Мне запрещено тебя любить

— Итак, после месяца общения на уроках я уже могу сделать кое-какие выводы, связанные с вашей успеваемостью. Учитель говорит так легко и непринуждённо, что Маринетт даже становится дурно. «Они все такие весёлые, такие добрые и чистые. А я? Я просто какой-то забитый меланхолик, ненавидящий всё, что видит». — Роуз Лавьян, у Вас потрясающие навыки, однако дальше весенних пейзажей они не заходят, мне было бы интересно посмотреть на то, как Вы рисуете людей. Маринетт оборачивается куда-то назад и, грустно подперев тяжёлую уставшую голову, смотрит на девушку в розовой кофточке со светлыми короткими волосами. Блондинка широко улыбается, что было видно даже несмотря на небольшой холст, до половины закрывающий её фигуру. «И вправду, такая счастливая, — печально думает Маринетт. — Говорят, она встречается с той девчонкой с фиолетовой чёлкой — Джулекой, кажется. Им, должно быть, хорошо вместе». После брюнетка вздыхает и поворачивается обратно к своему холсту. На нём изображен пекарь, держащий в руках поднос со свежеиспечённой партией булочек. Маринетт буквально чувствует запах, исходящий от них. Иногда она думала о том, что ей хотелось бы, чтобы её отцом был пекарь. Ей хотелось бы, чтобы у её отцом был только один человек, но такой, о котором она бы не смела и мечтать. Нельзя сказать, что девушка ненавидела Колу и Моргана, нет! Напротив, она любила их, как любой ребенок любил бы своих родителей. Однако же иногда ей казалось, что она лишняя в этой семье, что стала её частью случайно. Эта мысль становилась всё навязчивее в голове Маринетт и с каждым днём не давала ей покоя всё больше и больше. В душе она уже почти считала себя приёмной, и это только прибавляло ей комплексов, ощущение собственной бесполезности и… …беспомощности. «Я — никто». — Маринетт Лоуренс, Ваши работы я без колебания могу назвать лучшими за всё время, что я работаю здесь. У Вас великое будущее. Маринетт и ухом не повела. Ни одна мышца на её лице не дрогнула, словно девушке было абсолютно плевать. «Ах, я столько раз это слышала…» Класс заполнился шёпотом, и все стали наперебой обсуждать брюнетку с голубыми глазами. — Маринетт Лоуренс? — Да, я слышала, что она из состоятельной семьи… — Ха, тогда это совсем не удивительно! — Она такая красивая… — Ты чего это, уже втюрилась? — Ни в кого я не втюрилась! — Говорят, её родители готовы ради неё на всё! — Хотел бы я иметь двух отцов, мои мамы постоянно ругаются! Раздался резкий хлопок в ладоши, и всё стихло. — Ну что же, а теперь меняйте холсты. Сегодня у нас свободная тема, нарисуйте то, что сейчас чувствуете. Рука Маринетт взмыла вверх. — Да, Маринетт? — А можно рисовать пастельными мелками? — уточнила Лоуренс. Учитель улыбнулся. — Ну конечно, чем захочешь. Едва брюнетка переставила холсты, за спиной послышался шёпот: — Она ещё и пастельными мелками рисует! Ну прямо на все руки мастер! — Эй, ты на кого это заглядываешься? Быстро отвернулась от неё! — Аврора, это не то, о чём ты… Маринетт лишь закатила глаза и усмехнулась.

