Мне запрещено тебя любить

«Мне так холодно… Холодно жить в этом прогнившем ржавом мире… Жить здесь, среди рамок и цепей. Эта боль, она съедает меня изнутри. Я ненавижу вас всех. Я хочу уйти. Хочу убежать. Подальше от всех вас...» По тонированному стеклу чёрной машины торопливо бежали капли. Такие печальные капли дождя, летящие с неба на Париж, словно наказывая его за что-то. Маленькая, хрупкая словно хрустальный цветок девушка сидела на заднем сиденье, грустно уставившись на дорогу. Серые невзрачные машины. Скольких они не довезли домой? Пожалуй, никто не знает. Как же всё-таки противно находиться здесь — в этом месте, в это время, в этом теле. Её звали Маринетт. Совершенно невинная умная девочка, держащая подмышкой папку с эскизами и печально глядящая в окно, проклиная всё, что она за ним видела: эти улицы, эту погоду, этих людей, это всё. Маринетт едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Ну почему? Почему всё так? Впереди за рулём сидел её отец Морган, вроде бы смотрящий на дорогу, но в то же время и постоянно глядящий на циферблат серых наручных часов, будто куда-то опаздывая. По правую руку от Моргана сидел его супруг — Ник. Ему, похоже, было ещё скучнее, чем первому, — оказавшимуся в пробке было совершенно нечем заняться, кроме как смотреть в одну точку и думать о чём-то своём. — Мари, детка, почему ты такая хмурая? — Ник обернулся на заднее сиденье, посмотрев на грустную дочь, меланхолично глядящую в окно в поисках смысла жизни. — Тебя взяли в колледж! Твои работы были признаны лучшими среди тысячи других! Почему же ты молчишь? Разве ты не рада? Маринетт не отвечала ни «да», ни «нет». Она даже не повернула голову на Ника. Должно быть, она вообще мало что понимала в этот момент. — Маринетт, хватит молчать! — раздосадованный тем, что лишился единственного потенциального собеседника, мужчина всплеснул руками. — Морган, ну скажи ей что-нибудь! — А ведь правда, Мари, — подал голос водитель. — Ты так красиво рисуешь свои картины, тебе сам мэр об этом сказал. Любой позавидовал бы твоему выигрышу. Мы гордимся тобой, Маринетт. Не молчи, скажи хоть что-нибудь. Маринетт отвела печальные глаза от окна и безразлично посмотрела на повернувшихся на неё отцов. Оба смолкли в ожидании её ответа, а она лишь сухо произнесла, так тихо и спокойно, отчего казалось, что девушка на кого-то обижена: — Не рисуют, папа, а пишут. Картины пишут. Больше из нее нельзя было вытянуть ни слова. Пробка наконец рассосалась, и по широким длинным дорогам вновь оживлённо забегали машины. Скоро Маринетт и ее родители должны были приехать к себе, в их уютный маленький домик, обросший плющом. Привезти туда целую охапку пакетов и диплом «лучшего художника города любви», подписанный самим мэром — месье Буржуа. Вроде бы нужно радоваться, но… Маринетт не могла. Не хотела. Не имела права. «Сегодня были задержаны мужчина и женщина, собиравшиеся покинуть Францию. Как оказалось позже, они были любовниками и собирались уехать в другую страну с целью обвенчаться. Сейчас они арестованы и находятся под стражей. В скором времени оба будут казнены. Далее новости о погоде…» Печальные новости опять вещало радио, и тогда Мари стало совсем плохо. — Ужасно, — пробормотал обеспокоенный Ник. — С каждым годом таких случаев становится всё больше... — Они сами виноваты, — пожал плечами Морган. — Закон есть закон. Ник ничего не ответил, лишь молча пожал плечами, после чего закопошился в бардачке в поисках чего-то. Голову же Маринетт не покидало шокирующее известие. «Эти люди умрут, — думала она. — Погибнут за свою любовь, свой выбор. Как можно радоваться, жить как ни в чём не бывало, когда вокруг происходит такое бесчинство? Жить, делая вид, словно ничего не происходит и на любые новости отвечать лишь сухое "закон есть закон"? Я не понимаю. И никогда этого не пойму» Машина проехала мимо огромного