Борозды

Папа Стервятник воркует над своими детишками. Он, безусловно, любит и слоновские фиалки, и гортензии Бабочки, и полуживые ромашки Красавицы, и орхидеи Дракона, но больше всего ему по душе его родные кактусы. Колючие, с виду грубые и неприступные, но внутри нежные и сочные... Если кактус начинает гнить, то внешне это на нем не сказывается долгое-долгое время, а потом он просто в один день весь разом сдувается и скукоживается, и это знание печально и иронично, потому что Папа Стервятник тоже, совсем как его колючее дитя, давно-давно гниёт изнутри (когда же наступит день и его неожиданной кончины?..) Кактусы поливать не нужно вообще, потому что в Третьей и без того влажно, но вожак всё равно окружает их заботой настолько, насколько это вообще возможно. И кактусы даже цветут. Вот только Стервятник совсем не цветёт — потому что за ним совсем никто не ухаживает. Только он за всеми. Бедный-бедный старый Папа Стервятник... Он в последний раз любовно оглаживает когтями множественные колючки, сжимает металлический наконечник трости, и они втроём с кактусом двигаются прочь из Третьей со спёртым мокрым воздухом. Старая хромая птица, кому ж ты нужна такая? С обломанными крыльями и одиноким хриплым кличем? За спиной шёпот, что ему, ему она, птица, нужна, но какой же прок от преданности Тени? Тень не пахнет, как брат, у неё совсем другой голос, она не может прикоснуться к Стервятнику тёплыми ладошками, не может обработать очередную царапину на коленке, от брата у неё лишь одноногий силуэт да позвякивание ключей, сопровождающее каждое движение, но Стервятник всё равно любит и её, потому что она хотя бы всегда рядом. И, он уверен, будет рядом всегда. Настоящий брат сейчас далеко. Он между небом и землей, между Домом и Изнанкой, там, куда Стервятнику никогда не дотянуться, там, до куда не достанут его вскинутые в мольбе костлявые руки. От брата у Стервятника лишь малая его частичка, едва заметный след, полуживой эфир — но даже им Стервятник дорожит больше всего на свете. Потому что если и этот эфир исчезнет — он потеряет брата уже насовсем и навсегда. Папа Стервятник резко останавливается в коридоре, колено ноет, трость падает, и Старой Птице нужна передышка, она горбится и кладёт когтистую лапку на осыпающуюся стену. В коридоре нет почти никого, кроме Чёрного Ральфа, вышедшего из-за поворота. Подосаниваться уже поздно, потому что Ральф всё увидел и уже спешит к Стервятнику, чтобы поддержать его за талию в самом воспитательском жесте. — Всё нормально? — спрашивает он и вкладывает в руки Птичьего Папы уроненную трость. Птица вежливо скалит зубки. Ральф кивает и идёт дальше. Тень за спиной порыкивает — она ревнивая. Бедный-бедный старый Папа Стервятник... Ты врос в Дом, пустил корни, и никому ты кроме него не нужен, ведь Тень — порождение его, ведь брат — неделимая часть его, и ты никогда не рискнёшь выйти даже за ограду, потому что без Тени и без брата не будет не то что крыльев — не будет перьев, не будет когтей, не будет практически ничего, кроме хрупкого птичьего черепка. И что же тогда ты будешь за птица? Бедный-бедный старый Папа Стервятник... Не мучай себя догадками, не думай слишком много, ты ведь знаешь, мудрый Стервятник, что с тобой может делаться в такие моменты?.. Папа Стервятник горько улыбается и щупает вены — конечно, он знает, Папа Стервятник знает практически всё, кроме того, отчего же на его долю выпало столько несчастий, и как старой птице вновь найти покой среди этих Серых стен. Он выпрямляет спину, гордо и элегантно, и хромает дальше, цокая когтями по плитке. Поправляет цилиндр. На губах его извечная трагичная полуулыбка.