Ruins, ruins, ruins

Нейт ничком падает на кровать, как в разрытую могилу. Делает усилие, чтобы перевернуться. Он уже готов испустить дух, освободив планету от своего беспонтового бытия. То, что в нём вместо души, бьётся об диафрагму, стучит об венозные стенки, пытается пробить виски и вырваться из оков плоти. Его пальцы в земле, грязь хлюпает в кроссовках, покрывает от макушки до пят, слепляет волосы, она забилась под ногти, заполнила поры. Может, она вышла изнутри. Этот день почти отправил парня на тот свет. У него остался последний шанс — до полуночи две минуты. — Та ещё ночка, а? — сонно спрашивает Рэйф, приподнявшись на локте. Нейтан тянется, осторожно трогает его лицо, как слепой, не верящий в неодиночество. Шмыгает носом, закусив нижнюю губу. Хорошо иметь на расстоянии вытянутой руки того, кого не страшно испачкать. — У тебя есть лопата? Рэйф не моргает. Его глаза цвета мятно-кленовой сиропной шипучки ночью кажутся чёрными, как пустота. — Должна быть в сарае для садового инвентаря. Страх быть отчитанным никуда не девается, но Адлера ничего не смущает. Он тот, кого можно разбудить посреди ночи и попросить обрез, гондон, Киндер Сюрприз или шёлковый галстук — всё точно найдётся. Это не папочка, который уже устроил бы истерику и схватился за сердце. Это другая порода. Они плетутся на задний двор. Рэйф на ходу натягивает майку, Нейт ёжится, ему зябко даже в бомбере, хотя это и не самая прохладная из калифорнийских ночей. Свет фонарика смартфона выхватывает из сарайной утробы какие-то доски, сачок для чистки бассейна, бесконечные канистры и мешки, секаторы и грабли. За лопатой приходится лезть в дальний угол, но хозяин особняка отправляется в это приключение сам, чертыхаясь и поминая садовника по матери. Получив инструмент в руки, Нейт какое-то время стоит, вперив взгляд в кирпичную стену. Кровь разучилась носить кислород, и он пытается заставить её натужными вдохами. Рэйф не торопит его. Запрокинув голову, глядит в звёздное небо, куда-то за атмосферу, в безвоздушную бесконечность. Есть ли там сокровища? Закапывают ли инопланетяне сундуки с золотыми нанодублонами под кольцами Юпитера, сойдя с трапов трансгалактических кораблей под чёрными флагами? Стоят ли для них хоть что-то эти дурацкие блестящие кругляшки, за которые люди убивают друг друга тысячелетиями? Есть ли над ними мезонин с Раем? Достаточно ли хороши там модельные подиумы? Сколько берут за вход?.. Дыхание возвращается в норму. Следующим пунктом маршрута становится минивэн, припаркованный у самых ворот. Тачка арендованная, её ещё как-то назад втюхивать, но об этом придет время подумать следующим утром. Открыв багажник, Прескотт указывает внутрь открытой ладонью. Видимо, это какой-то жест на языке глухонемых туземцев Либерталии, на том диалекте, который Адлеру отлично знаком. Означает что-то типа «дядя, знакомься, это моя мёртвая подружка». Уперев в бока кулаки, Рэйф глядит на синий плотный полиэтиленовый мешок, облепленный землёй со свалки близ городка Аркадия Бэй. Часто кивает, принимая оптом пару десятков решений. Из багажника не несёт трупной вонью и помоечной гнилью, только сыростью, как из подвала заброшенной лесной сторожки. Подумать только, прошло уже столько времени. Теперь он такой маленький, этот мешок. Великоват для ребёнка. Даже для сбитой грузовиком собачонки. В самый раз для котёнка. От Рейчел Эмбер осталось лишь это.

***

Несколько месяцев Прескотт и Адлер болтались в океане на яхте. Отправили Элли со сковородчёнком и парой доверенных гувернёров в частный пансион для девочек в Швейцарии (она легко сошла за шестнадцатилетнюю). Ничего не сказали Луизе и Шону (Рэйф клялся, что и Честеру не звонил; спиздел во всём, как пить дать). Причаливали заправиться и пополнить запасы (то ли Адлер реально бегло говорил на десятке малых языков, то ли туземцы соглашались на всё, едва завидев белую самодовольную рожу и зеленые хрустящие бумажки). Жили настолько лучшую, насколько это возможно, жизнь. Пялились на закаты, нализывались кавой и аргуардиенте, играли в карты, трахались, угадывали силуэты в облаках, ковырялись с корабельными снастями, грели под солнцем бока, трахались, в штиль ныряли с фальшборта, пытались переорать чаек, считали дельфинов. Отключенные телефоны валялись в каюте. Камера покоилась на дне чемодана, непригодная в столь идиллических пейзажах. Позабылось направление, в котором остался дом. Началась и кончилась ломка. Сошло изжелта-фиолетовое кольцо от наручника на предплечье. Смешались даты и дни недели. Серость приняла оттенки синего. Попавший в родную среду обитания, Рафаэль Адлер наконец-то взглянул на племянника своим настоящим взглядом. Что-то красно-золотое и небесно-лазурное искрилось в радужках уходящей волной с закатного пляжа. Облизав карамельный берег, волна шла на глубину, где спряталась затопленная Атлантида, и местные притирались бёдрами под Dreamer Денниса Уилсона. Мужчина с хитринкой щурился — не морской волк, а морской кот, — прикладывал ко лбу козырьком ладонь, откидывал с лица соленые влажные волосы и поднимал ворот гавайской рубахи. У него даже была пиратская шляпа, ветхая треуголка с новодельным пером, но настоящая, древняя, как говно мамонта, дядюшка надевал её иногда, давясь пацанским смехом, будто ему снова было девять. Вне всяких сомнений, в эту ловушку попадались многие. В уголках глаз залегали кружевом тени, прочерчивая паутинки морщин. Пряный задор под ресницами перемаргивался на неизбывную тоску, сопоставимую с печалью в очах святых на церковных полотнах. Таким взглядом и были забиты гвозди в крест Христа. Миг — и течения сменялись, волна шла к берегу, возвращала ничуть не менее честное лукавство. Другой — и сквозь трещины проглядывалось что-то сродни остывающей лаве, кипящее злостью, оставленной без удовлетворения. Третий — и взгляд темнел, как пересыхающая патока, встречаясь с серо-голубыми глазами напротив. Чикагский миллионер ухмылялся и пытался подцепить словом за живое, вновь вспоминал о том, что взял в этой пьесе роль обаятельного засранца. Ему это шло. Хотя Рэйф и отпустил бороду, но пока ещё походил на канадского дровосека в отпуске, а не на выживальщика с необитаемого острова. Каким-то образом небрежность вида лишь подчёркивала его статус. Пидоры из глянцевых редакций продали бы Сатане любимые дизайнерские анальные пробки за право его щёлкнуть. О, это гарантировало бы любому захудалому журналишке феноменальные тиражи. Впечатлительных домохозяек охватил бы массовый мартовский психоз. Даже Нейтану становилось жарко. Вернее — жарче. Его крыло тупой блядской завистью, горькой обидой на вселенную, чувством нехватки. Как последыш в неудачном помёте, которого сука-мать даже не стала выгрызать из плодного пузыря, Прескотт никак не мог выбраться из того, в чём выродился на свет. Просто не свезло явиться в мир кем-то вроде звёздного родственничка. Заиметь сердце не дырявое, но цельное, способное наполниться чем-то до краёв, не испытывающее вечного тоскливого голода по хоть какому-то чувству. Быть способным не только наблюдать, но и действовать. Стремиться куда-то и, если удариться в утопию, даже иногда чего-то достигать. Его