Ruins, ruins, ruins

Рэйфу Адлеру лучше. Он, кажется, выздоравливает. В его руках довольно силы, чтобы колесить по просторному коридору вперёд и назад, норовя подрезать ойкающую Ширли с раздаточной тележкой или чертыхающегося Флинта с подносом лекарств. Кресло оказывается не неподъёмным, а вполне удобным в обращении. Пару раз Адлеру удаётся изобразить финты, подняв махину на задние колёса при заблокированных тормозах. Потом усталость сковывает руки. Элли беззвучно аплодирует, а Хизер Кук повторяет заевшей пластинкой чирлидерскую кричалку и свистит, как мальчишка, подпрыгивая на диване. Обычно их не увидишь рядом, но не в последние дни. Коленками Хизер можно резать бумагу, а взглядом Элли — топить льды Гренландии. Эти девочки — его девочки — счастливы, а сам Рэйф беззаботен, как в годы юности. И благодарить за это стоит даже не курс стероидных инъекций, а Рию Спаркл. После неудачной пластической операции мечта прыщавых подростков спешно ретировалась с экранов в глухомань. В «Новом завтра» шестой день к ряду твердят лишь о ней. И тому есть причины. — Прескотт! — Рэйф пинает дверь, считая это оптимальным упражнением для ноги, дополнительной физической нагрузкой и исключительно полезным для себя мероприятием. — Да брось, вылезай из своей раковины! И камеру прихвати. Держу пари, ты такого ещё не видел! Сделай пару снимков на память потомкам. Ну, или хоть папочке отправь. Он же столько для тебя сделал! Школу твою, все эти камеры, палату, вон, отдельную. Уважь старика! — Проваливай! — мечется за закрытой дверью племянник. Психует, топочет, гремит чем-то упавшим с тумбочки, потом перестаёт рыпаться, спрятавшись, очевидно, под одеялом. Голос глохнет. — Отвяжитесь от меня все. Уйдите. Чёрта с два. У Адлера — аргументы. — У неё три сиськи, приятель! Да ещё такие… могучие! — Рэйфу весело. Нет, ему, конечно, по-человечески жаль красотку, которая была бы выше его на голову, даже двигайся он на своих двоих, эту роскошную барби-блонди, у которой надуто и откачено всё, что надо… кроме одного выдающегося обстоятельства. Жаль, но уж такова жизнь. Мужчина смеётся, снова пиная дверь: — Ты там скоро плесенью порастёшь, ленивый сукин сын! Учти, три сиськи долго ждать не будут! Улетят в космоса к старине Арни, и жалей потом всю оставшуюся жизнь, что не узрел это чудо науки и техники! Из-за двери доносится странный звук. Не удаётся определить, был это смешок или всхлип. Мимо шурует Рия Спаркл, вся такая королева под тонной макияжа. Вокруг не смотрит, будто в «Новом завтра» одна. Красная вся, заплаканная. На ней, должно быть, пять свитеров, но последствия пошедшей не по плану операции не скрыть. «Все, кто одержим сокровищем, получают своё», — вспоминаются слова главной занозы всея частной военной компании «Береговая линия» Надин Росс. Впервые услышав их, Адлер готов был сунуть вздорной бабе дуло кольта в рот и поскорее окончить их трещащее по швам партнёрство, а теперь с ней в какой-то мере солидарен. Рия Спаркл — известная в прошлом модель, ныне восходящая порнозвезда. Когда-то они виделись на вечеринке и остались довольны друг другом. Природа отсыпала ей всего по максимальному тарифу, но дуре было мало. «Впрочем, — думает Рэйф, — всё к лучшему. Успокоится, свыкнется, поймёт, что на неё так будет даже больше спроса». Обычных барби на свете полно, а вот с тремя сиськами — поди найди вторую такую. — Прескотт! — кричит Адлер ещё громче. Кто-то с верхнего этажа бьёт ложкой по батарее, призывая заткнуться или хотя бы идти петь серенады под окно, а не под дверь. — Никто уже не злится. Брось, дорогуша, мы тебя давно простили. И не возражаем против прерывания домашнего ареста. — Да-да, — подтверждает с дивана Хизер, рассматривая свои ногти. Интенсивность стука по батарее растёт. Некто наверху солидарен с призывающими Нейтана Прескотта явить свой ясный лик заждавшимся пациентам «Нового завтра». — Хватит депрессовать, Нейт! Я скучаю! Дверь открывается полминуты спустя. Физиономия племянника показывается в проёме. Парень роняет в пол расфокусированный взгляд, зажмуривается, поднимает голову, щурясь после темноты, смотрит сначала на Хизер, потом — на Рэйфа. Очевидно, чтобы на Элли не смотреть. Адлер закатывает глаза. Прескотт невыносим. Он такой серьёзный! Долбаный пенсионер в теле двадцатилетнего, пытающийся изредка косить под типичного золотого мальчика, но выпадающий из образа, чуть пни. «Ты всё проебёшь, приятель!» — думает сказать ему Рэйф, имея ввиду даже не столько девицу с тремя сиськами, сколько чудесный возраст, в котором сам он… околачивался где-то по панамским тюрьмам в сомнительной компании двоих на всю голову отмороженных воров, пил в портовых кабаках со старпёрами, рассказывающими сказки о пиратских кладах, просыпался то в Каракасе, то в Гаване?.. Да хотя бы так! Есть, что вспомнить, катая покалеченное немощное тело туда-сюда по больничным коридорам. «А ты — слепой идиот. Протирай очки хоть изредка!» — хочется следом прокричать муженьку Лу, этому надутому снобу Шону, который за распушённым павлиньим хвостом в упор не видит, насколько сынишка на него в действительности похож. После инцидента с алюминиевым отпрыском Элли Нейтан Прескотт пытался отравиться. Разом употребил всю ту хрень, которую должен был глотать последние недели, запил двумя баночками джин-тоника, да чуть не откинулся. К счастью, как дохнущих от яда крыс, эта дрянь выгнала невменяемого племянника в коридор, на простор, где было не настолько душно помирать, как в его напоминающей склеп палате. Парень вышел к телевизору, присел на диванчик, закрыв руками рот. Дожёвывал свои таблетки, как снэки, хрустел горечью молча, глотая на сухую, давясь и роняя белую крошку сквозь пальцы. Практически всех психов согнали на обед, постовая медсестра Тиффани болтала с кузиной по телефону в ординаторской, охранник у мониторов слежения, должно быть, отвлёкся вздрочнуть на Рию Спаркл. Всем в очередной раз было плевать на Нейта и его внеплановую медикаментозную трапезу. Рэйфа до сих пор кормили отдельно от великосветского сообщества шизофреников и психопаток. Из палаты он заметил неладное, вместе с голодающей подальше от столовой Хизер Кук загнал горе-самоубийцу в туалетную кабинку, где, преградив коляской путь к отступлению, вынудил хорошенько проблеваться. Потом Прескотт глотал слёзы, виском приткнувшись к прохладе фаянсового унитаза. Его хорошенько приложило произошедшим, так, что Адлер даже пожалел, что дал фотографу по лбу наказом не замышлять в отношении крошки Элли всё то, что тот, безусловно, замышлял. Корректность никогда не была его сильной стороной. В Нейте Прескотте что-то не в порядке. Он — хронометр, который работает круглые сутки семь дней в неделю триста шестьдесят пять дней в году ровно так, как ему повелел часовых дел мастер, но иногда что-то щёлкает, шестерёнки разом проворачиваются быстрее или медленнее необходимого, ритм сбивается, и всё летит к чёрту. Мозгоправы не могут отладить племяшу мозги который год. Таблетки не смогут тем более. Рэйф представляет, как это бывает, хотя в его случае никаких мелких сбоев — что-то просто взрывается, мечет шестерёнки по черепной коробке в