Ruins, ruins, ruins

В человеке, ввалившемся посреди ночи в палату, непросто узнать желанного миллионами холостяка, молодого бизнесмена, красавчика с обложки GQ Рафаэля Адлера. Тело выпадает сквозь дверной проём мумией из саркофага, ударяется об пол с таким тихим звуком, что в нём скорее заподозришь мягкую вату, а не кости. Громче падает трость, за ней — штырь с флаконом от капельницы. Лишь не отскочившая челюсть и отсутствие протяжного хриплого кряхтения убеждают в том, что это не тупой фильм ужасов категории B. — Оставьте меня в покое, — бормочет Нейтан, водружая на голову подушку. Главная ложь клиники «Новое завтра» в названии. Нет никакого грёбаного завтра. Есть лишь перманентный сегодняшний пиздец, посреди которого дрейфует в полный штиль гнилая и тесная шлюпка Прескотта-младшего. Волны приходят и пинают то в бок, то в горло, волны топят и шумят в нём, как в поднесённой к уху ракушке, да всё никак не утащат на дно. Покинув Блэквелл, он просто сменил один дурдом на другой. К дядюшке Рэйфу бегут врачи, бегут медсёстры и санитары, бегут охранники (с дубинками, на всякий случай), пациенты с этого этажа, с верхнего тоже, кажется, что некоторые бегут из соседнего корпуса, а кто-то — из морга. Поднимается шум. Нейт сбрасывает с головы подушку на пол, щурится, потому что глаза болят от яркого света из коридора. Всем плевать на его недовольное бурчание, плевать на крики и на повторяемое дважды требование выметаться и дать поспать. Главная звезда ночи — незабвенный мистер Адлер. Его шоу обречено на успех. Он шлёт всех на хер, отмахивается от рук помощи и пытается встать, опираясь на трость, но искалеченная нога подкашивается, сведённая болезненной судорогой, и Адлер орёт во всё горло, встречается плечом с кафелем, приподнимается, хрипит, брызжет на белую плитку слюной и кровью, прокусив губу. Вьётся не то змеёй-дистрофиком, не то гигантским полупрозрачным червём-паразитом трубка с иголкой, выскользнувшая из вены. У кого-то из персонала оказывается чудо-шприц, который быстренько присмиряет ночного гуляку. Алису, угодившую не в ту кроличью нору, утаскивают под руки местные Траляля и Труляля — санитары Гэмбл и Флинт, чьи дегенеративные рожи внушают лишь сожаление о прошедших напрасно тысячелетиях эволюции. Нейт выплёвывает «валите к чёрту» в ответ на единственное «извини за беспокойство», брошенное смазливой медсестричкой в преступно коротком халате. Остаётся один в темноте за закрывшейся дверью, опасливо тянется на пол за подушкой, испытывая иррациональный детский страх перед несуществующим монстром из-под кровати. Никто не хватает за руку. Подушка наполнена не пером и не пухом, а какой-то синтетической дрянью, которая хрустит, вминаемая в ноющую шею. Сон не приходит. — Это не психушка, Нейтан, — поправляет утром раз за разом доктор Гаррисон с таким видом, словно это что-то меняет. Док неплох для человека его профессии. У него на столе фото домика с белым заборчиком, жены и дочек, золотого ретривера и гномиков на газоне. Рубашка не трещит на пузе, а лицо не блестит проступившим салом, как у предшественника, — не лечебница, а реабилитационный центр. — Модно! — восклицает Прескотт. Руки деть некуда. Он лежит на софе и глядит в потолок. Синяки под глазами темнеют, напоминая фингалы. Правый — побольше, левый — почему-то скромнее, словно у бессонной ночки соскользнул кулак. Утром, только рассвело, хмурый обитатель навещённой Адлером палаты битый час пялился на россыпь мелких кровавых пятен на кафеле. Думал, что они похожи на созвездия. Взять бы маркер, прочертить ковш или ещё какую загогулину, но в тумбочке только ручка, от которой проку как от чайного пакетика в засуху. Пришедший уборщик застал его с камерой в руках. Полез со своей шваброй и получил не голословное обещание вогнать оную по рукоять черномазому говноеду в зад, если не уберётся подобру-поздорову в своё Зимбабве. Доктор Гаррисон тактично помалкивает об утренней шумихе, о жалобах уборщика и опрокинутой Нейтом часом позже раздаточной тележке в столовой. У них договор о ненападении. Прескотт не вспоминает о том, как док в ночную смену пялит в ординаторской томно стонущих медсестричек, а тот воздерживается от езды по мозгам по поводу вновь участившихся вспышек гнева. Они лишь дружески разговаривают. — Тогда что здесь делает этот псих? — пациент не смотрит на своего врача или, как здесь принято говорить, курирующего специалиста. Его взгляд прикован к безупречному потолку, покрытому белым акрилом. В реабилитационной психушке всё нарочито стерильно, чистенько, хоть иди и снимай рекламные ролики в любой момент. — Мистер Адлер пережил тяжёлую травму, это негативно отразилось на его психоэмоциональном состоянии, — доктор Гаррисон предпочитает не говорить о других пациентах, но Нейт слишком редко заводит разговор о чём-то ином. Прескотта-младшего не беспокоят неконтролируемые приступы ярости, бессонница и голоса, пытаясь заглушить которые он неделю назад разбил в кровь голову стаканом из столовой. Ему важнее, отчего его сверстник — кореец или китаец — Ли ровно раз в час гавкает в окно в течение пяти минут, почему Элли — незаконнорожденная дочка известного киноактёра — нянчится со сковородкой, как с младенцем, для чего седоватый господин Пибоди снова и снова пытается сунуть то вилку, то проволочку в заткнутую заглушкой розетку. Психиатру приходится поступиться принципами ради солидного гонорара, которого он лишится, если пациент решит послать его и его больничку ко всем чертям. — Тебя испугало ночное вторжение, Нейтан? — Бесит, — выплёвывает парень куда-то в стену. Шея затекла, смотреть наверх больше не получается. — Значит, разозлило? — скрипит карандашом по бумаге тупоголовый мозгоправ, вообразив, что нашёл подход к подопечному. Наследник состояния Прескоттов для персонала центра — просто Нейтан, а дядюшка Рэйф — мистер Адлер и никак иначе. Перед ним на задних лапках бегают и маленькая очкастая докторша, и стайка медсестёр, и даже сам директор клиники. Мистер Адлер, будьте добры позволить сопроводить Вас на процедуры! Ах, мистер Адлер, вот Вам таблетки, вот подушечка и костылик! Ох, мистер Адлер, позвольте поднести утку и подтереть Вам зад! Блядские слащавые улыбки и шепотки за спиной. Это тот, тот-тот, который с обложки. Точно тот, только посмотрите, до чего он докатился. Верно, дядя нашего Нейтана. Мистер Адлер отражением в зеркале кривит губы. Ему осточертела эта дыра, осточертело это прозвание. Ночью он берёт металлическую трость и бредёт к свободе, к дверям, которые всё равно заперты… или, что вернее, к свёрнутой после падения с центральной лестницы шее. До конца коридора не доходит, нежданный пункт назначения находит в палате племянника. — Мне плевать, — лжёт Нейт, — док, я не за то Вам плачу, чтобы Вы увиливали. — Чем же тебя не устраивает мой ответ? — снова пытается сменить тему Гаррисон, карандаш в его руке движется быстрее. Он уверен, что подобрал к пациенту ключ. — Тем, что это не ответ, док, — минутная стрелка на циферблате догоняет часовую. Полдень. Сеанс окончен.

***

Попрощавшись скупо, Прескотт спешит уйти из кабинета. Это всё тупая шутка отца, так он думает. В духе уважаемого предка сунуть сынка в одну богодельню со слетевшим с катушек братом жены. Нейтан отлично знает, насколько это больная тема для папочки. Он-то надеялся, что женится на богатенькой наследнице, а она взяла и кинула его. Бумц! — и папочка полетел на пол через плечо хрупкой женщины. Мама решила, что её братцу семейные капиталы нужнее и отказалась от наследства. Шон Прескотт злорадствовал, убеждённый, что Адлер спустит всё на вечеринки, девочек и казино, да не вышло. Рэйф, хоть и был двинут на пиратских блестяшках, наследные миллионы не просадил. Как только пресса раструбила о его гибели, совет акционеров компании живо попилил власть, упущенную из рук. А потом дядюшка обнаружился то ли на Мадагаскаре, то ли ещё в какой Венесуэле. Живой, хоть и овощем валяющийся в коме. Его приволокли в Штаты, наверное, вернули компанию или хоть деньги. И вот — мистер Адлер в пси… реабилитационном центре ждёт своё новое завтра, а Нейтан — в полной заднице. Парень предпочёл бы не знать ничего о своём дядюшке, как не знал последние четырнадцать лет, но персонал судачит о нём за каждым углом. Некуда деться. Только и остаётся закрыться в туалетной кабинке и не выходить до вечера. — Это ненадолго, — шёпотом успокаивает себя Прескотт, когда хлопает дверь и от его недавнего неизвестного соседа не остаётся ничего, кроме журчания воды в бачке. — Не задержится. Хрень собачья. Пара дней. Неделя. Переведут. В другую психушку или в прощальный зал ритуального бюро. Нужно только немного потерпеть. Мотает головой, запуская пальцы в волосы, царапая кожу. Сколько он терпел в Блэквелле? Без толку. Теперь придётся и здесь? Нейтану в этом дурдоме было нормально. В отличие от общаги, с утра пораньше в нос не бил Caron’s Poivre, выпадающие из слаксов задницы не маячили в коридоре, в душевую не было никаких очередей и ни один мудак не отбирал альбом, чтобы поглумиться над снимками «больного извращенца Прескотта». Окружённый людьми купленными и малахольными, стал оправляться от событий в Аркадия Бэй. Всё ещё видел кошмары, но хотя бы не наяву. Жил лучше, чем мог бы в семейном особняке. Отчего-то вместо слов отчаяния в сознании непреложной истиной гремят отцовские советы. Будь выше их, сынок. Отстаивай то, что твоё. Покажи зарвавшимся ублюдкам, где их место. — Не налажай, — твердит Нейт, прожимая дверную ручку до упора, — не налажай. Отец, при всех его недостатках, умеет добиваться своего. И Прескотт-младший собирается поступить именно так — отвоевать свой уютный дурдом, свою возможность спать так-сяк спокойно, изредка фотографировать психов, которые не возражают, и находиться за чёртову прорву миль от папочки. Освободительный поход длится пятьдесят два шага. Палата Адлера светлая, как и все другие, но размером больше; в ней ни одной личной вещи обитателя, только стандартная белая мебель — пластик, металл и прессованное дерево. Кресло-каталка повёрнуто к открытому окну. Обитатель по-королевски просторных хором глядит в окошко. На этот раз из его руки не торчит глист-переросток, впившийся одним концом в капельницу, вторым — в вену. Картина — в самый раз для пресловутых рекламных проспектов. Вздохнув поглубже, Нейт делает шаг. Подбородок — выше. Спину — прямо. Не налажай. Не налажай. — Надо поговорить, дядя Рэйф, — в голосе звучит помесь уверенности с вызовом. — Какого хрена? Серьёзно! Почему из всех психушек — эта? Неужели в других закончились места? В ответ — тишина. Дядюшка-психопат, дядюшка-граната-без-чеки, дядюшка-скандал молчит. Безответность сбивает настрой Нейтана. Он так и стоит у порога палаты какое-то время, прежде чем понимает, почему его не слышат. Подходит без всякой осторожности, огибает кресло, заглядывает в лицо пациенту, нависая над ним. Из уголка рта Рэйфа Адлера стекает слюна, тонкой струйкой ползёт по подбородку и шее, теряется