нутро съёживалось, скручивалось отжимаемой половой тряпкой от накатывающего ужаса. Нейт ощущал себя смертельно больным атеистом в огромной католической капелле, замершим в отдалении от толпы верующих от неизбежного благоговения перед давлеющим величием их безучастного Бога. Волны накатывали на газон и бились в стены, заваливался алтарный горизонт, крошкой сыпались витражи, мрамор косил под тупым углом. В нос забивался фантомный запах святости, дуб с миррой, воск с ладаном, соль с калёным песком. В мыслях вертелось одно «этоскорокончитсяэтонеможетдлитьсядолгоэтожетыкамоннунестобойже». Нейтан хотел бы замедлить своё сердцебиение, улечься в судовую морозильную камеру и впасть в анабиоз, как змея. Он не мог. Всё его тело и то, что продуцировал мозг, имитируя душу, сделались одним радиационным экраном и впитывали слепяще яркие лучи, излучаемые Рафаэлем Адлером. Прескотт согрелся, а потом и раскалился. Никак не мог остыть. Капитан их затерявшегося в океане судёнышка хохотал над собственными дебильными шуточками, гордо выпячивая грудь, широко раскидывал руки навстречу ветру, жадно глотал морской воздух, чтобы тот растворился в крови и дал унести себя побольше на сушу. Такое поведение казалось чем-то стыдным и неуместным. А ещё невероятно притягательным. — Эй, доходяга, вытряси-ка свои кости на свежий воздух. Может, загоришь маленько. А то маменька твоя заявит копам, что я тебя в подвале на цепи держал, — Рэйфу было по приколу выманивать племянника из каюты, как в игре без призов, где главное — участие. — Держу пари, тут пейзаж поинтереснее белых переборок. Хотя нет, конечно я тебя наёбываю, здесь скучно до опизденения, Прескотт, поди сюда и расскажи мне о чём хочешь, хоть о фотовспышках, хоть о любимой марке чипсов, а не то я свихнусь, — ему не надоедало. — Гляди-ка, там старая чайка, чёртов чайка-дед, да ещё и кем-то немного поеденный. Тащи камеру. Ему, небось, жизни осталось на две затяжки, кинь галету — обожрётся, словит инфаркт и станет твоей лучшей моделью, — он всё извлекал откуда-то новые идиотические поводы, как фокусник цветные платочки из шляпы. — Пропустишь своих китов — будешь сам виноват. Нейт честно пытался заразиться этим нездорово весёлым состоянием, если не приглядываться похожим на счастье. Давил из себя улыбку, чуть ли не пальцами растягивал губы. Старался больше шевелиться и меньше тупить. В итоге обнаруживал себя сидящим в каюте до тех пор, пока Рэйф опять не устанет пыриться в бирюзовую панораму и не придёт, чтобы предложить временную альтернативу самобичеванию. Это был какой-то рефлекторный способ отвоевать пару-тройку взглядов у бесконечной ряби мелких волн, немой шантаж. Что-то тупое, примитивное, детское, но сосед по судёнышку вёлся. И они шли перекусить под звёздами или поправить парус, поприманивать крекерами чайку-деда или простирнуть бельё. Как-то раз Адлер притащил древний портативный DVD-плеер и включил «Титаник». — Очень, блядь, символично, — буркнул Нейт, устраиваясь поудобнее у него под боком. — Не то чтобы у нас был богатый выбор. Тут только один диск. Я и не знал, что эта штука до сих пор работает. И верно, в течение многих лет у него были занятия повеселее проверки дисковых проигрывателей. Вот, к чему всё прикатилось. Фильм Прескотт ни разу не видел. Семейные киносеансы в гостиной не практиковались. Одноклассники спойлерили, что там про что-то девчачье, какие-то приторные сопли про великие любови и немного голых сисек. На сиськи можно было поглазеть в другого рода кино и без нежелательного довеска душещипательных воздыханий. Да и не то чтобы они были прям о-го-го. Злоключения утопающих остались проигнорированы, пока дядюшка не решил отвлечь племянника от будничных страданий страданиями высокохудожественными. Прескотт тыкал в 10-дюймовый экранчик пальцем, сыпал остротами и недоумевал, за что картине надавали столько премий, но к середине как-то незаметно втянулся. Рэйф, выступающий в роли подушки, не тревожил Нейтана, который то мрачнел, то распахивал глаза, то начинал мять в руках его футболку. Но когда старая леди собралась бросить в воду своё сокровище и запиликала та самая музыка, притихший зритель прекратил терзать ткань и впился ногтями в собственную кожу. — Боже, Прескотт, если ты собираешься разрыдаться под Селин Дион, клянусь, я прыгну за борт, — промурлыкал ему на ухо Адлер, и Нейт от приглушённого, медового, почти интимного тембра его голоса совсем рассыпался. Задрожал, словно это его только что нарекли Джеком и отправили составлять компанию айсбергу, растерянно заморгал и потерялся в реальности. Рэйф обнял его обеими руками, стиснул крепко, как если бы мог и собирался поднять и куда-то унести. Никуда они с палубы, понятное дело, не делись. Сидели почти до рассвета, увязнув в моменте. Замёрзли до фиолетовых ногтей, отсидели задницы, да поволоклись отсыпаться. Чёрт знает, отчего Нейтана так проняло. Он не смог понять ни утром, ни через месяц. Это ведь была обычная примитивная история о двух близких людях, один из которых выжил, а другой — нет. Неплохие были деньки. А потом всё началось с начала. Прибитые к каменистому оскалу его берега, как обломки штормом, мысли вернулись к ней. К Рейчел. К той, с кем рядом когда-то было так же. И завидно, и страшно, и горько, и светло. Слабели ноги, заплетался язык, включался внутренний дурень, в голове наконец-то становилось невесомо и пусто. Трепет обнимал тяжёлым одеялом, лишал даже не возможности, а самого желания двигаться и разрушать идиллию переизбытком себя. Рейчел щебетала о своём, порой замолкая, будто споткнулась, просто занималась обычными делами, а Прескотт пялился на неё, как на живое чудо, готовый перегрызть глотку любому мудиле, который удумает припереться со своими дохуя важными доёбками и всё заруинить. Наверное, только чтобы заруинить всё самому. Он стал творить какую-то дичь, чтобы девушка отвлеклась на него, чтобы приняла в поле зрения и позволила приблизиться сверх обычной дистанции. Случалось, нарывался на драку, чтобы схлопотать по лицу и напроситься на неотложную помощь, встревоженный взгляд и несколько полуслучайных прикосновений. Просто караулил её, пока она спит, не допуская никого из когорты бойгёрлфрендов, бессовестно воруя их время. Делал всё это по своей инициативе, ведь ничего такого не требовалось. Рейч не прогоняла и ни разу не отяготилась его обществом. Она отдавала что могла. Больше у неё действительно не было. Плодный пузырь растягивался, давая опасливо выглянуть за свои пределы, высунуть нос и немного подышать тем, что философы нарекли жизнью. Она умерла. Он убил её. Пузырь схлопнулся. Мозг годами играл с этими фактами в салки и постоянно выигрывал. Версии множились. А вдруг это была не инъекция? Не передоз? Или таки он, но случившийся раньше? И ведь там был еще кое-кто! Мистер блядский препод, чемпион среди мудил, мог и он, мог запросто и хер бы признался, ублюдок, чисто ради того, чтобы поглумиться напоследок над горе-подручным. Шансы есть? Есть. Ещё какие! Копы что два дятла вколачивали единственный верный вывод в черепушку подозреваемому — обвиняемому — в душной допросной. Психиатр намекал мягко, как