кучу хлама, из которой позднее собираются новые часы или какой другой Lincoln Town Car 1985-го. И вот, стрелки в голове Нейта сами себе изменяют, спешат, замирают, дерутся, ломаются. Он трёт нос рукавом пижамной куртки, прихватывает кончиками пальцев край ткани, размазывает по щекам слёзы. Он смотрит в стерильную стену кабинки, где буквально минувшим летом в который раз обновили белоснежный кафель. В сортир рвётся отгавкавший шестичасовую смену Ли, но инвалидная коляска так велика, что даже субтильному азиату никак не протиснуться, а может просто взгляд у Адлера чересчур негостеприимный. — Полегчало? — спрашивает он, чувствуя, что начнёт дремать, просидев на одном месте ещё немного. Гадает, вывезли бы тело племянника в чёрном трупном мешке, или всё-таки в белом. Нейтан отрицательно качает головой. Уже встал, просушил физиономию и выпихнул из дверного проёма туалетной кабинки неповоротливую инвалидную коляску, но его истерика далека от завершения. Помятый, сине-зелёный, постоянно облизывающий покрытым налётом языком губы, чтобы меньше тошнило, сжимающий в кулаке чёлку. Ему требуется взяться за ручки кресла-каталки, чтобы добраться до своей кровати. Ясно, почему Шон и Лу вверили своё беспутное чадо в заботливые руки персонала «Нового завтра». Они ни хрена не понимают, что делать с ним, они не слышат сбившийся ритм бегущих чаще сердечного стука стрелок, они не видят, обо что то и дело спотыкаются. Им хотелось обычного ребёнка, всем хочется, а родился Нейт. Голубоглазый выкидыш суки-кармы с волосами цвета подпаленной соломы, упрямой ниткой губ и взглядом старика; даже в свои десять, получая из рук отца диплом идеального сына, он не вписывался. Перед отправкой на Землю в его грудную клетку Боженька вшил полсотни фунтов посыпанного молотым дерьмом единорогов невесомого тротила. Стрелки бегут. Часики тикают. Что ж, с малышкой Элли всё немногим лучше, ревёт дни напролёт, хотя всем этажом её удалось убедить в том, что Бен (Адлеру неудобно звать её детёныша «сковородкой» прилюдно, так что он придумывает имя, он теперь, вроде как, крёстный) поправится при должном уходе. Теперь она боится Нейтана, хотя раньше бегала за ним хвостиком. Рэйф не мозгоправ с крутым дипломом. Он, если честно, ни хрена не целитель душ человеческих, эгоист, пофигист и мудак порядочный, но и ему ясно — чем дольше эти двое будут играть в молчанку, шарахаясь друг от друга по палатам и разным концам этажа, тем скорее выйдет счёт. И рванёт, ох, рванёт. Племяшу требуется срочная реанимация. — Тттттты совсем, что ли?! Отвали, маньяк! Руки убери! — испугано вскрикивает воскресший Нейт, пойманный на половине пути к заветным ручкам кресла-каталки. Притиснутый бедром к плечу Рэйфа, отпихивает от себя, давит на ухо обеими сопливыми ладонями, которые то и дело соскальзывают. Голос у него звонкий, не в пример обычному монотонному бормотанию. Он заикается, как бывает всегда, стоит ему переволноваться. — Съебись, грёбаный ппппппсих! Так и высекаются искры. Адлер держит Нейтана достаточно долго и достаточно крепко, чтобы получить пару раз кулаком по лбу и по макушке. Совсем не больно, удары детские, несерьёзные. Нехотя выпускает, посмеиваясь, примирительно поднимает руки, сдаётся в этой игре. Парень тут же отходит на несколько шагов, но не спешит возвращаться в палату. Часто дышит, прячет за пальцами красный нос, из которого от натуги опять потекло. — Да ты правда больной, Рэйф. Я к тебе больше на милю не подойду, — Прескотт серьёзно перепуган. Выглядит тем, кого впервые искренне обняли после двадцати лет, в течение которых он непререкаемо верил, что таковое в принципе невозможно. Адлер практически слышит, как трещат по швам убеждения, как эти вековые льды раскалываются и жмутся друг к другу в поисках спасения, но лишь дробятся ещё сильней. По крайней мере, он не думает ни об Элли, ни о падении малыша Бена, ни о том, что хотел запечатлеть с помощью своей камеры. — Ты этого не видел. Если кто-то узнает, я тебе слабительного в чай налью. — Могила! — отзывается мужчина. Угроза ему по душе. В течение следующих недель Нейт держит данное обещание: не в силах обогнуть на милю находящегося в корпусе Адлера, остаётся у себя. Его мозгоправ приходит на сеансы прямо в палату, но надолго не задерживается; из помещения слышны крики, это вечное «ни черта Вы не понимаете» и «серьёзно, док?». На месте Лу и Шона, Рэйф не стал бы такому платить. Приезд Рии Спаркл не становится достаточным основанием покинуть зону комфорта. Дверь в палату фотографа закрыта, хоть и не заперта. Адлер с тоски болтает с девочками о своём пентхаусе в Чикаго (зовёт в гости, приглашает остаться хоть на вечное поселение), играет в карты со скучающими в ночную смену Флинтом и Гэмблом (ему всё ещё не спится, но даже измученных дефицитом отдыха мозгов хватает, чтобы обставить пустоголовых амбалов), смотрит The View с медсестричками (признаёт, что телешоу для кухарок и домохозяек не так тупы, как ему хотелось бы). Адлер с тоски само очарование. Этаж не заполнен и наполовину, пациентов немного, уходит пара дней на то, чтобы узнать всех по именам. У Элли не хватает сил, чтобы сдвинуть кресло-каталку с места, но вдвоём с Хизер они справляются. Возят его туда-сюда, как куклу в коляске, доверив держать завёрнутую в голубую пелёнку сковородку. Кук рассказывает на одно ухо про свою диету и склоняет к женитьбе, говорит, что Рэйф, увы, не президент, маме о таком не похвалишься, да и подкоптился порядком, но со скрипом сгодится и он; Браунинг через другое плечо ангелом лепечет что-то о чайках и о том, что никогда не видела океан. Всё бы ничего, но всякий раз, как девочки — его девочки — провозят Адлера мимо двери Нейта, взгляд цепляется за торчащую ручку, прилипает, вынуждая выворачивать до боли шею и прислушиваться к царящему внутри безмолвию. И вот — удаётся. Одиннадцатое октября нужно обвести красным в календаре. Позднее вспомнится, что этот день не такой уж праздничный, этот день — последний в истории городка Аркадия Бэй, а заодно и второй день рождения племянника. — Мёртвого заебёшь, — Прескотт пристально и долго смотрит на Адлера сверху вниз сквозь щель между дверным полотном и коробкой. Делает шаг в коридор. Натягивает на несвежую майку пижамную куртку, собирается с силами и вымучено улыбается уголками губ Элли, что так и ждёт на диване вместе с притихшей Хизер. Рэйф не видит, но знает, что девушка не обижает его безмолвным укором. — К штурвалу, капитан, — игнорирует ворчание колясочник, кивая на ручки инвалидного кресла, — наше корыто идёт к неизведанным горизонтам! Зря не взял камеру, приятель, попомни мои слова. Оно того стоит. — Я тебе не приятель, — припечатывает ледяной интонацией Нейт. — Ауч! — косит взглядом пассажир, направляемый в общий зал, куда втыкать в зомбоящик отправилась Рия Спаркл. Рафаэлю Адлеру лучше. Он, кажется, выздоравливает и без Нейтана Прескотта, околачивающегося в округе, но кроме него некому оценить по достоинству могучие сиськи единогласно избранного секс-символа «Нового завтра», некому напомнить, что пора бы уже взять яйца в кулак и встать с грёбаных четырёх колёс, что есть ещё, куда падать.