* * *

— И в завершение хочу отметить пока что лучшего ученика во всех классах, у которых я веду уроки. Учительница многозначительно посмотрела на ёрзающего на стуле блондина с изумрудными глазами. Очевидно, он был взволнован чем-то. — Адриан Кастор? Не хотите сыграть нам Вашу «Аппассионату»? Адриана будто током ударило. С волнением в душе и непринуждённостью в походке, пытающийся это скрыть, он осторожно подошёл к фортепиано и сел за инструмент. Едва пальцы коснулись клавиш, реальность вокруг вдруг куда-то провалилась. Вмиг никого вокруг не стало, только Адриан и инструмент. Такой родной, пожалуй, единственный, кому Кастор мог доверять. Ведь он — не человек, он не может ни обидеть, ни предать. Конечно, он тоже временами расстраивается, но это поправимо. Единственный друг, тот, который останется им на всю жизнь. «Аппассионата» закончилась на вершине последней октавы, и Адриан встал. — Спасибо, Адриан, ты можешь садиться. Блондин тряхнул лохматой головой, после чего качнул в знак благодарности за внимание и направился к себе за парту. «Если бы всё в жизни было так просто… — думал он. — Если бы я только мог всю жизнь лишь наслаждаться музыкой. Почему всё так печально? Почему я должен делать то, что мне скажут, а не то, что сам считаю нужным?» Он приземлился за парту и взял было в руку карандаш, чтобы продолжить писать незаконченный нотный диктант, как за спиной послышалось шушуканье: — Такой талантливый, мне кажется, я влюбился. — Да ладно тебе, ты постоянно влюбляешься в каждого встречного! — Кто бы говорил! А кто мне вчера полвечера рассказывал о своей неземной любви к той балерине со второго курса? — Ты чего кричишь?! Я тебе по секрету об этом рассказала! «Музыка — единственное место, в котором для меня нет рамок, — Адриан старался не обращать внимания на разговоры и просто царапал карандашом ноты в тетради. — Это единственный райский уголок, в котором я творю всё, что мне взбредёт в голову. А может, это ненормально — то, что я не вижу себя с парнями? Возможно, я просто какой-то не такой? Может, я болен? Наравне с солнечными детьми или людьми, страдающими аутизмом? Какой же я беспомощный…» Рука затряслась и выронила карандаш. «Я — никто…» — «Аппассионата» Адриана напомнила мне одну очень красивую картину, автором которой является Мистер Смит. Кто не знает, он ведет изобразительное искусство на факультете живописи… При этих словах учительница как-то томно вздохнула, будто думая о пирожных или конфетах, о чём-то сладком и приятном, отчего тут же покраснела и опустила голову к полу. Рука её вдруг стала судорожно шарить по учительскому столу в поисках чего-то, пока не нащупала маленький конвертик и не стала вертеть его, будто для успокоения. Учительница молчала ещё какое-то время, поэтому на неё никто даже не обращал внимания, после чего, заметив, на какие цифры указывают стрелки на настенных часах, женщина вдруг выкрикнула так резко, что весь класс вздрогнул: — Скоро перемена. Пожалуйста, поторопитесь. Ещё немного помолчав в нерешительности, она добавила чуть тише: — Кто отнесёт конверт Мистеру Смиту? Там крайне важная информация, касаемая отчётов за… а впрочем, неважно, за какое время. Ну так кто мне поможет? Адриан внезапно вскочил с места и прикрикнул: — Я! Я отнесу конверт!