вилочкой по корочке бисквита постукивал. Отец надувал щёки и взглядом прожигал в сыне пару дырок сверх имеющихся двух пулевых. Мама промокала глаза платочком и повторяла «еслинадумаешьмилыйтыможешьмневсёрассказать». Всё-то они знали. Один Нейт, как малой пацан в кругу скептичных взрослых, всё ещё верил в своего Санта Клауса, который влез в проявочную через несуществующий дымоход и прикончил Рейчел Эмбер вместо него. Такие подарочки ведь и ожидают тех, кто не был весь год — всю жизнь — хорошим мальчиком. Но когда даже дядюшка Рэйф, которого в проявочной впомине не было, которому в этом ноль выгоды, озвучил тот же факт, Нейт остановился. Перестал драпать кругами от фантазии к фантазии. Тюкнулся носом в тупиковую стену, да там и стоял в ступоре и кровавых соплях. Ты, mi querido amigo . Ты убил её. Ты. Убил. Её. Они говорили и говорили. Голоса с лицами и без лиц, с историями и без историй, с ненавистью и без ненависти. Когда опускалась темнота, Нейтан приближался к той стороне на длину продольного разреза запястья, разобрав бритву и перебрасывая лезвие с ногтя на ноготь в своей психотической медитации. Эту контрабанду он протащил на борт тайком, спрятав в сменном носке. Было бы неплохо пустить заначку в дело в таком славном местечке, подальше от отцовских инфарктов и материнских визгов, без шума и суеты. Дядя всё устроит. Ему не составит труда схоронить пассажира на каком-нибудь живописном островке под пальмой или привязать к нему грузик и бултыхнуть прямо в океан. Без записей в судовом журнале и зарубок на мачте. Без рыданий на похоронах и пафосных некрологов в газетах. Сестрица, конечно, поинтересуется, куда дели сыночку, на что Адлер полноправно сможет пожать плечами и сообщить, что беспутный племянник всосался в Бермудский треугольник, поддался карибской лихорадке, утёк бесследно в багамские трущобы. Быть может, ему уже открутили голову картели, завербовали занзибарские партизаны, аборигены откусили по кусочку, либо он приютился под крылышком нового гуру, отуземился, пропитался тростниковым самогоном, пропал для цивилизации. У Рэйфа на совести, если таковая у него вообще имелась, из-за этого пятен не прибавится. Родители погрустят, но смирятся, как второклассник, чей хомяк сдох во время школьных уроков, но по официальной версии просто за кадром убежал из закрытой клетушки сквозь смог мегаполиса на житные луга грызуньего рая. Время подлечит. Всё наконец-то будет хорошо. Лезвие крутилось, трепыхалось словно однокрылая бабочка, которой никогда не взлететь. Прескотт следил за ней, пытаясь решить, прихлопнуть её или дать порезвиться. До тошноты намыкавшись без однозначного решения, прятал назад в носочный чехол и шёл к Рэйфу с готовностью к позору. Думал, что вот-вот разревётся, как маленькая побитая сучка, что будет выть до боли в горле, биться тупой башкой об палубу и раздирать запястья в попытках заставить себя навеки заткнуться. Думал, что это неплохой способ напроситься на пулю в лоб или хотя бы пинок под зад за борт, где порой сиротливо околачивалась пара ожидающих акул. Думал, что стал — всегда был — тараканьим дерьмом на глади вселенной, сущей отрыжкой рода человеческого, собственным полным и безоговорочным крахом, тем, на что папаша и харкнуть бы побрезговал, ведь его лечить всё одно, что вещать про нравственность сторчавшейся наркоше-давалке у Хеллс-гейта, пока в той два хера, игла и кристаллик мета. Думал, думал, думал. Приходил, смотрел телячьим взглядом из-под соломенной чёлки, боялся пискнуть. Рэйф кивал, мол, да-да, приятель, тебе снова херово, ничего нового, но спасибо что держишь в курсе, окей, принято. И на этом всё. Никаких мудоблядских «эй, чем я могу помочь?» или «а что случилось?». Они просто делали то, что делали бы обычные люди во время путешествия. Брали плед и сидели на палубе, отхлёбывая из горла припрятанное для особого случая Шато де Бухло опизденеть какого года выдержки. Ели одной погнутой ложкой консервированные сардины и томатный суп из алюминиевых банок, позже в те же банки разливая Colgin Cellars. Трепались о погоде, лауреатах Пулитцера, коралловых рыбках, Элли Браунинг, собраниях акционеров, марках фототехники, культуре аборигенов Замбии, «Новом завтра». Нейт заправлял Рэйфу за ухо чаячье перо и строил кадр, поймав его лицо в сложенный из пальцев видоискатель. Рэйф толкал Нейту байки из своей юности, половину из которых наверняка придумывал на ходу. Кому-то свербило целоваться, прилечь и душевно облапать собеседника, кто-то с однозначным намерением пристраивался пах к паху, кто-то обязательно лез другому в штаны и необходимость в разговорах окончательно отпадала. С терапевтическими потрахушками, однако, не складывалось. Нейта всё ещё коматозило. Каждый раз коматозило. Мелко случали зубы, челюсть ходила, как у паркинсонитика, выпячивался кадык, язык лип к сухому нёбу. Он не мог позволить Рэйфу смотреть, его будто током прошибало, когда он чувствовал на себе силу рук, а когда переставал чувствовать — от ступней до макушки судорогой сводило. Трахались они в полной темноте и всегда так, чтобы у Прескотта не случилась паничка посреди коитуса: в одной и той же позе, без лишних прикосновений, пристальных взглядов и слишком пылких инициатив. Даром, что не сквозь простыню. С каждым таким больным пуританским перепихоном, скорее походящим не на секс, а на мастурбацию, на яхте прибавлялось абсурда. С подобным грузом недолго пойти ко дну. Нейтан не хотел ждать, но не придумал ничего лучше, чем по привычке начать нарываться. Примерялся, как бы так Адлера выбесить, чтобы у того тормоза отказали. Осознавал, что вот-вот Рэйф наиграется и отымеет его как захочет с бонусными кругами за каждый предыдущий недотрах, после чего обоим станет чертовски, просто дьявольски неловко рядом. Пусть лучше это произойдёт по немой, но договорённости. Как-то раз, еще до Блэквелла, прыщавая белобрысая дылда Хофмейер решила, что в ней довольно храбрости, чтобы подрочить однокласснику в туалете. Она отважно схватила его член через брюки и трусы, героически едва не до боли сжала, ровно дважды стоически провела широкой ладонью вверх-вниз, после чего покраснела, побледнела, распустила нюни, убежала и перевелась в другую школу. Так больше никогда и не встретившись с ней ни телом, ни хотя бы взглядом, Прескотт поставил новую галку в своём бинго психологических травм и усвоил урок. Взялся ебаться — ебись, а не выёбывайся. Поэтому однажды вечером Нейт собрал себя в кучку, сжал кулаки и сержантским тоном выдал: — Сделай это. Трахни меня, как своих чикагских сук. Вот так, не лажая. Словно крутой мэн из трейлера боевичка про легавых и грабителей банка, произносящий блондиночке в баре своё «хей, детка, ты ведь хочешь меня, крошка». Не проглотив ни одного звука, не заикнувшись, вовсе не дыша. Как тут дышать, когда абсолютно некстати вспомнилось, на что так похожа эта его — не его — фраза. Смелости оказалось с яблочное семечко. Только и хватило на кинопасхалку продолжительностью в десять секунд. Его коматозило. Как всегда коматозило. Нейт и охнуть не успел, как за всю жизнь впервые оказался снизу, вдавленный в матрас весом, значительно превосходящим