***

Рия Спаркл быстро выписывается, а случайно вспомнившаяся Надин Росс никак не идёт из головы. Чёртова бой-баба чуть не сплавила Адлера на тот свет, но не убралась из его головы даже после того, как закрыла вместе с заклятым другом Дрейком-младшим в трюме корабля Генри Эвери, после того, как бросила подыхать с 400 миллионами золотом под боком. С этим нужно что-то делать. Рэйф облизывает кончики пальцев, хрустит купюрами, пихает их в кармашек коротенького белого халата одну за другой. Это действо гипнотизирует медсестру, как кобру движение флейты факира. Она придвигается поближе, наклоняется, вздрагивает, когда шейку обдаёт горячим дыханием. — Всего один звонок больной маме, золотко, — обещает Рэйф, растягивая гласные, врёт с самыми честными на свете глазами. Ещё не провели телефонную линию к миссис Адлер, но разговор настолько важен, что маменька на небесах простила бы сына за эту ложь. — Не положено, мистер Адлер, Вы ведь знаете правила, — хихикает Ширли, плавится и тает, готовая сбросить влажные трусики, перекинуть ножку через инвалидную коляску и оседлать пациента прямо в коридоре, наплевав на всех полоумных свидетелей. С утра она вылила на себя половину флакона дешёвенькой туалетной воды. Явно не ждала, что перепадёт пообщаться с глазу на глаз с самым толстым кошельком «Нового завтра». Теперь ей несколько неловко, но тяга слишком сильна. — Рэйф, детка, просто Рэйф. Подыгрывать просто. Швырять людям в лицо то, что они хотят слышать — не привыкать. Улыбайся, говори проникновенным полушёпотом, ласкай их, облизывай, гладь по шерсти. Подпустят близко, дадут поддеть ножом и содрать на воротник шкуру. — Ох, это же… совсем не по инструкции, — строит из себя монашку длинноногая вестница душевного исцеления. Надувает губки, косит на карман, где исчезает очередная новенькая банкнота. — Только между нами, — пассажир инвалидной коляски закладывает завитый локон женщине за ушко, она тянется, чтобы поймать его руку, тянется слишком медленно, потому что брезгует касаться покрытой грубыми ожоговыми рубцами кожи. Не успевает. — Никто не узнает. В «Новом завтра» довольно строгие правила относительно контактов с внешним миром, но Ширли не получит взыскание, если будет поймана на организации запретных переговоров. Она — любимица Гаррисона, мозгоправа Нейта и ещё половины больнички, заместителя директора и уважаемого в стенах центра человека. — Ну, только если один звонок, Рэйф. Посмотрю, чтобы никто из докторов ничего не увидел. — Я это запомню, — он продолжает рушить конфетные редуты оборонительной линии постовой стражницы телефона. — Дай мне минуту, будь душкой. Ширли кивает, Ширли всё ещё в трансе. Спотыкается, пока спешит к ординаторской. Неровно цокает каблуками, то и дело трогая ухо. Адлер остаётся один, толкает колёса к тумбе, снимает трубку, набирает номер доверенного финансового управляющего. Минуты ему хватает с лихвой.

***

— Честер! — Адлеру удаётся стоя поприветствовать примчавшегося по первому зову башковитого менеджера. После рукопожатия он возвращается в кресло. Не хочет позорно завалиться посреди разговора, но чувствует в себе силы простоять немного дольше. Честер Кроу — формальный однокурсник Рафаэля Адлера. Долговязый, четырёхглазый, с прилизанной на залысину чёлкой и полосатым галстуком, типичный ботаник. Они, вроде как, учились вместе с Гарварде, в один год получали диплом… только Рэйф с трудом представляет, где у того почётного высшего учебного заведения кампус, а где — стадион. Его нет ни на одной фотографии курса, зато нахальная физиономия двадцатилетнего сынка одного из богатейших штатовских магнатов с подбитым глазом, сломанным носом и в мясо расколбашенными губами схоронена где-то в архивах тюрьмы в Панаме. Не до учёбы ему было, что поделать. Предусмотрительный старик Джордж Адлер в последние годы жизни позаботился, чтобы юный бездарь не остался без хотя бы задокументированного образования. Поступил его в Гарвард, отучил, выпустил, диплом привёз домой и обернул в рамочку. Что ж, зря старался. Где валяется сей документ, за который истово болел папаша — тайна похлеще месторасположения кампуса… — Хорошо выглядишь. Лучше, чем при нашей прошлой встрече. Конечно, лучше. Честер, пыхтя, воевал со своей совестью и бормотал извинения, подсовывая бумаги на подпись чуть оклемавшемуся после комы боссу. Из глотки тогда ещё трубку не вытащили, а то бы Рэйф послал его куда подальше. И, наверное, остался бы без компании. Стал бы жить в коробке и побираться в метро, кося под жертву исламистов. Впрочем, Кроу его не бросил бы. Забрал бы домой, как расквашенную машиной собачонку, чтобы кормить, поить и выгуливать. Нынешнего Адлера никуда забирать не требуется. В «Новом завтра» он практически свеж, сравнительно бодр, минувшим днём пострижен и побрит услужливой Ширли, самостоятелен и уверен в лучшем будущем. — Да-а, свежий воздух и напомаженные медсестрички мне на пользу. Скоро приеду обратно надирать задницы общему собранию акционеров. Скучают там без меня, дармоеды? Давно штаны от собственного дерьма не отстирывали? — Сказал бы, что тебя могила исправит, но ты в ней побывал и вернулся прежним. Честер заразительно хохочет. Честер хороший парень. Добряк из тех, что отчитывают хулиганов на улицах и опаздывают на работу, переводя бабулек через оживлённый проспект. Честер всей душой болеет за своего бестолкового протеже. Он благодарен за то, что старик Адлер вытащил его из среды пропойцев и выучил в ведущем университете, подружил с непутёвым неродным сыном и умницей-дочкой. Благодарен, что наследник спасителя, хоть и был последним оболтусом, Кроу не вышвырнул, да ещё и по карьерной лестнице подтащил. Пока Адлер мотылялся по свету в поисках пиратских богатств, трудяга-муравей Честер горбатился над финансовыми отчётами и держал лицо перед прессой и советом акционеров, а вдобавок ухитрился нажить двоих сыновей и прелестницу-жену. Рэйф для него — единственная возможность поддерживать для семьи сказку, которой у него самого никогда не было, а главное — щит непробиваемой самоуверенности, бронебойного нахальства и безразличия к продажным подлецам, скрипящим задницами по кожаным креслам. Без тени Адлера за спиной акулы бизнеса перемелют бедолагу в фарш тремя рядами зубов, переварят и отрыгнут получившееся безобразие из престижной чикагской квартирки в какой-нибудь Детройт, развивать сеть гипермаркетов там, где того гляди покупателей не останется. Рафаэль тыкал пушкой в лицо ворам и убийцам, предателям и лжецам, но никогда — хорошим парням вроде этого горемычного ботана. Их и без того жизнью долбит, они же мягкие, они жалостливые, тонкокожие. — У меня для тебя подарок, Рэйф, — после недолгого рассказа о положении дел в компании, пропущенного мимо ушей, обещает Честер. — Ооооооу, как это мило, — всплёскивает руками Адлер. И даже наплевать, что подарок этот куплен за его же собственные деньги. Наплевать. Куда важнее, что Кроу единственный из всего окружения сподобился прилететь к нему, отложив кучу дел, наверняка сообщив сынишке, что не сможет сходить на матч, или задвинув годовщину свадьбы. — Ты оценишь. Пошли. И они катятся к главному выходу. Болтают о разном, в основном — о делах, а потом Честер наклоняется и говорит: — Они хотят тебя похоронить здесь. Хотят назад то, что успели подержать в руках. — Знаю, приятель, — это не новость и не тайна, но по спине всё равно пробегает холодок. Силы поднять себя с кресла ненадолго вернулись, но их не хватит, чтобы встать против ломающих и здоровых, и железных. — Но хрен я им дамся. Зубёнки коротки, чтобы меня тяпнуть. Просьба есть. У нас ведь был благотворительный фонд? Что-то на тему помощи сирым и убогим во славу повышения рейтингов у покупателей и отмывания денег? Так вот, «Новому завтра» срочно требуется поддержка. Адлер выуживает из кармана мятый листок бумаги, надиктованный давеча список, передаёт финансовому управляющему. Тот останавливается, разворачивает, читает. По лицу его заметно, что помощь способна дыру в бюджете пробить, но он соглашается всё устроить. Кроу — мастер создавать деньги из воздуха. Продать то, вложиться в это, устроить пару слияний, обанкротить какое-нибудь — к примеру, детройтское — убыточное подразделение… Он справится. — Привези бумаги лично, я всё подпишу. И не афишируй пока, будь добр. — Думаю, найдутся те, кто без меня управятся. Честер хороший парень, но не наивный дурак. Он совершенно прав. Недоброжелатели, желающие оставить шумного, неуправляемого и неугодного владельца компании в стенах дурки до конца дней его, точно платят кому-то из персонала. Может, и психам тоже. За информацию или ещё за что. «Кого им никогда не купить, так это Прескотта, — веселится Рэйф, — Прескотт в гробу видал этих мудил вместе с их деньгами». В холле не особенно людно. Посреди большого помещения с высоченными потолками стоит нечто. На нём нет ленточки с красным бантом или подарочной цветастой бумаги, но всё и без того очевидно. — Ну, вот и она, — Честер проходит вперёд, чтобы снять чёрный плотный чехол. У Адлера перехватывает дыхание.

