Ruins, ruins, ruins

***

— Нейтан! — звонче колокольчика — Элли. — Нейтан! Нейтан! Где ты был? Она обнимает Прескотта за плечи, как будто это второй её сын, только совсем не такой тихий и спокойный, как Бен, только выше и старше. Потеряла остатки страха перед людьми, пока дремала, устроившись под боком у Рэйфа, а хлопья поп-корна из опрокинутой миски сыпались на паркет. Эта вредная привычка сослужит ей плохую службу, случись опять очутиться на воле, в огромном мире озлобленных незнакомцев, но ей это не грозит. Девушка поднимает руки, ловит пытающуюся отклониться голову, трогает короткие волосы, как неразумная кроха, решившая погладить по колючкам ежа: твёрдо зная о том, что уколется, но веря искренне в то, что этого не произойдёт. Глаза её становятся огромными, как озёра, что высохли, а после наполнились морской солёной водой. Браунинг тянет носом воздух, чтобы под ним не стало мокро. — Тебя забрали на войну? Ты… убивал людей? — Элли, — не успевает остановить её Адлер. Прескотт кусает губу до крови, жмурится. — Что-то болит? — о своём лепечет чудачка, не замечая. — Они тебя не ранили? Хорошо кормили? Совсем не давали позвонить? Забрали камеру?.. — Элли. Он в порядке, — настаивает хозяин пентхауса, в спину подталкивает гостя через порог. Чикагская Мадонна продолжает висеть на нём, комично шаркая ногами по полу. — Нейтан правда останется? — голос совсем тихий, как шелест шёлковой шторы. — Зачем бы ещё я его сюда притащил? — в шутку спрашивает Рэйф. Элли не понимает, часто моргает, продолжая ждать свой ответ. Приходится сдаться. — Да-да. Останется. Вскоре они сидят на кухне и жуют пиццу. Элли выковыривает вилкой грибы, потому что они напоминают ей слизняков, осматривает каждый кусок с видом сотрудницы таможенного контроля, подозревающей в документах подделку. Нейтан соскабливает соус на тарелку, зачем-то размазывая его ножом по плоскости. Рэйф не выёбывается, принимая наскоро наваленные на полусырой рыхлый блин дары позднего курьера как неотвратимость. Расходятся, покончив с ужином. Усталость берёт своё. — Кофе? — кривится днём Нейтан. — А нет чего покрепче? Экий привереда. Есть, и для этого даже не рано, никогда не рано, а уже обед, но Рэйф не зря искал вторую кружку, чтобы так просто отказаться от изначальной затеи. В его квартире полно бокалов, стаканов, рюмок, роксов, фужеров. Бутылок — полно, есть даже пара уродливых узких ваз, которые когда-то привезла от приятеля-гея бывшая подружка-певичка. Кружек нет. Никто уже давным-давно не остаётся настолько долго, чтобы успеть выпить кофе, а посуда бьётся часто, слишком часто, чтобы уцелели раритеты, наследия минувших времён. — Пей что дают, — настаивает мужчина, передаёт кружку. Навстречу несмело тянется рука. Прескотт пытается пить, обжигается, шипит своё: «Блядь!». Опускает веки, раздувая ноздри. Его клонит в сон. Всю ночь Нейт не спал. Рэйф, соответственно, тоже, хотя оба делали вид, что отрубились буквально сразу после того, как по хлопку погас свет. На новом месте Прескотту неуютно, он дрожит, хоть и не мёрзнет, где-то у экватора темноты тянется к тумбочке, на которой оставил одинокую оранжевую банку с таблетками. Адлер же банально выспался в самолёте. Хочет послать племянника на кухню за водой, проводить, если заартачится в иррациональном страхе перед букой из стенного шкафа, но тот стоически проглатывает пилюли, не запивая. У него к тому, наверное, привычка. Лежат дальше. Нейтан согревает дыханием кисти рук. Рэйф не может понять, отчего тот мёрзнет — тело тёплое, даже горячее сквозь ткань ночного белья под общим одеялом. Этот холод — не снаружи. Изнутри. Говорить не о чем, так что разумно на что-то отвлечься. Пульт от телевизора обнаруживается в паре футов от кровати. — Серьёзно? — в кофе булькает Нейт, переводя взгляд с плазмы на Рэйфа, с Рэйфа — на плазму. — