Борозды

Вот уж никогда бы не согласился с тем, что фенечки плести — девчачье дело. Это ж надо не только ловкость иметь, а еще чувство меры, упорство и терпеливость, смекалку и непревзойдённый вкус! Какой же девчонке это под силу, скажите мне на милость? Белый — скорее, как цвет морской волны, чем слоновой кости — к лазурному, лазурный — почти как небо в ясный солнечный день — к золотому, или лучше не к золотому, а к светло-жёлтому, как предрассветные лучи. Лента за лентой, узелок за узелком. Посмотришь на мои загрубевшие короткие пальцы — и не скажешь сразу, что умеют так аккуратно и быстро. Сфинкс под боком читает какую-то книжонку в толстом переплёте, положив её на колени и время от времени чему-то хмыкая. Я тихонько напеваю себе под нос, стараясь максимально ему не мешать, ведь совсем замолчать я навряд ли смогу, потому что тогда и дело не заладится, и самочувствие резко ухудшится. Бывало у меня пару раз — даже задыхаться начинал, или, чего хуже, вообще забывал, как и о чём следует говорить. Мороки потом было вспоминать всё это — ей-богу! Мне совсем неуютно в непривычно умиротворённой Четвёртой, потому что Волк опять лежит в Могильнике, и его гитара тоже одиноко прозябает у тумбы, а кассеты никому слушать не хочется (вот и зря — замечательные же у нас есть кассеты, особенно которые мои). Я уже хочу попросить Горбача сыграть что-нибудь эдакое на своей флейте, но осознаю, что и Горбач далеко. С наступлением холодов он всегда как с ума сходил — торчал сутками во дворе и только и делал, что думал об этой своей бродячей живности, «продрогшей, промерзшей, голодающей и погибающей», с его сердобольных слов. Таскал вечно хлеб, мясо и куриные косточки со столовой (то есть варварским образом почём зря переводил ресурсы), заворачивал всё это в салфетки и уходил во двор, иногда просиживая там до позднего вечера, коротая время за наглаживанием косматых шкур. В такие моменты Горбач совсем забывал не только о самом себе, но и обо всех нас — а мы ведь тоже бываем продрогшими и погибающими! — Бедные мы бедные! — сочувствую я самому себе, качая головой. Вся Четвёртая молчаливо соглашается. Уже почти заканчивая фенечку, поднимаю её на уровень глаз и цепко всматриваюсь, потому что возникает странное надоедливое чувство, когда вещь напоминает тебе что-то, но ты никак не можешь понять, что. Словно фраза из полузабытого сна, мутный образ прямиком из раннего детства, увиденная мельком цитата из сборника сказок — что-то такое определённо было в этой фенечке… что-то… — Что-то!.. — не выдержав, взволнованно вскрикиваю я, карабкаюсь в сторону коляски, взбираюсь на неё за рекордно короткий отрезок времени и начинаю суматошно крутиться вокруг своей оси, сжимая фенечку в кулаке. Что-то… — Шакал, что у тебя снова приключилось? — слышится шелестящее с верхней полки, оттуда же, откуда свешивается бледная тонкая верхняя конечность с изредка подрагивающими антеннами. Сейчас эти антенны точь-в-точь прослеживали мои передвижения, их кончики были направлены на моё лицо — наверное, я мешал ловить волных внешних Серодомных сигналов, но ничего поделать с собой не мог, потому что что-то было, что-то такое… — Не знаю я! Не знаю, что у меня приключилось! И если я сейчас же этого не пойму, то взорвусь, понимаете, взорвусь! — истерично воскликнул я, переполошив задремавшего было Толстого. Из его закутка послышалось раздраженное сопение. — Что же в ней такое? Что-что-что?!.. — В последнее время Шакал чересчур активничает, — говорит Сфинкс, не отрываясь от книги. — У него, наверное, начался пубертатный период. Созревает птенчик. Гормоны шалят и всё такое. — О-ох, Мудрая Кошка, не упоминай о времени всуе, только не сейчас, не в этот переломный для старика Шакала момент!.. Македонский вдоль стенки — чтобы, не дай Бог, не попасться на моём пути — передвигается к Толстому. Я, нарезая ломаные круги, торопливо шепчу «белый, лазурный, золотой» снова и снова, пока слова не превращаются в кашу и не получается что-то вроде «берло, манзурка, настой», но и тогда не перестаю упорно повторять их, надеясь уловить что-то… кого-то… кого-то, заезжающего в комнату, с сигаретой в ровных белых зубах и недовольно нахмуренными бровями. Я, обомлев, замираю с фенечкой у глаз и разом шумно испускаю из себя весь воздух, как чайник. — Ты чего опять галдишь, полоумный? — Лорд тоже озадаченно останавливается, сигарета тлеет между розовых губ. — И чего пялишься на меня, как на явление Христа народу? Я отнекиваюсь, начиная бормотать всякую бурду, спешно прячу плетение и расцветающую улыбку. Лорд злится от того, что ничего не понимает, но я-то знаю, что это пока, потому что прошло всего пару месяцев с его очередного прихода в Дом, и он как всегда ещё всё никак не может пообвыкнуться и срастись, и я всё это уже видел бесконечное число раз. Он грациозно — но невыносимо медленно для Лорда, которого я знавал — переносит себя из коляски на общую и докуривает уже там, пялясь в потолок лазурью, разметав по подушке нежно-золотой и держа сигарету морской пеной. Я щупаю фенечку в кармане жилетки, раскидываюсь на Мустанге, наконец расслабившись, и от счастья завываю новую балладу — на этот раз почему-то о полярной звезде. Лордово лицо морщится, скукоживается, переклинивается и прячется в подушку. Лорд, милый Лорд — думаю я — из раза в раз ты лишь только прекраснее снаружи и гнилее внутри.