***

Его малышку зовут Sunrise Medical Jive M2 Sedeo Ergo. Это грёбаная Феррари от мира инвалидных колясок. Цена её невелика, всего пятнадцать кусков, но Рэйф готов отвалить и сотню, а может даже две. Готов пожать руку дизайнеру и конструктору, выписать грант на развитие директору завода, облагодетельствовать каждого трудягу, чьими мозгами и ловкими пальцами собрано это чудо. Честер напоследок нудит, что есть модели и помощнее, но он понадеялся, что кресло-каталка надолго не потребуется, и всё такое… а Рэйф рад, как дитя малое. Уже и не помнит о Кроу, забывает попрощаться, битый час возится с рычагами и кнопками, гладит холодный металл и шершавый пластик, катается кругами по двору вокруг фонтана, будто хомяк, дорвавшийся до колеса. Холодно до того, что стучат зубы, но плевать. — Прескотт! — подарок Честера был даже круче, чем охренительные сменные колёса. В чёрном пакете без отличительных признаков он привёз Рэйфу человеческую одежду. Больничные тряпки, похожие на смертный саван, успели порядком осточертеть и полетели в мусорную корзину. Влезть в джинсы оказалось той ещё задачкой, а чёрная майка смотрится отнюдь не так эффектно, как прежде, зато теперь при Адлере его тяжёлые ботинки, которыми душевнее стучится в дверь палаты Нейтана Прескотта. Рэйф чувствует себя ползучей гадиной, стесавшей бока о крупнозернистый раскалённый песок, ползучей гадиной, скинувшей, наконец, отмершую шкуру. — Когда ж ты сдохнешь, четырёхколёсный ублюдок… — бухтит парень, высовывает нос из палаты. Камера при нём, только в путь. Адлер методично выкуривал его из укрытия каждый божий день до тех пор, пока фотограф не начал являться по первому стуку. Спиной прислонившись к двери, Нейт перед выходом всё реже хлопает себя по щекам докрасна, всё реже повторяет свою нехитрую мантру: «Непсихуйуспокойсянуженебойсявозьмисебявруки». Не приходится притворяться глухим. — Хватит ворчать, как дед-пердед. Гляди, какая! — хвалится Рэйф, откатываясь от двери. Выкручивать фортели с электронно-цифровым программируемым управлением ему пока не удаётся, но он знает — эта малышка способна на многое. Она завезёт его на Эверест и опустит на дно Марианской впадины, если потребуется. Случись остаться навсегда на четырёх колёсах, будет не так уж и плохо. — Пошлятина, — Нейту настолько безразлично, что это не может быть правдой. Адлер следует за ним к дивану. — Будешь хорошим мальчиком, разрешу покататься. — Вот уж спасибо. Отвернув от телевизора к окну кресло, парень отключается от реальности. Ковыряется с камерой, что-то крутит-вертит. После того, как ему сменили таблетки, он бывает не в себе часто. Бесполезно добиваться от него чего-либо вразумительного в следующий час, о, Рэйф пробовал, столько раз пробовал, но не преуспел. Нужно найти другое дело. — Привет, красотка! — донимать любителя электроприборов господина Пибоди не охота, Адлер подкатывает к Элли, и буквального в этом поболее, чем фигурального. Коляска останавливается подле кресла, где тонкие исцарапанные руки баюкают сковородку в голубой пелёнке. Девушка прикрывает губы, краснеет, словно школьница. В цветущие девятнадцать она такая и есть, что на вид, что в душе. Застряла на рубеже, когда страсть к травке и пиву, размалёвыванию лица и беготне на танцы со старшеклассниками пересиливает желание играть в куклы. Есть в этом нечто очаровательное. — Малой, вижу, поправляется? Эй, Бен, как поживаешь? — Всё хорошо, мистер Адлер, — тараторит Браунинг, обнимая пелёнку, из которой торчит ручка сковородки. После устроенной Прескоттом выходки материнский инстинкт стал особенно силён. — Рэйф, помнишь? — поправляет колясочник. — Конечно, хорошо. Я же обещал, что так будет. Молодая мать-одиночка заливается вежливым негромким смехом. Больше не плачет каждую секунду жизни и спокойно находится в одном помещении с Нейтом, хоть и в другом конце комнаты. — У Вас глаза двухцветные, — замечает вдруг Элли. Удивляется. Таращится, не моргая, губы поджимает. Ей любопытно. — Таким уродился, — разводит руками Рэйф, в этом жесте меньше самодовольства, чем было бы года три назад. — Разное болтают, знаешь. Кто-то говорит — это благословение к великой удаче, другие — что проклятье. — Проклятья — это страшно, — светлая душа беспокоится, что удивительно. Зря. — Это от Дьявола. — После того, как меня заново собрали доктора, я скорее вижу в этом высшую благодать. Старушка Смерть дерьма поела, а я цел. — Ругаться плохо, — Браунинг сводит бровки, закрывает «уши»-ручку своему малышу, и Адлеру как-то действительно неловко от этого укора. Мужчина ловит взгляд отвлекшегося от камеры племянника, недовольный взгляд. — Прости-прости, — искренне извиняется он, — где мои манеры? Эх, была бы у меня такая мама, как ты, я бы, может, не вырос таким некультурным отморозком. — Какой была Ваша мама? — несмело интересуется Элли, выждав немного. Почву прощупывает. Ещё не привыкла к новому человеку. — Красивой. Пожалуй, это всё, что о ней можно сказать. Из тех, кто всю жизнь отбивается от верениц кавалеров, чтобы в конце концов остаться с ненужным ребёнком на руках и выскочить замуж за старика с туго набитым бумажником. У неё были деньги, но к тридцати она всего лишилась и запила. Джордж Адлер спас нас с ней. Думаю, что он больше хотел наследника, чем жену, но не свезло старикану. Ждал-ждал, что из меня что-то путное выйдет, а получился вор и негодяй. В Луизе больше от покойника Джорджа, чем в Рэйфе. Не откажись она от отцовских капиталов, стала бы одной из самых успешных бизнес-леди страны. Отдала все деньги сводному брату, ни разу не влезла в дела компании и при встрече не спросила, на плаву ли ещё она. Сетью гипермаркетов, кажется, гораздо больше интересуется Шон. Возможно, это ради Нейтана. Если Адлер умрёт, законным наследником станет племянник. Рэйф глядит на Нейта, Нейт глядит на Рэйфа. Чёрт знает, о чём думает фотограф, но его дядя вновь приходит к мысли, что помирать рановато. Помереть — значит сломать Прескотта навалившимися миллионами, утопить его в джин-тонике вприкуску с рисперидоном, удушить ненужной ответственностью и осознанием незаслуженности. У него же даже нет отдушины в виде клада какого-нибудь пару веков назад сгнившего пирата. Он ведь не перевалит это на папочку, даже если тот убедительно попросит. У него нет Честера Кроу. Его разумная старшая сестра в Бразилии. Он — выжимка человека без капли пофигизма, грёбаная серьёзность без намёка на самосохранение, блядский принцип «мне до всего есть дело» на ножках. Его спасают только таблетки, но все фармацевтические заводы не произвели столько этого глумящего дерьма, чтобы справиться с тем, что будет. — А Вы правда вор и негодяй? — не доверяет Элли, щурится как-то жалостливо и грустно. Что ответить? Да, малышка, половину жизни я бегал за чужим добром, по пути пристрелив и прирезав с десяток человек, и, знаешь, жалею, что не пристрелил и не прирезал ещё пару-тройку. Да-да, я размахивал кольтом направо и налево, я взрывал исторические памятники, все эти трухлявые руины, храмы и гробницы, я сгонял с насиженных мест деревни аборигенов и вышвыривал кости из саркофагов. Да, по жизни я проебался. По мне плачет не то дурдом, не то то тюрьма строгого режима, по мне не должны плакать миленькие девочки вроде тебя. Рэйф говорит: — Отпетый, детка. Но тебя я не обижу. Даю слово.