за воротом больничной пижамной куртки. Взгляд пустой и знакомый, такой Нейт не раз видел в зеркале. Его накачали, чтобы снова не удумал затеять побег. Прескотт вспоминает, каким был до попадания в «Новое завтра», которое на самом деле «Сегодняшний пиздец», как его выуживали из ледяной розовой воды, пока он брыкался, отбивая локти о борта ванны, кутали в полотенца трясущегося, с раскрасневшимся лицом, синеватыми губами и больными заплаканными глазами, а тёмная венозная кровь пропитывала белое полотно. Нейтан смотрит на свои запястья, на выглядывающие из рукавов лёгкой рубашки шрамы такие ровные, что в нём можно заподозрить гениального чертёжника, способного прокладывать идеальные прямые без линеек и рейсшин. Вдоль-вдоль, поперёк-поперёк. Его заштопали и вместо крови влили в вены какую-то бурду, сделавшую лицо выражением похожим на дядюшкино. В таком состоянии Нейта держали несколько месяцев, пока не притих, а потом сплавили в дурку. Там была та же самая бурда в венах, потому что первой же ночью парень перебудил всю клинику, увязнув в непрекращающемся ночном кошмаре. Стены трещали, потолок вот-вот готов был обвалиться ему на голову, здание сложилось бы карточным домиком, отправив всех психов на тот свет в одном вагоне. И Нейтан вопил, как ошпаренный, что ураган пришёл по их души. Врывался в палаты, тормошил пациентов, велел им открывать окна и выбираться на улицу. Панический приступ не прекратился, когда Труляля и Траляля отнесли его обратно на койку. Помогла только медсестричка со шприцем. Ураган закончился. Смёл городок Аркадия Бэй, сравнял с землёй академию Блэквелл, разрушил папочкину мечту о возведении элитного жилого комплекса Pan Estates и пропал отовсюду, но не из памяти Прескотта. Надо уйти, но парень остаётся. Знает тому причину. Прежде Нейту приходилось самому добывать себе моделей. Подбирать полупьяных или обдолбанных шлюшек в барах, всех этих Мисс Страдание и Непонимание 2013, доводить до кондиции GHB и снимать, пока те достаточно безропотны, чтобы не испортить кадр. Мистер Джефферсон подкинул ему хорошую идею. Этот мудак был смекалистым и талантливым фотографом, тем, на кого можно ровняться. Да только Прескотт перестарался, перестарался во всех отношениях. И он за это заплатил. Вот уже два года у него не было ни единой достойной модели, поскольку все психи-соседи счастливы в «Новом завтра», от них не добиться той эстетики увядания, которая всегда привлекала Нейта. Не хочется признавать, но в Рэйфе Адлере это есть. То, как наклонена его голова. То, как влажная линия спускается под рубашку. То, сколько оттенков мятной содовой и кленового сиропа в его глазах. Едва не впервые хочется оставить привычную монохромную гамму, пренебречь восхитившей мистера Джефферсона когда-то способностью видеть идеальную тень. Пальцы сами собой складываются в рамку. Незваный посетитель опускается на колени, пытается поймать удачный ракурс. «Надо сбегать за камерой», — думает он, но остаётся, боясь, что к его приходу дядюшка очухается. Это не возвращение в проявочную, это что-то другое. Что-то, чему следует прекратиться. «Его не должно быть здесь», — убеждает себя Нейт, прикрывая один глаз. Дядя Рэйф не нужен в «Новом завтра», но ничего плохого в том, чтобы сделать на память один кадр. Прескотт и раньше фотографировал безразличных. Гробовщика, того мальца у тоннеля, да даже дохлых птиц. Это не значило, что между ними возникали какие-то узы. Он буквально слышит, как оживает под пальцами выдуманная камера. Клик-клак. Клик-клак. Ещё один… ещё… Медсестра портит всё. Входит бесцеремонно, без стука, приветствует Прескотта с весёленькой формальной улыбочкой. Тот падает на задницу от испуга, вскакивает, чудом не поскользнувшись, буквально выбегает из палаты, ощущая себя нездоровым. Остаток дня он проводит в постели. Ему дурно от вернувшихся мыслей о проявочной, от воспоминаний о Джефферсоне, об иглах и прожекторах. Ему не хочется обратно.