супермаркета, и Ник, внезапно что-то вспомнив, вновь обернулся к Маринетт: — Мари, детка, мы проезжаем мимо магазина. Тебе ничего не нужно? Мари молчала, равнодушно глядя куда-то вниз. — Солнышко, только попроси о чем-нибудь — и оно сразу у тебя появится, — подал голос Морган в надежде поднять дочери настроение хотя бы шоппингом. Но она лишь отвернулась, в печали глядя в другое окно, выходящее на этот самый супермаркет, и ничего не ответила. Отцы посмотрели друг на друга, тяжело вздохнув. Машина вновь тронулась. «Я хочу лишь уйти.» Магазин остался позади, как и выходящие из него люди. В их числе оказались две взрослые женщины, с битком набитыми пакетами в руках. Они торопливо бежали к своей машине; кудрявая брюнетка открыла багажник, а блондинка стала торопливо закидывать туда покупки, боясь промокнуть насквозь и простудиться. Этих женщин звали Хелен и Гвен. Их можно было отнести к разряду абсолютно противоположных относительно друг друга людей. Для многих друзей и знакомых эти женщины по сей день оставалось загадкой — как они вообще ладят? И действительно, они сильно отличались друг от друга. — Куда девался Адриан? — спросила внезапно Гвен, раздражённо щурясь и глядя куда-то вдаль, словно искала кого-то взглядом. — Адриан! — А он разве ещё не… — блондинка приподняла голову, желая что-то спросить, но Хелен тут же двинула ее и велела замолчать, оправдывая это тем, что и сама разберётся. — Помолчи и делай свои дела, а то совсем промокнешь! После этого она притихла, словно обдумывая какие-то важные детали своей жизни и жизни своей семьи, а затем вновь крикнула: — Адриан! Дрянной мальчишка, где ты?! Из-за дверей супермаркета показалась голова блондина, укрывающегося курткой и готовящегося выйти под шум кустов и дождя. — Я здесь… — все, что смог вымолвить он, подбежав к женщинам. — Как это понимать?! — пробудившийся в Гвен материнский инстинкт даже затмил боязнь промокнуть до последней нитки. — Мало того, что ты задержался, так ещё и не помог нам отнести пакеты! Тебе должно быть стыдно! — О, Гвен, он просто… — Хелен снова приподняла голову, чтобы что-то сказать в защиту Адриана, но брюнетка вновь велела ей помолчать. — Что нужно сказать, молодой человек?! От стыда Адриан не знал, куда ему деться. Он опустил глаза и пробормотал: — Прости, мама Гвен. Прости, мама Хелен. — О, да я не… Блондинке вновь не дали договорить. Гвен подтолкнула ее к дверям машины, веля скорее залезть внутрь и жене, и сыну, закрывая попутно багажник. Женщина тряхнула мокрой головой, и каштановые кудри рассыпались по ее плечам. — Как всё-таки сложно воспитывать детей… Машина тронулась, и семья отправилась домой. — Что тебе сказал мэр? — крепко держа руками руль и не отрывая взгляд от дороги, поинтересовалась Гвен у Адриана, сидящего на заднем сидении. — Ему понравились мои пьесы, особенно «Аппассионата», — томно вздохнув, ответил парень, сжимая в руках папку с нотами. — Наш Адриан — большой молодец, — пролепетала блондинка, сидящая по правую руку от Гвен. — Кажется, его приняли в колледж не раздумывая. — Да-да, молодец… — пробубнила сама себе под нос брюнетка, разворачивая машину по извилистой дороге. — Если бы не было этого конкурса, мы бы в жизни не отправили бы его учиться именно туда. Гвен, ты видела цены? Кошмар, ненавижу частные школы. — Это ведь колледж…— попытался исправить мать Адриан, но никто, похоже, его и не слушал. — О, Гвен, ты слышала о той шайке жутких малолетних разбойников? — пролепетала Хелен, не жалея собственного дыхания. — Кажется, они обчистили по меньшей мере полсотни парижан! — Ты говоришь о «Лисьем хвосте»? — закуривая, прищурилась на дорогу Гвен. — Ой, да это же всё выдумки, больше слушай своих кумушек из офиса. «Ненавижу этот мир. Ненавижу семью. Почему я должен быть здесь? Почему я обязан делать все против своей воли? Ненавижу вас всех… Я хочу... хочу уйти.»