***

Нейтан фотографирует дохлого голубя с вдохновенным видом учёного, который вот-вот откроет лекарство от рака. По медлительной и не очень умной птичке проехалось такси. Минут пять она валяется у крыльца. Зрелище не для слабонервных, и оттого ещё удивительнее видеть племянника в роли фотографа. Он так спешил успеть, пока переломанный трупик дворники не соскребли с асфальта, что не прихватил с собой верхнюю одежду или хоть свитер. — Задницу отморозишь, Прескотт, — напоминает Рэйф. Фотограф ползает вокруг мёртвой птахи, замирает в странных позах. Лёгкий морозец ощущается сильнее, бежит колкой волной вниз по позвоночнику при взгляде на полоску голой спины между резинкой штанов и подёрнувшейся рубашкой. Мозг велит организму Адлера чихнуть, несмотря на то, что его-то задница в тепле — прикрыта удлинённой курткой, в джинсах, на мягком упругом сидении Феррари, до последнего момента ещё и под клетчатым пледом, который теперь наброшен на голову племяннику, рискующему слечь с лихорадкой и учинить в «Новом завтра» локальный апокалипсис при участии сопливых краснооких зомбарей. У Прескотта на спине шрам от пули. Круглый, с монету величиной. Достаточно ровное выходное отверстие, ему очень повезло. Больше — только со вторым. Оно на дюйм левее сердца. — Блядь, Рэйф, такой кадр испортил! — недовольствует Нейт, опускает камеру, заворачиваясь в плед. — Сделай другой. У тебя всё время этого мира. Она же дохлая. Не улетит и сгниёт нескоро, — пожимает плечами мужчина. Фотограф зло глядит из-за плеча, сверлит дырку во лбу, прячет в мягкую шерсть покрасневшие озябшие пальцы, дышит на них горячо, выпуская облачко пара. Декабрь, а снега нет. Почему-то Рэйфу приходит в голову глупая мысль: на белом останки голубя смотрелись бы эффектнее. Он думает, что переобщался с высокохудожественным родственничком. Подцепил какую-то модную заразу. Так же подцепит лихорадку, станет первым в рядах сопливых краснооких зомбарей, если фотограф-экстремал не уймётся и не пойдёт в корпус. — Что? Приятель, я ничего не смыслю в этом твоём современном искусстве. Держи при себе это фотодерьмо. Для меня снимок отутюженной птицы — просто снимок отутюженной птицы и ничего более. Нейтан продолжает. Хочет схоронить птичий фарш, в этом никаких сомнений. Хочет сложить изломанные косточки, чуть не оторвавшуюся голубиную голову и кучку перьев в единственную имеющуюся коробку из-под подаренной отцом новой камеры. Фотосессия — его поминки, проводы, панихида по сломанным крыльям. — Уж поинтереснее пиратского старья, — а вот это уже неприятно, это чертовски метко брошенный камень, пойманный огородом. Дело в том, что Адлеру нечего возразить, хотя очень хочется. В пиратском старье он смыслит немногим больше, чем в снимках отутюженных птиц. В отличие от Дрейка-старшего и Дрейка-младшего, этих великих кладоискателей из католического приюта, он — не ходячая историческая энциклопедия и не мастер играть в загадки. Гоняясь за золотом покойника Генри Эвери, только и делал, что ошибался, отставал, откатывался к самому старту… потому что заточен подо что-то другое. Туда-сюда к сорока, половина жизни считай позади, а Рэйф до сих пор не понял, подо что именно. Его доставили в новое завтра на вертолёте, положили в палату, в которой могла бы жить деревня сирийских беженцев, притаранили для него Феррари и, вот, племянника, чтобы не скучно было, а он сидит дурак дураком перед мёртвой птицей, лишённый тёплого пледа, и не знает, что дальше. Гонка окончена. Приехали. Тогда, выходя против Дрейка-младшего с саблей капитана-скелета в охваченном огнём трюме, Адлер думал, что хотел это золото, чтобы добавить к своим бездонным банковским счетам грёбаные 400 миллионов, которые ему и деть-то некуда. Сейчас, наблюдая за поползновениями Прескотта вокруг голубиного фарша, он слышит, как в его двери стучится понимание обстоятельства, способного перечеркнуть затеянную реабилитацию. Ты всё проебал, приятель, так говорит нечто снаружи. Ты-ты. Ты не бизнесмен, ты не кладоискатель. Ты хреновый сын и самый отвратительный на свете наследник, ты никому не друг, ты брат, которому не о чем говорить с сестрой, ты дядя, забывший племянников. Ты ничего не создал, не придумал, не изобрёл. Всё, чем ты занимался в жизни — был костью у кого-то в глотке. Зачем тебе клад понадобился, расскажи? Зачем заклятый друг, по умолчанию идущий на шаг впереди? Зачем отказывать ему на предложение спастись совместными усилиями из идущего ко дну корабля? Ради богатства? Вот уж нет. Ради гордости? Гордости не может быть у вора. Знание настолько простое, что даже забавно. Всё, чего ему хотелось — побыть на вершине в одиночестве какое-то время без необходимости безостановочно за кем-то гнаться. И он был готов за это убить. Он убивал. Это того стоило. При Рафаэле Адлере Феррари, под ним — Эверест. Дрейк-младший увёл золото Эвери, его скользкий братец-предатель шляется где-то в Средней Азии, Надин Росс охмуряет очередную кладоискательницу. Дальше ехать некуда. Внизу простирается океан, где разинули пасти мудаки из общего собрания акционеров. Кто-то решил бы, что это безысходность, но малышка Феррари сумеет отрастить крылья, если не спешить с решением сброситься вниз. Ослеплённый яростью в пылу борьбы Адлер верил, что не сможет порадоваться добыче, останься Дрейки с сотоварищами живы. Телом овладел Дьявол, дёргал за ниточки, но так и не помог истребить играющих в семью ублюдков. Дорожки разошлись не так, как хотелось бы. В конце концов, своё сокровище Рэйф получил и остался им доволен. Аверсом, прижатым к груди, монетка