***

Нейтан проверяет палату Рэйфа Адлера ежедневно. Пока чистит зубы, бреется или отгоняет сонливость ледяной водой утром и вечером повторяет заготовленную речь то вслух, то мысленно. Парадокс, но вместо того, чтобы зазубриться, задолбиться в подкорку и залечь там вековым илом, слова исчезают одно за другим. — Надо поговорить, — только и остаётся, когда Прескотт застаёт Адлера в палате вменяемым. — Чего тебе? — пациент неприветливо и тоскливо смотрит тяжёлым взглядом. Больше не пускает слюни, не бормочет себе под нос белиберду. Раннее утро. Санитары не успели сгрузить поломанного миллионера в кресло. Он завтракает, а может просто ковыряется ложкой в тарелке. Ему принесли пластиковый поднос на ножках. Принесли даже огромную сине-зелёную салфетку, этот одноразовый слюнявчик для великовозрастных. Она не заткнута за ворот рубашки, а валяется на полу. Совершенно сухая. — Надолго здесь? — непросто говорить, а не кричать или распоряжаться. Интонации какие-то не те, чужие. — Чёрт знает. Не докладывают. А тебе что за дело? — Хочу остаться тут один, — Нейтан думает, что выдал себя с потрохами. То, насколько ему небезразлично это стерильное место, насколько в его «Новое завтра» не вписывается вяленое под сомалийским солнцем дядюшкино тело, пользующееся у всех нездоровой популярностью. — Тогда тебе потребуется автомат, — усмехается Рэйф, и это первая его эмоция, адресованная гостю. — Решишься — приходи, помогу раздобыть. А пока — adiós! Адлер на беседы не настроен. Напоказ увлекается завтраком, но ни одну подрагивающую ложку не доносит до рта. Ему не хочется есть. Никому не хочется, когда ломает после выхода из бессознательной полудрёмы продолжительностью в неделю с небольшим. Желудок разворачивает всё — и больничную стряпню, и корки хлеба, высушенные в тумбочке в наивной надежде, что твёрдую пищу удастся впихнуть в себя с меньшими сложностями. — Я… пришёл говорить серьёзно, дядя Рэйф, — Нейт заставляет себя пройти дальше в палату и встать напротив кровати, как крутой, как босс, как кто-то, кто не налажает. — И не уйду. — Прескотт? Ого. Мир тесен, приятель, — Адлер поднимает руку, приветственно машет. В тот момент мир тесен в особенности. «Не называет по имени, — только и думает парень, — не называет по имени». — Видел тебя, когда ты ещё носил моряцкие костюмчики. Сколько тебе уже? — обитатель королевской огромной палаты вспоминает, пытается складывать в уме, загибает пальцы, но безуспешно. — Семнадцать, что ли? — Двадцать, — поправляет Нейтан. — Точно! Ты похож на Лу. Как она там? — В порядке. — А твоя сестра? Была же? — Кристин. Она в Корпусе мира. — Точно. Смотрю, красноречие не главный твой талант. Ты… художник, верно? — Фотограф, — Прескотт чувствует себя взрослым, помогающим ребёнку сложить пазл. У него есть недостающие кусочки, он знает, где их место, но мелкий пакостник тянет руки к неправильным элементам и пихает их в неподходящие пазы. — Я тебя не помню, — честно признаётся Адлер. На этот раз Нейт молчит. Запоздало понимает, что самое время огрызнуться, что он родился, чтобы быть в центре внимания, чтобы запоминаться и красоваться на обложках, как раз там, где освободилось место, когда блядский позёр Рэйф Адлер обратился живым трупом, которого санитары на унитаз подсаживают. Понимает и молчит. Почему-то в этот момент в нём нет негодования или злости. Оказывается, что всё впереди. — Тебя, говорят, насквозь прострелили, — собеседник трёт щетину — щёку, после — горло. — Учитель оказался не так-то прост, да? Не знал, что нынче в школах искусств настолько опасно. — Ага, — всё зажило, но Нейтану снова больно, боль поршнем толкает из него слова, — а ты получил пинка от сраного Инди Джонса и чуть не устроил рыбам несварение. Оно того стоило? — на дядюшкиной шее шнурок с монеткой — его сокровищем. Мадагаскарские аборигены выдали в качестве амулета. Однажды он на нём и повесится, намотав на дверную ручку. Тарелка с серо-бежевой овсяной кашей теряет основное своё содержимое прежде, чем пролететь над плечом Прескотта и разбиться об стену. Парень некстати думает, что за те бабки, которые дерут с родственников, «Новое завтра» могло бы кормить психов чёрной икрой, намазанной на лобстеров, фаршированных рубленной рыбой фугу, а не вот этим вот. На плече остаётся липкая смесь воды и размоченной крупы — пресная, склизкая, отвратительная. Нейтан быстро забывает, что хотел смахнуть эту дрянь рукой на пол палаты, когда видит лицо дяди. Рэйф сидит на своей кровати, вцепившись руками в металлические бортики. Дышит рвано, как после забега наперегонки. Отросшие волосы спадают на лоб, но не прячут взгляд решительный и жуткий, взгляд болезненный, дикий и безумный. По одеялу расползается ярко-оранжевое пятно апельсинового фреша, стакан чудом не падает, остановленный складками. — Заткнись, — рычит Адлер без угрозы, — просто заткнись. Команда или приказ не требуются. Когда секундой позже в палате появляется дежурная медсестра в компании охранника, Нейтан уже уходит, поднимает руки, извиняясь за толчок плечом. Где-то на полпути к себе в горле встаёт ком сожаления. Парень скребёт шею, кадык дёргается, пока он сглатывает опять и опять, но слюны не хватает, чтобы пропихнуть вязкую дрянь обратно туда, откуда она поднялась.