собственный, сломанным, но вполне способным сломать. Весь одеревенел, поджал пальцы на ногах до того, что перестал их чувствовать. Взмок от невыносимого жара, едва не замерзая насмерть. Кричал, выворачивался, кажется, даже всё-таки позорно расплакался, расцарапал к чертям дядюшке спину и плечи, не смог кончить, нажил себе кучу синяков, сбитые коленки и боль в жопе. И, конечно, так и не получил желанного душевного исцеления. Потому что ему хотелось ещё. Нейтан не был бы против (да и кто вообще был бы?), если бы Адлер связал его и устроил на остаток — жизни — круиза круглосуточный еблямарафон, если бы выдолбил из головы все мысли, если бы осталась только эта боль, эта нормальная, простая, человеческая боль с приятным бонусом в виде вагончика оправданий, ведь это не с Прескоттом изначально что-то не то, это не шиза, не упущения в воспитании, не поломка генов, не следствие рукотворных пиздецов, а модное эхо абьюза. Снасильничали, негодяи, несчастного, надругались, можно сказать, над юродивым психбольным мальчиком со справочкой. Предложил бы, может даже получил бы согласие и много запоминающихся моментов, эти крадущие остатки дыхания мокрые поцелуи, застрявшие в спиралях ушных раковин гортанные полурыки, карту звёздного неба засосами по коже, что-то живое на недомёртвом теле, в недомёртвом теле… да только желанное освобождение не последовало бы. Не случилось исцеления в кружке анонимных сексоголиков имени пресвятой индохуйни. Не случилось после парочки заслуженных ударов в нос в чикагском ресторане. Не случилось в том проссанном притоне, где Прескотт словил предкурортный передоз. Но ведь клин принято вышибать клином. Папашей такой подход был бы одобрен. Если кто и знал толк в насилии, то это был Рэйф. Было несложно обмануться и решить что после травмы он сделался безопасным, как выхолощенное ружьё. Если и так, всегда можно забить прикладом. Выбивать из Прескотта дух, например, ему удавалось даже не касаясь. — Чего ты хочешь? — он спрашивал, дыша куда-то за ухо в завитки пшеничного цвета, и нутро стягивалось словно прошитое металлическими скобами. «Поимей меня. Утешь меня. Ударь меня. Увези меня. Уничтожь меня. Разгляди меня. Сломай что ещё цело. Заставь меня кричать твоё имя, твоё, не её. Сделай, чтобы совсем ничего не осталось. Спрячь меня. Не запоминай меня. Прости меня», — пытался прошептать Нейт, но лишь сосредоточенно сопел. Хотелось то вдавить педаль газа в пол, то выложить на палубе SOS пустыми банками из-под сардин и томатного супа. Сошлись на чём-то среднем. Адлер подхватил правила новой игры, соблюдал договорённости и не лез за буйки. Изображал ту свою версию, что в костюме от Армани и с галстуком-бабочкой, был вроде и не прочь завалить партнёра здесь и сейчас, а вроде и по-джентльменски оставлял минутку для бегства, но две ночи спустя Нейтан таки словил свою паничку, чуть не задохнулся и заблевал весь пол. — Что ж, график уборки мы, конечно, не составляли, но сегодня чур твоя очередь. Если есть возражения, свяжись с моим адвокатом. Дал бы тебе его визитку, но… сам понимаешь, — проговорил после Рэйф, и они оба заржали, как долбанутые гиены, сидя голышом в каюте, пропахшей сексом и блевотиной, где-то посреди бескрайней синевы Тихого океана. Надо было бы сказать ему, что не в его положении так веселиться, когда твой любовник настолько отбит, что может в любой момент откусить тебе хер в порыве психоза, но Адлер шёл на осознанный риск. Этому адреналиновому маньяку, наверное, казалось, что так пикантнее. Он ведь из тех, кто на слабо лезет в речку с пираньями. А то и просто так, от балды лезет, затягивая других. После всего у него был каменный стояк, и Прескотт, прополоскав рот и дождавшись паузы в головокружении, постарался скрасить вечер хотя бы для одного из них. Не то чтобы Нейт хотел вести себя как стереотипная школьница из тех японских снафф-видео, что пускает слезинку, пока капля спермы стекает из лопнувшего от усердия уголка рта. Ему и самому опизденело. Но организм был упрям и вести себя адекватно отказывался. То ли оттого что не умел, то ли из принципа, то ли потому что за раз не выблевать двадцать с гаком лет сплошного ужаса. Умный доктор-мозгоправ сказал бы, что вскоре пациент успокоится, перебесится, привыкнет. Это ведь просто секс, на который все согласны. Уже проверено, что ни у кого из партнёров член не растёт из подмышки и не имеется в количествах, превышающих один. Никто не пытается сунуть другому в зад петарду или вместо смазки налить шрирачи. Без пары центов здоровые, чтоб их, отношения. Любитесь и радуйтесь, так бы благословил их падре в белом халате. Прескотт же отлично осознавал, что не хочет привыкать. Ведь тогда-то всё и закончится. Потому что на самом деле это не совсем так, как с Рейчел. Мисс Эмбер ничего не было нужно от странного парнишки-фотографа с кампуса. Мистеру Адлеру же нужно кое-что. Нейтан был той ещё занозой, но в этом и заключалась ценность. Из-за этого на него смотрели так, словно хотят не сбросить пар лишь бы с кем, а переспать именно с ним. В борделях особый спрос на карлиц, альбиносок, тёлок с тремя сиськами, трансов, старух. Вот и он такая же аномалия. Когда-то дядюшка излазил всю жопу планеты в поисках своих любимых руин, разбитых человечеством, теперь ему требуется замена. Не что-то разрушенное, но хотя бы кто-то. Снаружи мёртвые камни, об которые убивайся не хочу, изнутри что-то поинтереснее. Крошечное, мягкое, драгоценное. Как только эти руки туда дотянутся, как только схватятся за нутро — пиши пропало. Сахарной глазурью блестел тонкий слой пота на бронзовой коже. Горячие губы прокладывали дорожку прикосновений от шеи к тазовым костям. Хватка на пояснице делалась крепкой, болезненной. Рывок — и мир переворачивался. Член входил за пару покачиваний бёдрами, затем практически выскальзывал, задерживался, вынуждая податься навстречу и безнадёжно спалиться. Рука протискивалась под живот, чтобы избавить от томительного жара в паху. Игра в поддавки длилась недолго, но в самый раз, чтобы измучиться. Прежде чем возбуждение переходило в злость, толчки ускорялись, движения сходились в резонанс. Холодным язычком дохлой кошки мазала по спине монетка на чёрном шнурке. В ушах что-то взрывалось визгом несуществующих тормозов авиалайнера, свалившегося в роковой винт. Парень давал такой отпор, какого никогда не доставалось блэквелльским хулиганам, вопил, колотил не глядя, хреначил от души, но Адлер умудрялся броском подстреленной пантеры перехватить его руки и, победно ухмыляясь, целовать куда-то в центр ладоней так, что кулаки уже не могли сжаться, а ногти оказывались на безопасном расстоянии от его спины. Он жмурился от превосходства над вытерпленной болью, не той пародией, что от слабых кулаков племянника, а той истинной, что арматурой пробивала бедро и поясницу при любом резком движении. Он разводил в стороны сжавшиеся колени и устраивался между ними, нависая над лицом так, что борода щекотала нос, когда Нейт, не до конца придя в себя, тянулся губами к губам. От Рэйфа пахло переспелым манго и машинным маслом. Если прижаться щекой к лопаткам, то еще немного — кровью. В корабельной аптечке пустели пузырьки с зелёнкой и йодом, остаток ночи Нейтан традиционно тратил на то, чтобы трясущимися руками обвести многочисленные царапины на теле любовника целебными цветными синусоидами. Такая себе релаксационная раскраска для ебанутых. Между волнистыми линиями на загорелой коже проглядывали старые ожоги, окружности выходных пулевых, что-то то ли от ножа, то ли от острого каменистого выступа, и, конечно, то рубцово-лоскутное месиво, что начиналось от середины спины и сползало до самых икр, будучи особенно плотным с правой стороны — он столько раз касался этих отметин, но ни разу не задержал внимание. Холодело и обрывалось что-то в районе третьего ребра при мысли о том, что там под ними, если снаружи — так. Кругляшок от монетки, клеймо свободы, так и манил себя коснуться, будто бы это могло принести удачу, как наглаживание бронзового памятника. Как и эти, под палящим субэкваториальным солнцем собственные шрамы на запястьях, животе и под сердцем стали совсем белыми. В знак солидарности Нейт перестал заворачиваться в сорок одёжек и однажды даже выперся из каюты в одних плавках. В тех самых первых попавшихся на глаза пидорских тесных розовых плавках, что они купили прямо перед отплытием на базаре в Акахутле, когда выяснилось, что у Прескотта своих нет. В тех самых пидорских плавках, которые он бы скорее сожрал, подавился и сдох, чем напялил, если бы только на момент покупки не был под кайфом. На теле не взрослого мужчины, а стареющего подростка, эта тряпка выглядела знаменем непристойности, способным вселить в кого угодно веру в победу в войне с гетеросексуальностью. Отливающая перламутром ткань, совсем не прикрывала светлую дорожку лобковых волос, поднимающуюся по впалому животу. Тряпка врезалась в тело так, что в ней можно было бы заподозрить секретное оружие Сальвадора против Гондураса в Футбольной войне. Устрашившись собственного безрассудства, Нейтан ретировался, вернувшись завёрнутым в простыню. — Я ничего не видел, мой Цезарь, — бессовестно врал Рэйф, глядя на племянника в упор. Подхватывал его левое предплечье и проводил языком по белесым продольно-поперечным отметинам, неотрывно глядел глаза в глаза. Смеялся, конечно, где-то внутри, но оставался внешне серьёзен, как хирург перед операцией по ампутации обеих нижних конечностей в кандагарском полевом госпитале. Лез ладонью под простыню, скользил вдоль позвоночника вниз, проникал пальцем под резинку пидорских плавок, оттягивал её и позволял звучно шлёпнуться о ягодицу. Трудно было определить, что пугало больше — касание или звук. Прескотт таращился, как заяц в тупике норы, чьи глаза вот-вот выдавятся из черепушки от страха перед нагнавшей гончей. Переливал из извилины в извилину свою мантру. Решался. — Это мерзко, — разжав челюсти, принимал эстафету нечестности Нейт, подавая второе запястье и клонясь вперёд всем телом. Чувствовал, как к низу живота знакомо приливает тепло, как поджимаются яйца и возникает острая необходимость вернуться в койку, как размывается и тонет в солёной воде та глупая причина, по которой двое вообще из неё вылезли. Вместо трёпа они снова трахались. Где-то на этом этапе популярные психологи уже обвешали бы всю яхту красными флажками, будто на ней все были по скидочке. Но Прескотту было похуй. У него эти красные флажки давно вместо знамён. Ему, на самом деле, немного даже легчало. Накатывало всё то же знакомое ощущение загнанности в угол. Спасительное, в какой-то мере. Когда вариант всего один, нет нужды тревожиться и метаться. Хрен ты расслабишься и отпустишь собственный поводок, но уж как минимум не просрёшь несколько суток на размышления о том, а стоило ли вообще всё это начинать, прежде чем так или иначе начать. Если совсем худо, можно было подкормиться чужим напором. Всего и надо — прогнуться в пояснице, запрокинуть голову, перестать зажимать руками рот или пытаться прокусить себе палец. Подставиться, спровоцировать, отдаться. У Рэйфа сильные руки, не захочет — не вывернешься. Будет до одури страшно, а ещё опустошающе хорошо. А если не будет — небо не падёт на землю. Максимум пизданутый дядюшка лишний раз схлопочет пяткой по ебалу, обновит узоры на спине, проржётся и удовлетворится минетом. Он никому не расскажет. И, что важнее, не остановится. Не побрезгует, не сдастся, не откажется. Быть может, даже если когда-то предоргазменная истерия перестанет приключаться. Чем ближе к возвращению, тем чаще Нейт изменял наушникам. Лежал, прильнув к палубе ухом. В самый раз, чтобы копы обвели мелком. Прислушивался, ждал, не позовут ли его киты, не выхолощенные на оцифрованной записи, а самые настоящие, не пора ли уже камнем с перил броситься. Рэйф садился с каталогом Друо и выбирал себе новую старую цацку, садился так близко, словно тоже слушал. Ему надоедало, и он укладывался рядом, тянул племянника на себя, прикрывал тому ладонью глаза от слепящих солнечных лучей, оставлял между пальцами тоненькие щели, в которых нет-нет, да и мелькало небо. Не дождавшись китов, Прескотт дремал, убаюканный чужим сердцебиением. По телу блуждали ладони, размазывая рыжий крем для загара, чтобы красных пятен с волдырями не прибавлялось. Ещё чуть-чуть, и Нейт встал бы на одну дорожку с Грегором Замзой, начав превращение в апельсин. — Кинули тебя твои дружки, да? — говорил Адлер, понизив голос до полушёпота. — Их можно понять, впрочем. Кому там, на глубине, сдался такой припиздух. В океане дурки нет, сдавать некуда. Вот и мудыкайся с двинутым соседом, пока ласты не склеишь. — Не волнуйся, дядя. Я тебя не переживу, — сквозь сон беззубо огрызался Прескотт. — Конечно, не переживёшь. Я ж тебя сам прикончить обещал. Но, знаешь, я пытаюсь держаться. Всё по заветам «Нового завтра». Терпи ближнего своего даже когда этот ебанат садится срать тебе в кашу. Поинтересуйся, всё ли прошло благополучно и подай бумагу. Не забудь пожелать доброго дня. Для Рафаэля Адлера море было под кормой. Для Нейтана Прескотта морем был Рафаэль Адлер. И там, и тут, со всех сторон, он умудрялся перекрывать горизонт даже лёжа на палубе. Безбрежный человек, невыдуманынй персонаж со страниц авантюрных романов из лихих веков состоял из плоти и крови, а не из чернил и пожелтевших страниц. Окутанный дрянными слухами и сплетнями, всем им соответствовал и оказывался поразительно честен. Его жизнь была сплошным порывом, беспорядочной гонкой то за тем, то за этим, ветром в облаках, даже когда на колёсах, даже в больничной постели. Он не церемонился ни с собой, ни с окружающими, хватал что хотел, а уже потом думал, надо ли было. Жил в бесконечном дне сурка перед Концом света. Он был таким горячим, словно выжил в том пожаре на корабле Генри Эвери потому, что впитал в себя огонь. Обладал телом разбитой, но созданной по прообразу олимпийцев статуи из музея античности, рисовался, лыбился, подмигивал, бесил неимоверно, был привлекателен, как дьявол, и целовался, как бог, так, что Нейт, растратив дыхание на удержание момента сплетения языков, чуть-чуть безнадежно сомневался в том, что ему похуй с кем. Вот бы встретиться с ним не сейчас, а в шестнадцать. Тогда бы точно всё сложилось иначе. Тогда бы задрот с кафедры фотоискусства не запал на препода-очкарика и не наворотил дел. Тогда бы не ныли кости, которые он никогда не ломал. Тогда бы в Лос-Анджелесе зажглась новая звезда, и она бы сделала ту бабёнку из Титаника, Господи, она бы всех их сделала. Хуета, конечно. Того Нейта Рэйф бы даже не заметил. Он ведь уже не заметил, если подумать. У него был тот, другой. — Просыпайся, — звал Адлер, медитативно накручивая на палец прядь русых волос, приткнув племянника к заросшей щеке. — Я бы и рад отнести тебя в каюту, но… Всякий раз это было как ступить на осколок ракушки во время пробежки по пляжу с мягким мелким песочком. По телу тремором прокатывалось отчаяние, вышвыривая со штормовым рокотом в реальность, где травмы не исцеляются силой отличного секса и… всего того, что там ещё между ними происходило. Остинский Иисус и маленькая очкастая докторша не справились. Никто не смог бы. Это лишь короткая отсрочка, обманчивый свет в конце туннеля перед лобовым столкновением с поездом. Изнутри подавал голос ребёнок, знакомый с проблемой. Говорил выбросить любимую игрушку до того, как она сломается. Чтобы запомнить красоту, пользу и целостность, а не развалину. Нейт жалел, что не может въебать этому пиздюку с разворота, чтобы тот наконец заткнулся. Цеплялся за дядину пёструю рубаху, впивался в спину сводя на нет свою же первую помощь, избавлялся от самой концепции разделяющего расстояния. Выглядел, наверное, как крошечный детёныш коалы на родительской спине, завидевший, что к эвкалиптовому лесу уже подтянулись мужики с бензопилами. Даже не язвил на этот счёт. Поздняк. Слишком всё очевидно, ни за одним частоколом слов не спрячешься. Они не говорили об этом, пусть и не делали вид, что всё в порядке. Нейтан выкинул за борт часы и больше не сидел в каюте один, просирая оставшееся время. Один раз он совсем раскис, ткнулся Рэйфу в ключицу и на одной ноте, как псалтырь, затянул: — Давай тут останемся? Или не тут. Давай насовсем. Я постараюсь тебя не доставать, буду паинькой, я умею, у меня опыт, ты же знаешь, ну, с отцом, и я, блядь, я язык себе откушу, если снова пиздану что-то эдакое. Я согласен до конца дней своих жрать блевотный томатный суп и смотреть Титаник. Я научусь завязывать тот сучий морской узел. Я попрусь с тобой в хреновы джунгли. Рюкзак понесу. И даже обойдусь без сигарет. Пожалуйста. — Если бы дело касалось только меня, я бы так и сделал, — отвечал Рэйф, и Нейт долго мотал головой, оставляя у него на груди влажные следы. Стихал, конечно. А что ещё оставалось. В последнюю ночь — не исключено, что последней она не планировалась, а стала после того — круиза для отшибленных всё наконец случилось. Адлер пошел отлить и долго не возвращался. Прескотт нехотя побрёл проверить, не украли ли того какие заезжие пираты. Он обнаружил мужчину на полу, скрючившегося и вцепившегося в бедро побелевшими пальцами. Кажется, услышал скрежет зубов. Растерялся, замахал руками, затараторил «блядьблядьблядь», перекрикивая голоса в голове. Зачем-то набрал стакан воды, поставил его на пол, забылся, толкнул, разлил. Тронул за плечо, позвал, попытался к себе развернуть, но куда там, не та весовая категория. Получилось только бухнуться рядом и беспорядочно гладить по чему попало, пока Рэйф сам не отжился, задышал не так прерывисто, немного разжался. — Живой, — выкашлял он хрипло. Уточнение актуальное. Видок у Нейта был, как на похоронах. Уже дотащив дядюшку до койки и удостоверившись, что тот уснул, он размышлял, из-за чего так перепугался. Смерть от голода в океане в компании с трупом его не ужасала, как и любая другая личная смерть. Однокрылая металлическая бабочка в носке продолжала ждать своего часа, и, признаться, она отлично вписывалась в сценарий со столь драматичной развязкой. Пока не всё красное окажется на полу, можно успеть наделать отличных снимков. Главное не перестараться и не перерезать сухожилия. Хотя бы одно. И вот, план готов. А с планом всё не так уж страшно. Нет. Было что-то ещё. Как минимум, на берегу осталось неоконченное дело. А потом они спешно вернулись в порт и сошли на берег. Рэйф ступал нетвёрдо, пошатываясь, но пока без поддержки. Водитель Джек привёз ему трость и жёлтый пузырёк рецептурных таблеток. Одну из них Адлер тут же сгрыз, и чернокожие детишки обступили его, тряся перед собой ладошками, чтобы выпросить и себе по вкусному иноземному леденцу. К тому моменту Нейтан уже знал, что собирается делать.

***

Времени до утра меньше, чем надо, но Прескотт делает всё что может. Яма знатная, широкая и так-сяк глубокая, внизу мягко и удивительно тепло. Может, потому что весь вспотел от необычной физнагрузки. Может, просто это самообман греет душу. Рэйф подаёт руку и тянет племянника наверх. Нейт успевает заметить, как ему тяжело — нет, хватка крепкая, усилие достаточное, но дополнительный вес давит на хитрую металлическую конструкцию, держащую вместе кости ног. Этот каркас пока не развалился, всё ещё работает, но каждый раз Нейтан ждёт, что что-нибудь лязгнет, дзинкнет и дядюшку сложит пополам. Тем не менее, выкарабкавшись из ямы, парень почти падает на Адлера. Чувствует, что опора слаба, но ничего не может с собой поделать. Он был бы не прочь влипнуть в него, срастись, слиться, перестать быть и отдать что осталось, ему ведь нужно что-то получше трости, но можно только привалиться спиной к груди и ошущать затылком дыхание. Рэйф вздрагивает, морщится, но сохраняет равновесие. Слишком киношный момент, чтобы кто-то вроде него позволил себе дать слабину. Спустя десяток минут Нейт идёт к минивэну и вынимает синий мешок. Держит бережно, как невесту. Идёт в сад и снова лезет на дно рытвины, чтобы оставить ношу. Надо выбираться, но Прескотт продолжает стоять там. — Если ты решил схорониться вместе с ней, то закапывайся сам, приятель, — говорит Рэйф, — я тебе сейчас не помощник. Могу только покараулить. Сорваться бы, наорать на него за неуместное ёрничество, но в этих словах нет злобы, нет издёвки, даже подтрунивания. Совсем нет. Под подошвами опять трещит острый битый ракушечник. Тон у дяди редкий, извинительный. — Знаю, — отвечает Нейтан еле слышно, как человек, который никогда ни на что не надеялся, — я побуду тут ещё немного, ладно? «Немного» тянется почти до рассвета. Уставший стоять, Адлер волоком притаскивает от бассейна ротанговое кресло. Странно, что не берёт журнальчик. Тело остывает, и Нейта начинает потряхивать, словно могильный хлад проникает из земли сквозь подошвы кроссовок и распространяется выше. Как будто что-то с той стороны силится его обнять. Больше всего мёрзнет лицо, и парень обнаруживает, что заливается слезами. Громадными такими, истинно крокодильими. Из носа течёт тоже. Вся физиономия мокрая, уже начинает опухать. Пытаясь утереться рукавами, Нейтан размазывает грязь и делается похож на партизана из джунглей в боевой раскраске, посмотревшего фильм, в котором у нищего сироты, больного невесть каким спидораком, умирает на коленях миленький щеночек. Рэйф взирает на распустившего нюни могильщика сверху вниз, нахмурив брови и сцепив в замок пальцы, как священник на исповеди в пастве немых. С них можно писать абсурдистское полотно «Два ебаната и ангел на рассвете». — Принеси цветы, а? — сипит Прескотт предательски высоким фальцетом подростка с защемленными яйцами. И Адлер уходит. Возвращается, притаскивая с собой содержимое ближайшей клумбы. В огромной охапке и цветы, и лапы папоротника, и даже маленькая туя. — За двоих, — поясняет хозяин особняка, передавая невинноубиенную флору в яму. Нейт устилает дно цветами так, что мешок под ними скрывается. Солнце еще не взошло, в полумраке не разобрать, какого цвета лепестки, но это одеяло явно яркое. Хочется добавить что-то, но у Прескотта за душой одно дерьмо. Он лезет из ямы. Светает. На ровном газоне взбухшей язвой чернеет холм сырой земли. Даже самый тупой коп из самого тупого послеполуденного детективного сериала сообразил бы, в чём тут дело. — Теперь она дома, — опершись на лопату, Нейтан говорит и коробится от надлома в собственном голосе. Когда скрипка издаёт такой же несвойственный звук — это фальшь, когда голосовые связки — наоборот. — Располагайся, девочка, — произносит Рэйф тоном человека, посетившего не одну сотню похорон, — прости, что без изысков, но здесь почище, чем на свалке, и потише, чем в Аду. Ему тяжело стоять, и Нейту тяжело тоже. У одного болят ноги, простреливает из бедра в позвоночник, от поясницы кровь и всё живое будто ухает вниз, и конечности становятся как палки. Другой дурной от головокружения и почти ничего не видящий от долгих рыданий и земли в глазах. Мужчина приобнимает парня за плечи, сам уже весь грязный, хоть и не прикасался ни к мешку, ни к лопате, ни к бесславным последним годам городка Аркадия Бэй. Держась друг за друга, они смотрят на свежую могилу посреди канадской ровненькой травки, подстриженной строго на полтора сантиметра. Здесь не будет ни креста, ни памятника, ни фото, ни имени. Но Нейт знает, что Рейч бы и не хотела этого. Ей было бы достаточно знать, что она вырвалась и добралась туда, куда хотела. В Лос-Анджелес. Аркадия Бэй может катиться к чёрту. Теперь у мисс Эмбер личное кладбище класса люкс, без соседей, чьих-то ноющих вдов и противных старушек. Тут не мрачно, в основном солнечно. Услужливой обслуги полно. И никаких хуёвых землекопов за мили вокруг. В этом доме выросли Рэйф и Луиза, здесь умерли их родители. Особняк никогда не уйдёт с молотка. Никто не потревожит прах тайной обитательницы этих роскошных владений. Да и смог бы вообще этот кто-то? Рейчел была такая лёгкая, невесомая, словно уже не существующая. Будто из синего мешка на свалке она всё-таки выбралась и упорхнула прямо на небеса крохотной звонкоголосой птичкой с лазурными пёрышками. Прескотт так и не нашёл в себе сил заглянуть внутрь и проверить.

***

Для первого ночного визита в хозяйскую спальню была причина, второй случается спонтанно. В душе становится получше. По крайней мере, сходить в кабинет за стволом и устроить в мозгу праздничный салют по случаю прибытия дорогой гостьи уже хочется не так сильно. Тёплые струи непривычно пресной воды льются сверху, и Нейтан вдруг вспоминает, что забыл раздеться. Одежда уже промокла, снимается тяжело, липнет к коже. Рэйф не помогает, протискиваясь в душевую кабинку. Увидев, как племянник воюет со своими шмотками, осознаёт, что тоже одет. Приваливается к стене, стягивает майку, кидает не глядя в сторону корзины для грязного белья и каким-то образом попадает. Свиш. Трибуны ликуют. А в отелях он вечно мажет. Наверное, это и отличает дом от не-дома. — Буду спать до вечера, — объявляет Рэйф. — Возможно, до завтрашнего. Ну а у тебя есть время придумать, что ты скажешь садовнику. — А надо что-то говорить? — Не надо, но ты всё-таки придумай. Пригодится. Расскажешь потом, чтобы врать про одно и то же. Удивительно, но пижамные штаны с трусами долетают до бельевой корзины вслед за майкой. Трехочковый. Нейт понимает, что не сможет тягаться в меткости с этим блядским Реджи Миллером, и вручает тому ворох своих мокрых и грязных тряпок. Шлепок за шлепком, вещи достигают цели. Прикрутив напор воды, Прескотт намыливается освободившимися руками, отдаёт флакон Адлеру. Гель для душа пахнет неприлично дорогим итальянским бутиком. Этот запах они делят с момента прибытия в особняк. Он не идёт ни Нейту, ни Рэйфу, такой фальшиво-тонкий и нарочито-изысканный, в нём ни манго, ни машинного масла, ни пороха, ни уксусной кислоты, гидрохинона и адовой серы из стоп-ванны, ни могильной земли, но не тащиться же час в город за другим, на самом деле. Можно вызвать амазонского бота-доставщика, да только его собьют на подлёте местные ПВО в лице четверых охранников. — Ещё есть? Нейт скользит взглядом по полкам, ищет второй бутылёк с гелем, тот ведь закончился. Не находит, смотрит на руку Адлера, а у того блядской итальянской жижи ещё хоть залейся. — Мёртвые подружки, — конкретизирует Рэйф, подставляя лицо под душ. — Места там, конечно, ещё на пяток хватит, но неплохо бы подумать наперёд, план набросать, территорию разметить, дорожки проложить… Смешно ему. По фану. Сука. А в самом деле — ничего такого. Что уж там, Нейтан бы и сам не сдержался бы, ввернул бы рофлянку-другую, сообщи ему некто о том, что убил девушку своей мечты, чтобы потом до конца жизни страдать по ней. Но, всему вопреки, он гнётся к кафелю на полу, скользя макушкой по мокрой груди Рэйфа. Тот просто молча кивает: «Понял. Заткнулся. Только не реви». Нужно несколько минут на то, чтобы импульсы от мозга доползли до позвоночника, позволив разогнуться. Тема снова меняется так резко, будто кто-то перехватил радиочастоту. — Хочешь халат с павлинами? У меня есть. Притянул с Суматры. Будешь благоухать пачули и лаймовой цедрой, облачившись в императорские шелка. Это самая гейская вещь на свете, клянусь. Настоящий артефакт. Высказывание. Икона. Облачение для председателя межгалактического гомосексуального конгломерата. Такое упустить я не мог. — Иди в жопу, — как может деликатно отказывает Нейтан. Он, должно быть, смертельно устал, потому что не может испытывать отвращение, представляя себя в чём-то подобном. Если честно, ему даже немного хочется примерить загадочный гейский халат. Не потому, что гейский, и почти не потому, что загадочный, а потому, что это Рэйф предложил. — Сейчас принесу, — кивает мужчина и идёт в комнату, оставляя за собой мыльные следы. — Гляди, какова красота! Удерживаемый кончиками пальцев, черный халат из шуршащей невесомой ткани, расшитый голубым, зеленым, белым и золотым, напоминает не предмет гардероба, а картину. Нити пронзают полотно косяками крохотных рыбок, плещущихся в тёмных волнах. Солнечные зайчики скачут по их чешуе. Нейт ни хрена не понимает в вопросах построения имиджа, его одежный шкаф исторически наполнялся матерью, но этот вот ебейший шедевр туземной моды так и просится в состав повседневных аутфитов. Такую хуйню можно носить поверх бомбера и джинсов, поверх мундира короля Великобритании, поверх розовых обтягивающих плавок или тюремной робы, да поверх чего угодно. Это оружие массового поражения, а не шмотка. И Прескотт, потупившись, позволяет себя в неё завернуть. Он уже сидит на кровати, подогнув ноги по-турецки, и завороженно возит по глади вышивки пальцем, когда из душа приходит Рэйф. Для себя он никакой экзотики не