тепла; реверсом, обращённым в зиму — холодна. — Откуда ты знаешь? — О чём? — О ком. Об Инди Джонсе. Пресса о нём не писала. — Отец рассказывал. — И ты поверил? — Мои предки — хреновые шутники, — прежде чем подняться с колен, Прескотт выводит пальцем на песке спираль. — К тому же, правда всегда безумнее, чем ожидаешь. Самому невероятному — верь. — Нейтан Дрейк, — к собственному удивлению, имя не встаёт поперёк горла. Племянник подозрительно смотрит, держит концы пледа в кулаке у груди, пытается уловить, в чём дядюшкина тупая шутка. — Это имя Инди Джонса. Так что ты — Прескотт. Чтобы не путаться. Хмыкнув, парень смотрит на дохлого голубя. Ремешок камеры обёрнут вокруг свободного от пледа запястья. Общаться с тем, кого не нужно покупать, ему до сих пор непривычно. Рэйфу, по правде, тоже. За редчайшим исключением в виде покойника Варгаса и Надин Росс наёмники его никогда не предавали. Он помнит тех ребят, которых перекупил у дамочки без особых моральных принципов. Они не свалили, когда запахло жаренным, а их экс-командирша удрала, поджав хвост. Они остались верны контракту и вытащили его, когда тело вытолкнуло потоком из затопленного корабля. Жизнь научила Адлера тому, что бесплатных друзей и партнёров не бывает, но на кой хрен деньги Нейтану Прескотту? У него и своих слишком много. Проблемного дядюшку он терпит и развлекает по какой-то другой причине. Её никак не посчитать. Оттого она непонятна. — Накой тебе клад? У тебя денег куры не клюют, — интересуется племянник. — А накой ты корячишься и фотографируешь птичий фарш на морозе? Нанял бы фотографа, — парирует Адлер. — Разумно. Нейт умолкает, взгляд его так и липнет к птице. В этом неодолимом притяжении есть что-то жуткое. — Идём, — зовёт колясочник, разворачиваясь к пандусу. — The View начинается. На следующее утро Рэйф выкатывается из палаты на ручной тяге. Феррари остаётся растить крылья в гараже.

***

Под Рождество свитер Элли становится актуален, а Честер начинает исполнять обещанное. На первом этаже учреждается Специальный зал для пациентов с ограниченными возможностями (сам Адлер заранее предпочитает именовать его Пыточной). Из окна он наблюдает, как грузчики тащат туда громадные тренажёры, какие-то поручни, лесенки и маты, напоминающую осьминога-мутанта хреновину с тысячей электродов и даже массажную кровать. Парк тематических бдсм-аттракционов на все деньги. Раньше времени в инквизиторскую Адлер не суётся, тягает тихонько подвезённое железо, укрепляет руки перед большой работой. Когда приходит срок — спешит в нетерпении. Царствует в реабилитационном раю Джейн Райт, именуемая Нейтаном Прескоттом «маленькой очкастой докторшей». Незаметная серая мышка той же породы, что крошка Элли, да только под юбкой у этой леди стальные яйца. Честер нашёл её через знакомых в городской больнице в глубокой заднице Страны Свободы и подрядил ставить на ноги практически безнадёжного пациента, с которым отказались иметь дело имеющие хоть сколь-нибудь развитое чувство самосохранения спецы. Почти полгода доктор Райт мариновалась без особых дел, наблюдала, кормила таблетками, следила за постепенностью восстановления мышечной массы, руководила частыми сменами приглашённых мозгоправов, которые дольше пары сеансов с Рэйфом в «Новом завтра» не задерживались. И вот, она дождалась своего звёздного часа. Это, чёрт дери, больно! Не то чтобы Адлер ясно помнил, но в первый раз учиться ходить было проще. Поначалу таскать слабые ноги и неповоротливое туловище приходится на руках. Мадагаскарские костоломы точно отрезали что-то лишнее, пока собирали на скобы его раздробленные конечности. Мышцы то скручиваются судорогами, то немеют, пугая потерей чувствительности. О спокойном сне частый посетитель Пыточной вскоре забывает вовсе. Джейн ежедневно приходится звать санитаров, чтобы отвезти выбившегося из сил Рэйфа в палату. Изредка Флинта и Гэмбла подменяет Нейтан Прескотт, в такие вечера доктор Райт вынуждена помогать с погрузкой пациента в кресло-каталку. На столе у неё становится больше и больше папок с медицинскими бумагами. Командирский тон надрывно-высокого голоса пригождается каждый божий день. Доходит до шумных ссор, полётов костылей об стены, разбитых приборов. В очередной раз завалившись на маты, Рэйф отказывается подниматься. Кричит, что доктор Райт решила его угробить, что она работает на собрание акционеров и мечтает увидеть босса в гробу. Со старта не прошло и двух недель. Джейн чуть за тридцать, в ней неполных пять футов роста с учётом невысоких каблуков, на улице её сдувает сильными порывами ветра, но в ответ на причитания Адлера она с каменным лицом объявляет: — Прекрасно. Пойду позвоню в аэропорт, забронирую билет до Рапид-сити. Пока Рэйф офигевает и соображает, истеричный бабский развод это или заявление об увольнении, поправив очки в роговой оправе, маленькая докторша проходит мимо к выходу в коридор. Пока он посылает её подальше — она машет рукой на прощание. Тут-то и доходит, что Дженни никогда не вернётся, выйдя за порог, что на её светлую голову и ангельское терпение найдутся пациенты и попроще, и поспокойнее, и поблагодарнее. Кто ещё будет днями и ночами возиться с неудавшимся мертвецом, кому будет дело до его немощных ног и обожжённых рук? На колени падать не приходится, ведь для того нужно сначала встать; сперва мужчина просит, потом, теряя из виду — умоляет. Он не помнит, когда делал это в последний раз, он не уверен, что доктор Райт слышит именно то, что до неё пытаются донести, но Джейн соглашается дать ещё шанс. Приходится признать, что лучше больно, чем унизительно.

