировало. Конечно, было немного обидно от мысли, что где-то в глубине души он подозревает во мне крысу, но я старался отбросить эту пустую обиду подальше, заглушая её новой информацией, полученной от моего собеседника.       Было в нем что-то притягательное. То ли его чувство юмора, то ли некая загадочность напоминали мне себя в его годы. В каких-то моментах разговора мне даже хотелось похлопать его по плечу, хотя я очень уважаю чужое личное пространство, ведь так же ценю своё, и прикосновения незнакомцев мне неприятны.       - Что вы думаете об искусстве? – был мой вопрос. Юноша удивленно посмотрел на меня и даже как-то обрадовался прервавшемуся молчанию, - не скупитесь на интересные мысли, товарищ! – он усмехнулся.       Я уже давно перестал говорить с людьми о деньгах и об искусстве. Там, где эти категории сталкиваются друг с другом, добра не жди: за искусство либо не доплачивают, либо переплачивают. Однажды, будучи в разъездах, ещё до войны, в одном из городов я встретил клоуна, который как профессионал был намного лучше меня. Он выступал в бродячем цирке и получал за выступление какие-то гроши. К сожалению, я уже не помню, как звали того несчастного, но ему было уже под пятьдесят, канава была ближе, чем дворец, и он был одинок: ни жены, ни детей. Я пригласил его поужинать, прям как этот молодой человек пригласил меня, - нам подали омлет, салат, яблочный пирог и этому бедолаге стало нехорошо. За десять лет он ещё ни разу так плотно не ел за ужином. С тех пор я больше не говорил ни о деньгах, ни об искусстве.       - Боюсь, что мои мысли слишком смелые и могут Вас смутить, - теперь я смотрел на него с неприкрытым интересом и даже отложил ложку в сторону и жестом руки попросил его продолжать, - я считаю, что художник похож на женщину, которая только и умеет, что любить и становится жертвой первого попавшегося осла, – он посмотрел мне в глаза, - а женщин эксплуатировать легче всего.       У меня забилось сердце. Должен признаться, эта мысль меня задела, ведь я позиционировал всех деятелей искусства - в том числе себя - художниками, но она была верной.       Тут же я вспомнил о своей жене, о том, как она была моей музой и вдохновением. Мы познакомились ещё во времена нашей ранней юности. Это были времена так называемой «сексуальной революции», мы росли на «теории стакана воды» **. Законы церкви давно перестали быть актуальны, институт брака переживал не лучшие времена, став частным делом каждого. И однажды я просто пришёл к ней и сказал: «Я пришёл делать то, что обычно делает муж с женой». Конечно, женаты мы не были, но это не помешало нам сбежать. На те малые деньги, что у нас были, мы сняли небольшую комнату и целую неделю не вылезали из постели.        Как приятно было просыпаться и видеть, что она рядом.       Я обожал смотреть, как она одевается: пытается застегнуть застёжку на платье, тянется своими красивыми пальчиками за спину, пытаясь дотянутся до "язычка" замка, а я специально ей не помогаю, растягивая момент. А когда она выходила в общую кухню, чтобы приготовить обед, вечно ворчливая хозяйка спрашивала у неё про мою работу, и она необыкновенно выразительно и возвышено говорила: «Мой муж - художник, да, художник!». Больше всего старуху злило, что мы обычно лежали в постели до десяти, а то и до одиннадцати часов. У неё не хватало фантазии сообразить, что таким образом нам легче было сэкономить на еде, не знала она и того, что мне лишь около двенадцати разрешалось тренироваться в театре.       Жаль, что нельзя трогать мгновения, нельзя их повторять.

***

      Моя жизненная параллель снова пересеклась с историей о бродячем клоуне, мне стало нехорошо: я давно уже так плотно не ужинал, да и явно переборщил с выпивкой.       Люблю пить чистые напитки: мне чистый самогон милее, чем разбавленный коньяк.       Чистый самогон грел не только мою душу, но и тело, так что несмотря на пасмурную погоду и промозглый ветер, я не чувствовал холода. Паренёк был явно более стойкий к градусу, чем я, и заботливо предложил проводить меня до дома. Я не смог бы дойти самостоятельно, да и мне было плевать, красть у меня всё равно нечего.       Но я бы отдал своему терпеливому собутыльнику все свои дорогие вещи, если бы у меня такие были. Он мужественно тащил меня всю дорогу, позволив несчастному пьянице опереться на свои плечи. В транспорт нас, конечно, не пустили, и пришлось идти пешком. Всю дорогу меня штормило, жутко мутило и наутро по виду моей грязной одежды можно будет сосчитать сколько раз я падал на мокрую, от дождя, землю.