***

— За что тебя сюда? — спрашивает Адлер при их следующей встрече. Его вывезли в общий зал, где психи смотрят The View. Кто-то гыгыкает, кто-то тычет пальцем в экран, что-то гипнотизирует стену. По-настоящему увлечены передачей только сестрички, собравшиеся на центральном диване. Нейт приятно удивлён тем, что они интересуются хоть чем-то, кроме члена доктора Гаррисона. Кому-то из них пришло в голову собрать волосы Рэйфа в узел на затылке. Если он продолжит отращивать бороду, сойдёт за поганого хипстера. Между дядей и племянником будто ничего и не произошло. — Пристрастился к колёсам для похудения, — отвечает Нейтан после долгой паузы. Семейный адвокат запретил ему говорить о Рейчел с кем-либо, даже с курирующим специалистом. По официальной версии — он обычный нарик, вдобавок ко всему страдающий от стресса после гибели всех своих друзей в городке Аркадия Бэй. — Как-то мелко. Я-то думал, что убил подружку, — это остроумно и, хоть Прескотта и снова выкручивает изнутри, он усмиряет своё негодование. Нельзя. Никто не должен знать. Даже отец не должен был, но Нейт проговорился, когда экспериментально было доказано, что запивать рисперидон джином — плохая идея, когда валялся облёванный, невменяемый и пьяный на медвежьей шкуре в гостиной, гладил клыкастую мёртвую башку промеж ушей и пел ей колыбельную. — И чего, хорошая дурь? — Раз я не похож на Хизер Кук, — Нейтан кивает на анорексичку, которая рассматривает в зеркале своё напоминающее череп лицо, — так себе колёса. Дядюшка кивает. Они остаются в общем зале. Прескотт стоит, облокотившись на колонну, а Адлер сидит в своём кресле. Санитар Гэмбл приходит, чтобы отвезти именитого пациента на полдник в палату. Почему-то Рэйфу не позволяют питаться со всеми вместе, хотя подают ему те же помои на той же посуде. Нейт отсылает Труляля, сам берётся за ручки и катит тяжёлое кресло к палате. Позже он думает, зачем надрывал спину, помогая долбаному инвалиду перебраться на кровать, какой вообще чёрт опять погнал его в королевскую палату, и почему он оказался в курилке с Хизер Кук. — Я набрала фунт, — жалуется она, держа сигарету кончиками узловатых пальцев, как актриса из чёрно-белого кино. Хизер не причиняет себе вреда и не даёт другим пациентам опасные предметы, поэтому ей, одной из немногих, разрешено иметь зажигалку. Это редкое напоминание о том, что «Новое завтра» не полноценный дурдом. — Они заставляют меня есть. Говорят, белковая диета меня спасёт и сделает красивой. Прикинь? Будто я без них не хороша. Думают, что мне поможет творог или ещё какой отстой. Ага, как же. Мозговитые ребята из Силиконовой долины давно доказали, какой белок нужен для женской красоты. Хочешь, отсосу? Нейт отшатывается от её костлявой руки, пытающейся скользнуть по его груди к резинке больничных штанов. Мотает головой. — Дело твоё, но знай, ты многое теряешь, — ржёт Хизер, открывая покосившиеся зубы. В ряду сплошные прорехи. Мисс Кук была когда-то Мисс Айова, а потом у неё увели корону на каком-то конкурсе из-за того, что конкурентка спала с президентом организационного комитета. По официальной — истинной для Хизер — причине, всему виной был незначительный лишний вес. Она начала худеть в восемнадцать, чтобы к двадцати четырём стать из секси-леди скелетом из комнаты ужасов в парке развлечений. Её измождённый голодовками организм отторгает сам себя: выпадают волосы и зубы, сухая кожа шелушится, а глаза выпучились так, что скоро вылетят из орбит и они. Прескотт представляет себе этот момент. Будет ли звучный «чпок»? Повиснут ли глазные яблоки на кровавых верёвочках? Поможет ли тогда всё исправить сперма доктора Гаррисона или санитара Флинта? — Что будешь делать, когда похудеешь достаточно? — спрашивает Нейт, чтобы поддержать беседу и отвлечься от последних мыслей. Он не хочет возвращаться в свою палату. — Стану женой президента, глупенький, — тощий палец с хрупким прозрачным ногтем трогает за нос. Это не противно, но приходится отмахнуться, чтобы сохранить лицо, — ты здесь с будущей первой леди болтаешь, усёк? Почему-то парень не сомневается в том, что собеседница исключительно тверда в намерениях. Сигарета — потушена. Хизер Кук — уже готовится отбыть в мир грёз, где её ожидает супруг-президент. Приходится уйти. Приходится запретить себе стоять в курилке, дышать оседающим чужим никотином и ждать, пока заявится ещё кто-то. «РейчелРейчелРейчелРейчелРейчелРейчел», — пишет тем вечером Нейтан в альбоме. Тысячекратно повторяемое имя образует рисунок, но вместо лица красотки, которая должна была сделать карьеру топ-модели, которая должна была смотреть на него влюблённым взглядом — искорёженные морды чудовищ, гримасы облитых смолой, руки, опущенные в соляную кислоту, разинутые рты, лишённые поочерёдно каждого зуба. — Сра-а-аный постмодернизм, — у самого уха смеётся Адлер. Как ему удалось подъехать на своей труповозке так тихо? Как давно он пялится в альбом? Прескотт злится, он кричит, прижимая творение к груди точно так, как прячет от внешнего мира ребёнка-сковородку крошка Элли: — Это моё! — никто не предъявлял права на омерзительный рисунок, но отчего-то важно заявить об обладании; где-то в животе зачинается пульсация, заполняющая гулом уши, сотрясающая тело. — Тебе какое собачье дело, дядя Рэйф?! — Никакого, — фыркает тот, и Нейта прибивает к мокрому песку волной мятной содовой. Он захлёбывается. Открывает и закрывает рот, как подыхающая рыба, таращится широко распахнутыми глазами, чувствует озноб. Ему хочется, чтобы было горько, хочется наорать на надменного четырёхколёсного ублюдка, но он гаснет, он сплёвывает на кафель слюну, ставшую приторной. — Мне без разницы, что ты там чирикаешь, до тех пор пока это не выставят Sotheby’s, — добавляет Адлер и катится дальше без посыла, что-то насвистывая, а Нейтан роняет альбом из ослабших рук, падает на колени и сгребает к себе листы. Рисовать за пределами палаты ему больше не безопасно.