***

К середине марта Рэйф встаёт на костыли. С ночи решает, что довольно гонять попусту малышку Феррари, что хватит подбрасывать племяннику неоплачиваемую работёнку, а утром берётся за прислонённый к стене углепластик. Делает шаг, другой. Держится увереннее, чем сам ожидал. Этого не было бы без прошедших месяцев ежедневных тренировок с маленькой очкастой докторшей, с этой Миссис стальные яйца «Нового завтра». По Пыточной Адлер уже ходил, кое-как ходил в прилегающий коридор, но со второго этажа на первый — никогда. Это проверка. Испытание для самого себя. В коридоре все рады, все будто и не приуныли, когда погода расквасилась и растопила оставшийся с зимы снег. Сосед по палате — нелюдимый парень Майкл, даром, что не Майерс — придерживает дверь. Хизер Кук хлопает в ладоши, кричит: «Давай-давай, работай! Я не выйду замуж за инвалида!». Элли спрашивает, не опасно ли это, не будет ли лучше посидеть в кресле дольше. Господин Пибоди, потрясая шапочкой из фольги, славит победу капитализма. Нейтан поднимается с дивана, говорит, что собирался сходить прогуляться, бредёт рядом. Оптимизм Рэйфа иссякает где-то на середине лестничного пролёта, когда ликование с пинка выгоняет вошедшая в голень сапожной иглой боль, но он заставляет себя пройти путь до конца. Выдерживает. Обливается потом, дрожит, заставляет сведённые мышцы двигаться ударом кулака. Долго стоит, привалившись к стене спиной. Прескотт выглядывает на улицу через главную дверь, жалуется на моросящий дождь и возвращается. На нём любимые туфли — совсем летние, точно не для прогулок по слякотному межсезонью, да и птицы у крыльца нынче не дохли. Они идут дальше. В Пыточной нет Джейн Райт, у доктора и пациента общий выходной, но вдохновлённый успехами миллионер не желает тянуть. Плюёт на недомогание, велит себе собраться и не строить из себя раскисшее дерьмо, сваленное в аморфную кучу на обочине жизни. Собирается выполнять несложные упражнения сам, без присмотра и команд. «Давай, — повторяет он простую мысль, — давай, шевелись». Уже в зале наступает момент, когда ноги отказываются делать следующий шаг. Адлер буквально висит на костылях, хвалит мысленно ребят, придумавших особо прочный углепластик. Пот катится с него градом, перед глазами мутно. Где-то по левую руку Прескотт осматривает тренажёры, чтобы чем-то себя занять. — Психам только качалки не хватало, — зачем-то говорит он, после чего оборачивается на шум. Адлер не выдерживает. Нейт даёт ему упасть, скривиться, швырнуть костыль в стену, исторгнуть из себя поток ругательств, всю эту накопившуюся дрянь, хрипящую в лёгких и царапающую голосовые связки; даёт отдышаться, а потом протягивает руку. Вручает подобранную опору, ведёт по лестнице вверх, не бухтит, когда вместо просьбы остановиться Рэйф до боли сжимает поддерживающее плечо. Кажется, он опять не пьёт свои таблетки. К нему возвращается небезразличие.

***

На следующий день в Пыточную Рэйф прибывает на Феррари. Сам, без помощи. Его леди со стальными яйцами приходит десятью минутами позже. Проводит свои тесты, зовёт медсестру, чтобы та откачала из пациента немного крови, потом в обычном порядке отправляет ходить туда-сюда между поручнями в хитрых механических ботфортах. Занятия приходится прекратить раньше, чем обычно: у Адлера кончаются силы. О вчерашнем героическом походе он молчит. Знает, что маленькая очкастая докторша или свалит в закат, или одним чётким движением его кастрирует за такие фортели. Приходит санитар Флинт, а Дженни спешит удалиться — ей по срочному делу звонит муж из Южной Дакоты. Теперь санитару помогать пациенту переобуваться и снимать хитрый агрегат, поддерживающий его слабые ноги. Пальцы-сосиски в этом плохи. Защёлки с первого раза не даются. Всё идёт медленнее, чем при умнице Джейн. Словно нарочно. — Как бы Вам, мистер Адлер, снова не поломаться, — басит Флинт. — Это ты к чему? — вскидывает брови Рэйф. В первую секунду действительно не понимает, о чём речь, а потом санитар кулаком бьёт по маленькой панели у левого колена. Механизм, привычный к аккуратному обращению, реагирует незамедлительно, мстит со всей жестокостью тому, кто не уберёг: выгибает сустав в противоположном направлении. Ногу тянет вверх с силой, способной сломать и даже оторвать. Боль до того острая, что невозможно кричать. Рэйф ощущает натяжение скоб в костях, чувствует, что они вот-вот надломятся, что нога разлетится на осколки без возможности восстановления. Голова запрокидывается, затылок, кажется, того гляди ляжет между лопаток. — Люди, которые о Вас заботятся, передают привет, — гулкий смех санитара мешается с застилающим разум нарастающим шипением. Флинт наверняка уверен, что проявляет милосердие, когда рвёт из механизма провода. Хватка спятившего роботизированного экзоскелета ослабевает. Адлер хватается за ногу, лежит на боку на куче матов, впившись зубами в губу и смаргивая слёзы. Как только понимание возвращается, он трогает зубы. Ожидает нащупать сколотые края и шатающиеся резцы, но челюсти выдержали, челюсти целы. — Ну-ну, мистер, не хороните себя раньше времени, — не унимается мучитель. Разворачивает свернувшегося клубком пациента, разгибает против воли, избавляет от механических пластинок и проводов, усаживает в кресло. Складывает на груди ручищи, давая передышку. — От Вас ничего не надо. Болейте себе тут, в колясочке катайтесь — да и всё. А я пригляжу. Шум в ушах утихает. Двойники Флинта пропадают из поля зрения. Левая нога не ощущается. — Я тебя понял, — говорит на выдохе Рэйф. Подрагивающей рукой толкает рычаг управления. Дёргает, жмёт сильнее. — Заело. Помоги-ка зашнуровать ботинок и сделать повыше. И поехали в палату. Санитар кивает, внутренне празднует победу над тупорылым толстосумом. Склоняется над ним, насупив рожу. Справляется со шнурками. Читает надписи справа и слева от рычага, затем на него снисходит озарение, и он тянет стик на себя. Сидение Феррари плавно ползёт вверх. Не достигнув максимальной точки подъёма, Рэйф бьёт амбала оставшейся без внимания правой ногой в колено. Тело не забыло, как поступать с врагом. Силы удара не достаточно, чтобы сломать, но Флинт кричит от боли, падает на пол и получает в висок, опрокидывается на спину. Адлер подвозит колёса ближе, левым придавливая к полу руку санитара, бьёт снова, на этот раз по характерному звуку узнаёт треснувшую челюсть. Он на достаточной высоте над полом, чтобы хорошенько вломить мудаку. Сминает ухо, сворачивает с места нос, оставляет кровавые следы на полу, промахиваясь. — Ты убьёшь его, ёбаный психопат! Давно в тюрьме не был? — чёртом из табакерки выскакивает Прескотт, пытается схватить за предплечье, но промахивается. Рэйф бьёт, не глядя, реагирует автоматически, рефлекторно, по инерции, попадает локтем племяннику не то в живот, не то по яйцам. Нейта сгибает пополам, а Адлера с новой силой захлёстывает ярость. Хрипящий в луже крови Флинт отплёвывается зубами, держится за голову, силится встать, но рука зажата. Судя по взгляду в пустоту, он ничего не видит, а Рэйф бьёт снова, попадает по пальцам, дробит кости. Бьёт и бьёт. — А теперь повтори, урод! Повтори, мать твою! — требует он, нанося новый удар вопреки усталости. — Я тебя похороню! Я всех вас похороню! — Вмажь ему, darling! — верещит Хизер Кук, каким-то невообразимым образом заглушая громом колотящееся сердцебиение. — Да! Выбей из него всё дерьмо! Кто-то дёргает Феррари назад как раз в тот момент, когда Адлер переносит вес, чтобы садануть посильнее. Мужчина падает, но тут же поднимается на локтях, подтягивает к себе за заалевший воротник форменной хламиды Флинта, впечатывает кулак ему в глаз. Минуту спустя у входа в Пыточную шумит небольшая толпа. Её достаточно, чтобы закупорить выход. Один их охранников сдерживает психов и маленькую очкастую докторшу заодно. Второй, тот, что пузатый пенсионер — валяется подле Флинта, получив выхваченной дубинкой по старым костям и в пах. — Не колите в ноги! — приказывает Джейн Райт. Медсестра смотрит на неё, как на полоумную. Пока обезумевшего Рэйфа не скрутят, она не собирается к нему приближаться, а если и придётся — не будет выбирать. — Дай сюда, — звенит об пол уроненный Ширли поднос. Знакомый голос не слишком спокоен. — Ты — покойник! — орёт Адлер. В этот момент гравитация сходит с ума, что-то падает на поясницу, льнёт к спине, вдавливая в пол. Вошедшая в шею игла, направленная профессиональным движением, замечается, когда препарат впрыскивается монотонной болью под кожу. Нейтан молчит, сцепив руки у Рэйфа на затылке, давя щекой в пол всем своим весом, пока тот не затихает, переставая драть горло и трепыхаться в лишённых перспективы попытках встать. Бунт, напоминающий эпилептический припадок, сходит на нет. Немеют губы, рот вяжет, но Адлеру сказать нечего. Он тупеет прежде, чем успевает решить, хочется ему свернуть шею мелкому засранцу или поблагодарить, что дёрнул стоп-кран. Перед тем, как отрубиться, слышит: — Телефон, чего непонятного, мать вашу? Мне нужен те-ле-фон! Наберите отца.