***

      Мы перешагнули порог дома, когда все соседи давно спали. Скинув с плеч замызганное пальто и небрежно бросив в сторону кепку, я уже хотел отправиться к себе, предвкушая холодные простыни моей кровати, как меня схватили за рукав моей сорочки, заставив снять ещё и ботинки.       - Вы что же, будете спать в гриме? – тихо спросил мой товарищ.       У меня уже давно появилась эта злосчастная привычка – спать в гриме, так что я был бы не против и в этот раз не изменять сложившейся традиции, но мой гость был настойчив. Прочитав целую лекцию о вреде химических веществ, содержащихся в гриме, он усадил меня на кухонный табурет и, смочив полотенце водой, принялся аккуратно смывать мою «маску».       Прохладное вафельное полотно аккуратно касается моей щеки, встречаясь с уже потрескавшимися красками. Нарисованные чёрные брови, застывшие в эмоции грусти, тут же смешались с белой основой, став серой грязью. То же ждало и застывшую слезу на левой щеке, и опущенные уголки рта. Шаг за шагом паренек стирает нарисованные мной эмоции и освобождает мои настоящие черты лица.       На кухне было безбожно душно от развешенного мокрого соседского белья на веревках и противно пахло плесенью, окна были закрыты, а юноша, словно не замечая этого, не торопясь смачивает полотенце. Ведёт длинную влажную дорожку от лба, через скулы, оголяя синяки под глазами, как следы не покидающей меня бессонницы, мой кривой нос, губы… Я, одурманенный алкоголем, поднимаю свой мутный взор и встречаюсь с блеском чужих юношеских глаз. Он продолжает смывать грязные следы грима, не прерывая зрительного контакта, обжигая моё лицо своим горячим дыханием.       И вдруг замечаю, что плачу, и тут же делаю неожиданное открытие из области физики: слёзы показались мне холодными. Раньше они всегда казались горячими. И за последние месяцы, когда напивался, часто плакал такими горячими слезами. Тут же я вспомнил о родителях, о жене, ведь раньше она помогала мне смывать грим. Чувство невероятной безысходности накрыло меня с головой. Я задался немым вопросом: «Почему этот молодой человек так добр ко мне?».       Благодетель, явно не ожидавший такого поворота событий, был напуган, - вам больно? – обеспокоенно спросил он, пытаясь поднять моё лицо к свету.       Я промолчал, в моих глазах читался положительный ответ на его вопрос, а губы украшала несмелая печальная улыбка. Он с силой закусил нижнюю губу, и мне стало невероятно жалко его. Даже будучи обескураженным моим внезапным всплеском эмоций, он продолжил неспешно стирать оставшиеся следы краски, смешивая их с солеными дорожками слёз, что текли по моим щекам. Тишина изредка нарушалась моими тихими болезненными всхлипами и шумом секундной стрелки на часах. Вдруг сила нажатия на полотенце ослабевает, чужая рука застывает на моей щеке, а его губы касаются моих.       Тепло.       Его губы несмело сминают мои, как бы спрашивая разрешения, руки плавно перемещаются на мою шею, нежно касаясь моих ушей. Он смущен явно больше меня: щеки украшает румянец, его глаза закрыты, веки сильно сомкнуты, брови изогнулись в немой просьбе.       Мне казалось, в решающие моменты люди вообще действуют без сантиментов, по-дикарски. А этот поцелуй был нежный, словно первый: губы бархатные, движения неспешные...       Юноша отстраняется, потерянно, с ужасом, смотрит на меня своим щенячьими глазами, дыхание рваное, вновь закусывает губу. Боится быть отвергнутым. А я лишь смотрю на него, редко моргаю и не могу оторвать глаз. Слезы высохли. Второй шаг за мной: я жадно впиваюсь рукой в его густые волосы, наклоняю голову к себе, останавливаюсь, глядя в его глаза. В них уверенность и нежность, которые придают мне сил действовать дальше, увлекая его в страстный поцелуй.       Да, я - мерзавец, но у меня есть оправдание — мне ужасно плохо, так плохо, что и не передашь.