***

Проходит неделя. Нейта навещают родители. Отец воодушевлён прогнозами доктора Гаррисона. Мама плачет, лезет обниматься гладит по волосам. В коридоре на пути к выходу им встречается Рэйф Адлер. Натужно толкает колёса в сторону палаты, делает вид, что не замечает родню. Луиза говорит: «Здравствуй». Луиза смотрит на сводного брата с жалостью, Шон с презрением косится на инвалидную коляску. Адлер задирает подбородок, в мгновение меняется до неузнаваемости, становясь из мумии человеком, и встаёт. Опирается обеими руками на подлокотники, скрипит зубами и сжимает челюсти до того сильно, что под кожей заметно ходят желваки. Выпрямляет спину, расправляет плечи, отнимает от подлокотника руку и тянется за рукопожатием. Нейтан замечает, как дрожат пальцы, но молчит. Отец ничего не видит, он слишком удивлён, неприятно удивлён. — Лу! Шон! — восклицает прежний Рафаэль Адлер с хитрой искрой осознаваемого превосходства во взгляде. — Сколько зим! — он сжимает руку Прескотта-старшего со всей имеющейся силой. — Как фирма? Слышал, проект Pan Estates провалился? Досадно. Ну, ты-то опытный инвестор, ты найдёшь, чем ещё себя занять. Отец бурчит в ответ что-то о делах, о Нью-Йорке и Флориде. Нейтан замечает, как перекосилась его физиономия, словно в рот папочке сунули лимон, но молчит. Мама кладёт руку сыну на плечо, сжимает. Ей страшно. Женщина думает, что однажды её мальчик может оказаться в том же положении, что сейчас — его дядя. Нейт думает, что был бы не прочь. Четырёхколёсный ублюдок заткнул за пояс самого Шона Прескотта, а это стоит дороже ожогов, шрамов и немощных ног. Луизе неловко и грустно рядом с покалеченным родственником, она торопит мужа и напоминает об обратном рейсе, Нейтан переглядывается напоследок с дядей, пока тот усаживается обратно в кресло. Взгляд просит горсть викодина или, на худой конец, трамадола. На обратном пути от главного входа, где родители упаковались в такси и убыли восвояси, Прескотт находит Адлера точно на том же месте. — Подбросишь? — спрашивает тот сквозь частое дыхание. Он весь взмок и цветом кожи мимикрировал под бело-серую гамму больничной одежды. Самому ему до палаты не добраться. Руки дёргаются, как у марионетки, попавшей к обдолбаному кукловоду. Подбородок тоже ходуном ходит, а вот колени недвижимы. Можно позвать маленькую очкастую докторшу или кого-то из санитаров, но Рэйф не о том просит. — Без проблем, — кивает Нейт. За услуги надо платить. Путь до палаты — и не путь вовсе, так, несколько десятков шагов мимо болтающей по телефону медсестры Ширли, мимо примеряющегося к розетке господина Пибоди, который смотрит на юнца, заделавшегося в санитары, и полужмура на каталке, смотрит и шепчет: «Это его коммунисты так? Точно они! Красные всё слышат. И узкоглазые тоже. Я докажу!». Парень подкатывает каталку к постели, тянется к кнопке, чтобы заставить механизм опустить её пониже. — Оставь у окна, — вновь просит Адлер. Эту просьбу Прескотт выполняет тоже. Смотрит на пейзаж с минуту, отходит к кровати, забирается на неё с ногами, туфли не снимает — расшнуровывать лень. Прикидывает, выплачены ли его долги. Валится на спину. Смотрит в безупречный акриловый потолок. Устаёт от безделья, жмёт на ту самую кнопку, катается вверх-вниз на механической постели. В его палате есть такая же, но с ней не прикольно. Рэйф какое-то время сидит смирно, выравнивает дыхание, пялится на пихты и петляющую между цветниками дорожку. Задалбывается, делает рывок, застывает на секунду стоя, а потом падает, точно сражённый выстрелом герой боевика. Не на волю, не в небо сквозь оконный проём, не темечком в клумбу, а прозаично — башкой об подоконник. — Сука! — шипит он, давя ладонью на ушибленный лоб. — Сука! Приходится поднять зад с кровати, подать руку, вернуть в кресло. Дядюшка Рэйф злится, бьёт по подлокотникам. Останутся синяки, даже несмотря на поролоновые вставки, обтянутые дерматином. — К чёрту, — наконец заключает он, горько усмехнувшись. — Набегался. Воцаряется тишина. Прескотт возвращается на кровать с весёлым подъемником. Механизм ворчит металлическим скрежетом в ответ на очередное принуждение к движению. — Чего к себе не идёшь? Заняться нечем? — у Адлера просыпается интерес к чему-то не слишком самоубийственному. Нечем, но Нейтан говорит: — Тебе хреново. Кони двинешь, а я буду виноват, что никого не позвал. — Ты же хотел тут один остаться. Забыл? — ухмыляется четырёхколёсный дядюшка, вытирая со лба пот рукавом. «Хватит с меня невмешательства», — думает Нейт. Снова жмёт на кнопку. Едет вверх, приближаясь к белому потолку. Оформителю следовало нарисовать там облака, златые врата и апостола Петра до кучи. — А ты обещал добыть мне автомат, когда я дозрею. Нет тебя — нет автомата. Такие дела. Прескотт забыл о том времени, когда умел, мог и хотел шутить, но Адлер смеётся, ржёт во всю глотку, только что с труповозки не падает. Ему до охренения весело, и эта тупая радость заразой прилипает к Нейту. Механическая кровать толкает его вверх, не нарисованный апостол Пётр не судит взглядом, и он улыбается.