***

Голубые глаза смотрели прямо на холст, весь покрытый темными черно-серыми оттенками. Маринетт показалось, что порождению её внутреннего мира стоит добавить немного красного. «Моя душа кровоточит, мне нужно добавить сюда некоторые штрихи». Внезапно прозвенел звонок, и все повскакивали с мест, ломясь в коридор на перемену. — Что же, — Мистер Смит как-то ещё взволнованней, чем обычно, схватил со стола свой бумажник и, торопясь, направился к выходу. — В таком случае я тоже выйду, отдохну. Маринетт, Вы будете в классе? Девушка ничего не ответила и даже не обернулась на зов учителя. Приняв молчание за согласие, он выскользнул в коридор, закрывая за собой дверь. Маринетт осталась одна в классе. Одна, лицом к лицу со своими страхами, комплексами, болью и этим чёрным холстом, на котором была изображена омерзительной наружности страшная морда, вся искорёженная до изнеможения. Изо рта у неё торчали острые зубы, а из глаз шла кровь. — Нет, — сказала сама Маринетт, придирчиво разглядывая собственную работу. — Слишком мало крови. С этими словами она поднесла красный мелок к одному из глаз существа с холста и, сильно при этом нажимая на «портрет», стала приговаривать: — Слишком мало крови. Ее должно быть больше, потому что… Потому что я не хочу видеть то, что происходит… Я не хочу видеть то, что вижу! Здесь должно быть больше!.. С каждым словом её голос становился всё громче и агрессивнее. В конце концов она надавила на мелок с такой силой, что его кончик резко обломился, а сама девушка, глотая внезапно образовавшиеся слёзы, прислонилась лбом к страшилищу с холста. — Крови… Маринетт оглядела свой мелок. Он был совершенно тупым и неудобным для применения. Вытерев слёзы, девушка достала из сумки складной ножик и принялась точить своё «орудие», сбрасывая стружки на пол. Когда мелок был, наконец, наточен, Маринетт ещё раз посмотрела на чёрную морду, а затем перевела взгляд на ножик, покрытый крошками от пастели. Что-то ёкнуло в груди, и хоть какие-то здравые остатки ума Лоуренс отключились. Они просто испарились, уступив место странным нагнетающим чувствам, которые насылала картина. Рука Маринетт дрогнула и, достав из сумки влажную салфетку, аккуратно протёрла лезвие, после чего отправила её туда же, куда и стружки от мелка. — Я просто хочу уйти… — пробормотала Маринетт, медленно поворачивая нож лезвием себе на живот. — Потому что я — никто.

***

Адриан блуждал по пустынному коридору в поисках кабинета Мистера Смита. — Отлично! — всплеснул он руками. — Теперь я потерялся! Круто! Люблю свою бестолковую блондинистую башку! Как гром среди ясного неба раздался звонок, и со всех сторон из классов повыбегали ученики, жаждущие отдыха и возможности поговорить друг с другом. — Эй! — Адриан окликнул бегущую мимо девушку со светлыми короткими волосами в розовой кофточке. — Не подскажешь, где кабинет Мистера Смита? — О, да, конечно! — улыбнулась девушка. — Пройдёшь немного прямо, а потом налево, сразу его увидишь! Кабинет №114! — Спасибо! Адриан промчался по коридору в нужном направлении и вскоре обнаружил нужный класс. Дверь его оказалась закрыта, а внутри, казалось бы, тихо. Адриан осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Там не было никого, кроме одной единственной девушки, которая сидела к Кастору спиной. Прямо перед ней стоял мольберт, на котором красовалась тёмная картина с какой-то омерзительной рожей, у которой были острые зубы, а из глаз шла кровь. В какой-то момент девушка вдруг пробормотала так тихо, что Адриан едва смог расслышать: — Нет, слишком мало крови. После этого она принялась красить один из глаз чудовища всё больше и больше, заставляя его краснеть на глазах, приговаривая монотонно: — Слишком мало крови. Ее должно быть больше, потому что… Потому что я не хочу видеть то, что происходит… Я не хочу видеть то, что вижу! Здесь должно быть больше… крови. Адриан наблюдал за юной художницей ещё какое-то время, но глаза его вмиг расширились, когда уловили ещё более ужасную картину, чем ту, что изображена на мольберте. Брюнетка повернула лезвие карманного ножа для заточки карандашей и мелков в сторону живота со словами о том, что хочет уйти и что она — никто. В груди его что-то ёкнуло, и мигом пронеслась мысль о том, что он где-то слышал эти слова, после чего поспешно забежал в класс, тем самым отвлекая внимание студентки от ножа. — Какого чёрта?! — истерично закричала девушка, обернувшись на него, при этом вид у неё (из-за растёкшейся по лицу туши) был не лучше, чем у того существа на картине. Нож поменял своё направление, и теперь его лезвие смотрело прямо на вбежавшего композитора.