выискал, ограничившись чистыми хлопковыми штанами. Даже немного обидно. Впрочем, у него и комната слишком… нормальная. И не только она. Нейт знает, что его дядюшка годами скупал и продавал старинные вещицы за бешенные бабки, но ни одной из них не попадается на глаза ни в особняке, ни в чикагском пентхаусе. То ли всё добро пылится в гараже, то ли было стремительно пущено с молотка. — А я всё думал, кого б в него нарядить, — Адлер спихивает приживала с одеяла и снимает постельное бельё, испачканное помоечной землей. Оно образует этакий подтаявший весенний сугроб близ ножки кровати. — Да уж, размерчик не твой. Честеру бы пошло, — Нейт укладывается к нему, игнорируя отсутствие простыни, пододеяльника и наволочек. — Не, его я даже не рассматривал, он своей бухгалтерской рожей испохабит даже вид на Гльюврабуи. Но вот есть у нас в совете директоров один старый пердун… И Рэйф снова трещит без умолку, пока Нейтан ворочается, пытается устроиться поудобнее, наконец тыкаясь затылком под начисто выбритый по-сухопутному дядюшкин подбородок. Замирает. Если бы на нём был халат, подаренный матерью или отцом, либо, тем более, Рейчел (о, нет, она никогда не позарилась бы на такую вопиющую безвкусицу) — перед сном он бы переоделся во что попроще, чтобы ничего не помять и не повредить. Но это был халат Рафаэля Адлера. Маленький, гладкий, дурацкий, пошлый, парадный гомо-королевский халат. Пусть сам и снимает. — С учётом моего образа жизни, даже странно, что первая могила на участке появилась только сейчас. Перемены тем на сто восемьдесят градусов и методология их выбора продолжают порядком напрягать, но не настолько, чтобы уйти в любую из пустующих комнат. — Почему всё так? — вдруг тихонько спрашивает Прескотт. Смотрит на Рафаэля Адлера полуприкрытыми глазами со всеми остатками внимания засыпающего, будто уж он-то должен знать. Многое видел, горя тяпнул, на тот свет заглянул. С кого ж ещё требовать таких откровений? Жаль, что Рэйф не курит. В такой момент ему бы пошла сигарета. Или даже сигара. Он действительно задумывается, вместо того, чтобы отплеваться пижонской шуточкой. Валяясь полуголым на незаправленной кровати, выглядит как во главе стола на собрании директоров. Достойно. Вот это слово. — Наверное, вселенная любит мудаков. Мудаки творят хуйню, она закрывает глазки, им всё сходит с рук, и жизнь продолжается. Колит где-то под сердцем. Лезвие снова входит куда-то глубоко, под шрамы, под кожу, под кости, пропарывает и снимает очередной лоскут, следующий слой, как шкурку с красного сицилийского апельсина. Боль, какую ему никогда не доведётся испытать физически, бьёт не в мозг, а в горло. С кашлем из лёгких выходит весь воздух. Губы сжимаются и отвратительно подёргиваются, как у шамкающего беззубого старика. Из опухших глаз опять льются слёзы, люстра смазывается в бронзового, почти кровяного цвета пятно на белом потолке. Сон как рукой снимает. Теперь, когда дело сделано, а лужайка у особняка Адлера стала ещё безупречнее, разум утрачивает цель и снова упирается в то, от чего так хотелось спрятаться. Рэйф без выражения что-то бурчит, цепляет с пола грязную простыню и вручает её уголок Нейтану, который вцепляется в эту тряпку, как в край мира. Вместо того, чтобы высморкаться и промокнуть ни черта не различающие глаза, он смотрит на могильные пятна на ткани с ужасом. Грядущее громыхает лавиной, а сил убегать нет. Рэйф перекатывается через Нейта, болезненно надавив на живот локтем, затем поднимается на прямых руках и нависает над лицом. — Эй? Голоса почти не слышно. Голос тонет в их шёпоте. Острая дрожь иглой швейной машинки бежит от шеи вниз. Нейт жмурится, впившись в скомканную простыню зубами, чтобы не заскулить. Он ещё кое-что понимает. Этот человек никогда не причинит ему зла. Может разобидеться, надуться, отгавкаться, взорваться, наорать, приложить словом, как кувалдой. Может врезать по роже, снова сломать нос, вывернуть руку, придушить в постели поутру, уронить из рая своего пентхауса на чикагский асфальт. И ни в чём не будет злого умысла. Выпустив пар, Адлер заявится отскребать горе-племянника с тротуара. Чтобы, разумеется, еще немного поглумиться, отряхнуть от пыли, высморкать, да и поставить на ноги. Эти въедливые сине-золотые инопланетные глаза видят в Прескотте убийцу, беглеца, неудачника, мямлю, шизика, полного придурка. Они видят в Прескотте семью. В этих глазах есть решимость схлестнуться в битве за него, заступиться за него, биться с ним же самим за него, и даже если всё сражение затеяно исключительно ради факта сражения и стихийного веселья — это всё равно впервые. Так Адлера вырастил тот, кто дал ему фамилию. Выуживал из дерьма, приводил в божий вид, давал простор жить. Было бы интересно посмотреть на этого деда с титановыми яйцами. Должно быть, у него был точно такой же взгляд, как у его приёмного сына. Старик Адлер не прожил достаточно долго, чтобы перестать восхищаться и успеть разочароваться. Нейт не хочет открывать глаза, никогда больше, чтобы не увидеть вдруг этого «что ж ты, племяш, такой соплёй оказался, я-то надеялся, что тебе полегчает, на лодочке катал, китов показывал, жрал с тобой томатную блевоту под луной и трахались мы вроде добротно, девочку твою, вот, прикопали, закрыли сраный гештальт, а ты… ты опять за старое». Это ведь почти то же самое, что «сынок, ты подавал надежды, а теперь твой потолок — подавать редкие признаки жизни и прошения об условно-досрочном». Ничего никогда не изменится. Руины останутся руинами, сколько не пытайся пересобрать камни. Они все битые, сколотые, кривые, в выщерблинах. В них есть даже пулевые отверстия. Можешь перевезти их на новое место, вывалить на солнышке, дать погреться. Можешь даже намазать их кремом от загара или полить освежающим Шато де Бухло из ведёрка со льдом. Можешь приголубить и постараться убедить, что они нормальные камни, вполне себе годные, не хуже вон тех в стенах крепкого здания. Мети языком сколько влезет. Хер сложишь из такого материала глазированный чикагский небоскрёб. Хер удержатся, даже если на моментальный суперклей. Хер получится кто-то типа того, чьё существование не позволяет Рэйфу называть Нейтана по имени. Будешь Прескоттом. Будет, куда ж денется. Ещё какое-то время. Иного пути и нет. Всё за него решено. Стоило признать, что последние месяцы, да что там, последние годы выдались клёвыми. Дикими такими, отвязными, славными. Как открытка с Багам в альбоме со снимками post mortem. Как ящик игристого вина в холодильнике с колёсами в «Новом завтра». Как ярмарка в вымирающем от бедности и наркоты трейлерном парке где-то под Мартинсбергом. Ничего не поделать с тем, что под конец вечера карусельщика хватил инсульт. Металлические лошадки под шатровым куполом не остановились, заскрежетали, изломились, продолжили нестись по кругу с визгом колёс инвалидной каталки по больничному кафелю, и вот уже всё объял чёрный дым, палатки и вагончики занялись пламенем, загудели тревожные сирены, администратор заорал в громкоговоритель, перекрикивая какофонию хаоса. Скоро от меня ничего не останется. Скоро от него ничего не останется. Скоро ничего не останется. Скоро. … — Эй, Нейтан?