***

В первый понедельник осени Нейтан катит кресло на колёсиках по шуршащей гравийной дорожке. Кочек и уклонов на пути нет, но ручки держит крепко. Рафаэль Адлер вздыхает: — Слушай, а давай я тебе автомат на костыль сменяю? — у него отобрали трость утром после того самого ночного переполоха. Чтобы не шлялся и не засветил кому-нибудь в глаз или по яйцам. Этот может. — Для начала нужно сломать ногу. И проваляться в гипсе с месяцок. Тоска. — Паршиво. Они молчат. День тёплый, хоть и облачный. Неотличимый от летнего. Нейтан гулять не любит, ему замечательно живётся в полутёмной палате, где вечно завешены плотные шторы. «Как в проявочной», — думает он, мрачнея. А вот Рэйфу на воле свободнее дышится. — Мистер Адлер! Какая неожиданность! Как Вы? Как самочувствие? — встречная медсестра из соседнего корпуса набрасывается на богатенького с вопросами. Тот отвечает, не посылает алчную до денег суку на хер. Улыбается даже, а потом Прескотт толкает каталку дальше по россыпи щебёнки, обрывая беседу. — Они когда-нибудь прекратят? — вопрос риторический. Адлер знает, что не прекратят. Он, как и Нейт, обречён вечно быть объектом всеобщего внимания. Впрочем, в «Новом завтра» у них обоих есть некоторый шанс понежиться в тени какое-то время. — Привезут новенького — и про тебя забудут. Обычно здесь все равны. Ты, я, они. Все мы долбаные психи. За всех нас уплачено. Дядюшка бледен и плох, похож на говнаря из-под моста, а не на поганого хипстера, спит хуже Нейта, чаще Нейта устраивает в палате погромы. Медсёстры шепчутся, что он уже никогда не будет ходить сам, а Прескотт хочет посмотреть, как у них отвиснут челюсти, когда через месяц или два именитый пациент докажет обратное. В его обожжённых руках и искромсанных скальпелями хирургов ногах больше силы, чем во всём физически здоровом Нейтане. В его рассказах о неудавшейся погоне за кладом больше жизни, чем во всех двадцати годах Прескотта-младшего вместе взятых. В дядюшке Рэйфе есть огонь, пусть и притушенный морской водой, утянувшей на дно корабль с сокровищами Генри Эвери, но не потерянный навсегда. Даже завидно. Нейтану никогда таким не стать, в его глазах нет ни мятной содовой, ни кленового сиропа. У его матери во взгляде лежат пожухлые листья, а у отца… поди вспомни, в последний раз сын встречался с папочкой взглядами примерно в тот год, когда получил свой чёртов диплом идеального наследника. Вся жизнь Нейта — заимствованные амбиции, помноженные на желание сделать дни чуть менее похожими на ад и добиться хоть чьего-то признания; сожаления и страхи, ненависть и боль. Рафаэль Адлер другой. Он брал взаймы лишь деньги, но не убеждения. Остановку решено сделать у скамейки за стеной кустарника. Это у самого трёхметрового забора, туда Хизер Кук водит своих полоумных ухажёров пообжиматься или перепихнуться наскоро. Нейтан смахивает с лавки жёлтый лист, проверяет камеру. Дядюшка любезно согласился на короткую фотосессию. Им встречается Элли Браунинг. Прячет руки. К ней приезжал отец, после чего она, как всегда, разодрала в кровь ладони и пальцы. Теперь малышка Элли окольцована пластырем. Белые полоски и спиральки опускаются от обкусанных ногтей. Постоянная клиентка «Нового завтра» пришла на дальнюю скамейку поплакать в одиночестве, но и это не удалось. Несмотря на страдальческий вид, она похожа не на дурочку-с-мечтой-стать-идеальной-тинейджершей Кейт Марш, а на Викторию — миниатюрная, большеглазая, только волосы длиннее и вьются. Вместо дорогих кашемировых кофточек — стандартная больничная одежда, да связанный кем-то из медсестёр безразмерный рождественский свитер с оленем. Вики, хоть и была Королевой сучек, поделилась бы с Элли шмотками. Но они никогда не встретятся, потому что молодая мама алюминиевого малыша с антипригарным покрытием в «Новом завтра», а Виктория Чейз — в могиле. Хочется верить, что на том свете она попала на Фобур-Сент-Оноре. Ребёнка-сковородки при Элли нет. — Он спит в палате, — робко поясняет девушка, когда Нейт интересуется, не случилось ли чего. На Адлера она смотрит с опаской. Выглядит тот действительно не дружелюбно: худой, сонный, давно не бритый, косматый, да ещё и этот сиропно-содовый взгляд, который в башке дыру пробить способен. — Это Рэйф Адлер, — представляет Прескотт. Элли непонимающе глядит на пассажира инвалидной коляски, припаркованного к лавке. Тот кивает, здоровается. — Никогда о таком не слышала, — поджимает губы случайная встречная. Это правда. Откуда ей знать, она и о Джастине Бибере не слышала. Нейт порой думает, что Браунинг привезли в «Новое завтра» из подвала, где её с раннего детства держал голливудский родитель, который на самом деле никакой не родитель. Забрал из семьи алкашей, купил за неплотную стопку Бенов Франклинов. Приковывал к батарее, наваливался на неё, девочку, и трахал до изнеможения, дышал перегаром в ухо, требуя называть себя папочкой. Сколько раз в том подвале ей сделали аборт, прежде чем она окончательно простилась с вменяемостью и приняла сковородку, как родное дитя? Вроде, именно этой кухонной утварью малышка так лихо съездила по затылку папаше, что тот чуть богу душу не отдал. Тогда-то он, отжившись, и пристроил её в дурдом. Может, освободил место в подвале для кого помоложе. Глядя на Элли, Прескотт думает, что его проблемы с отцом — вовсе и не проблемы, и эта терапия посильнее всех клякс Роршаха доктора Гаррисона. Девушка остаётся, теперь их трое. Элли «Мать года» Браунинг, Нейтан «Шизонутый папенькин кошелёк» Прескотт и Рафаэль «Вяленый четырёхколёсный миллионер» Адлер. Самая андеграундная тусовка «Нового завтра». Рэйф крутит между пальцами старую монетку. Удаётся ловко — Нейт не успевает разглядеть изображения на обеих сторонах. Эту монету с него срезали, когда вытаскивали с того света. Скользнула под майку, да и прижарилась