***

Просыпается дебошир в своей палате. Где ж ещё? В «Новом завтра» нет изоляторов-одиночек. Шизиков не поливают из брандспойта, не пеленают в смирительные рубашки, не суют проволочки в подкорку и не долбят током. Зачем? Буйных психов тут нет. Есть только лица, пережившие серьёзные травмы. Темно и тихо, шумит только пересыпаемая из одного полушария мозга в другое щебёнка. Принять сидячее положение не удаётся. Преданная экзоскелетом нога не реагирует, её словно вовсе нет. Руки примотаны к кровати ремнями. Обездвиженный, Рэйф чувствует себя той нерпой с плакатов зелёных, которую, прижав ко льду сапогом, хорошенько отходили доской по башке. Две к ряду попытки вырваться проваливаются. Переводя дух перед третьей, мужчина замечает Нейтана Прескотта. Тот сидит на подоконнике, привалившись к стеклу. В руках его книга, во мраке не разобрать, какая. Племянник не из тех, кто стал бы смотреть на звёзды до отключки. Скорее он понадеялся выпасть во сне наружу, хрустнуть шеей об пышный цветник и сбежать из своей жизни. Проснулся, смотрит теперь; фонарный свет блестит в глазах, когда не моргает. — И чего? — спрашивает Рафаэль, так и не придумав ничего умного. — Ты день проспал. Копов не было. Твои адвокаты прилетают утренним рейсом, — у Прескотта затекли плечи, он вращает правым, хрустит шейными позвонками. — Флинт понял, что не с тем связался. Решил уладить дело миром. Компенсации лечения хватит. — Хрена лысого ему, а не компенсацию, — рычит Адлер, дёргается с места, но ремни держат крепко. — Я этой мрази небо коптить не дам! — Здорово же тебя на том корабле по голове приложило, — серьёзнее обычного говорит Нейт. — Они только этого добиваются. Кидают кость под автобус, а ты и рад бежать за ней, пуская сопли по ветру. Адлер издаёт скептичный смешок и открывает рот, Адлер хочет спросить, когда это Прескотт заделался в диванные аналитики, но потом думает, что в этих словах есть смысл. Помимо зубов, у акул бизнеса наличествуют кое-какие мозги. Они понимают, что запугать его не удастся. Знают, что есть способ выставить держателя контрольного пакета акций психом в принудительном порядке. Рэйф смеётся, чувствуя себя полнейшим идиотом. — Откуда номера? — Отец дал. В это поверить непросто. Шону Нейт не звонит никогда. Изредка медсёстры зовут его поговорить с Лу, реже — с Кристин. С Шоном — ни разу. Должно быть, этот звонок племяннику дорогого стоил. Чего это он расстарался? Уж всяко не ради обещанного автомата. — Развяжи, — просит Рэйф, — руки затекли. Нейтан откладывает книгу не сразу, но спрыгивает на пол, идёт к постели медленно, опасливо. — Не укушу, — обещает обитатель палаты, и это придаёт племяннику ускорение. С ремнями парень всё равно ковыряется дольше, чем можно спокойно вытерпеть. Возится в той же манере, что с дохлой птицей перед фонтаном. Исследует. Обращается уважительно. Запоминает. Адлер комкает простыню, успевает досчитать до трёхсот двадцати одного, прежде чем получает свободу. — Порядок. Запястья будто не свои, костяшки пальцев сбиты. В драках Рэйф не бывал несколько лет, с непривычки тело ноет, молит о том, чтобы произошедшее в Пыточной не повторялось хотя бы месяцок. Кулаки не чешутся, в «Новом завтра» мало тех, чьи рожи просят полировки. Можно пообещать себе отдых. Лишённая чувствительности нога оказывается на месте. Её не отрезали за время отключки. — Благодарю, — улыбается устало освобождённый, хотя освободителю того толком не видно. С минуту Прескотт стоит столбом у кровати, потом бесшумно направляется к выходу. У двери замирает, подаётся вперёд, лбом касаясь окрашенного в белое полотна. Перед побегом в коридор шепчет: — Это за Элли. Он пропадает за дверью.