к коже. Теперь у Рэйфа Адлера печать Либерталии повыше пупка. Он заставляет себя усмехаться всякий раз, когда о ней заходит речь. Он говорит: «Это клеймо свободы». Элли не интересна монетка, она собирает редкие жёлтые листочки на зелёном газоне, хочет отнести «сыну» этот гербарий. Адлер косит на неё краем глаза. Щёлкает затвор, камера запечатлевает момент. Нейтан знает, что снимок будет удачным. Каждый — удачный. Его дядюшка рождён, чтобы красоваться на фотографиях — хоть загорелым мачо-бизнесменом, хоть мумией с впалыми щеками, торчащими суставами и выпирающими рёбрами, «искалеченной вещью» из тех, которые удаётся запечатлеть лучше всего. За пару фоток Рэйфа-страдальца в кресле-каталке, тщетно пытающегося удержать ложку над подносом с похожей на блевотину больничной стряпнёй, или Рэйфа-обречённого с монеткой и сломанной улыбкой Нейтану Прескотту присудили бы как минимум Хассельблад, а то и целую Пулитцеровскую. Владельцы галерей вгрызлись бы друг дружке в глотки за право повесить его между голодающими детьми Африки и безногими солдатами Ирака. Только вот Нейт не хочет публиковать снимки. Он собирает их в свою личную коллекцию, не показывает мозгоправу или матери, даже тем психам, с которыми прежде был без малого дружен. У него нет возможности обработать кадры или хоть толково просмотреть их, обитателям «Нового завтра» запрещено иметь при себе планшеты или даже телефоны. Карты памяти забиваются. Это единственное обстоятельство, побуждающее Прескотта хотеть выбраться из реабилитационного центра когда-нибудь. Затвор щёлкает снова, на этот раз в объективе Элли. Девочка-надлом, девочка-забота, девочка-алюминий-в-голубых-пелёнках. Оленьи глазёнки, ручки-палочки, мешком висящая пижама, серпантины пластыря на пальцах. Доверчивая, запуганная, робкая. Идеальная модель. Удивительно, как это мистер Джефферсон не выбрался из могилы, чтобы её щёлкнуть. Нейт думает, что насобирал достаточное количество не принятого рисперидона за три недели с первого разговора с Рафаэлем Адлером, что он мог бы раздобыть баночку алкогольного коктейля, позолотив ручку Труляля или Траляля, что Элли безропотно проглотила бы всё, что парень протянул бы ей с доброжелательной полуулыбкой. Не на спор, не чтобы влиться в коллектив. Из страха лишиться одного из немногих людей, глядящих на неё с интересом, а не с предубеждением. Нейт не причинил бы ей вреда, он освободил бы её, как хотел освободить всех прочих. Вывернуть их, вытряхнуть из того, в чём тесно. А они взамен помогли бы освободиться ему самому, ведь с другими это всегда выходит проще... Элли извиняется, виновато улыбается, говорит, что оставила малыша слишком надолго. Даже кланяется, прежде чем убежать по шуршащей дорожке в корпус. Нейтан смотрит вслед, делая вид, что настраивает режим съемки. Мысли о рисперидоновом коктейле не идут из головы, они упали костяшками домино внутрь, в бездонную полость, и летят, оббивая грани о серый мёртвый бетон, они возрождают знание об урагане. — Не тронь девочку, Прескотт, — говорит вдруг Рэйф, и фотограф, не успев вздрогнуть или испугаться, роняет камеру за 12 кусков на влажную траву. Он чуть не роняет себя следом, но упирается ладонями и коленками в тёплый зыбкий грунт, вмазывается в чёрное и зелёное, поднимает на Адлера умоляющий взгляд. «Нет, — мотает головой Нейтан, режет руки об острые травяные перья, которые рвёт на себя, пригибаясь к почве, — не надо, пожалуйста, только не ты тоже». — Не тронь, — повторяет Адлер, как приговор.

***

Мягкие туфли из телячьей кожи жмут стопы и кажутся свинцовыми кандалами, пока Нейт спешит подняться по лестнице и несётся по коридору к своей палате, к желанному укрытию. Ему плевать, что он бросил Рэйфа Адлера у самого трёхметрового забора под усиливающимся дождём, что четырёхколёсный ублюдок не докатится до главного входа сам и никак не осилит пандус. Ёбаный инвалид нарвался, сам напросился. Нейту хочется, чтобы дядюшка сдох прямо там, у скамейки, вместе со своей способностью забираться к племяннику в голову. Нейт собирается высматривать в окошко и ждать, когда Адлер испустит дух, а потом пойти и сделать снимки. «Как же, — зло думает Прескотт, — камере от воды пиздец, если ещё не пиздец после падения». Медсестра спрашивает, что случилось, но парень не слышит. Бежит прочь от цунами из мятной содовой и кленового сиропа, бежит от удара в спину, который вот-вот собьёт с ног и не даст больше подняться. Этот грёбаный калека разбудил их. Он разбудил их, прогремев в ночи штырём и флаконом от капельницы, и теперь они не замолчат. До палаты одиннадцать шагов. На седьмом Нейтан толкает плечом Элли, девушка роняет свою сковородку, и та ударяется об пол со звоном, достойным соборного колокола. Звук невыносим, нестерпим, сколько не затыкай уши. Элли плачет, рыдает, визжит, падает на колени, обнимает упавшую ношу, кутает в пелёнку, а Прескотт до боли вдавливает в ладони отросшие ногти, Прескотт выкрикивает: — Да что с тобой не так?! — и обращено это высказывание не к тощей невзрачной лунатичке с глазами-блюдцами, не к её алюминиевому псевдомладенцу. Нейт возвращается в спальню, запирается, выуживает из тумбочки плеер. В нём не кривляется Кэти Перри, не воет Мэрилин Мэнсон. На карте памяти всего одна десятичасовая запись — зацикленные на повторе песни китов. Пальцы плохо слушаются, наушники то и дело выпадают, в конце концов парень прижимает их ладонями, готовый удерживать хоть все десять часов. Опрокидывается на кровать, лишь бы отвлечься от стука в дверь и бряцанья приготовленных персоналом ключей. Закрывает глаза. Шепчет: «Давай, ну давай же». Не слышит ничего, кроме белого шума, механического шипения, звукового мусора. Петь некому. Все киты издохли. Плавают к солнцу брюхом мимо дрейфующей гнилой тесной шлюпки Нейтана Прескотта.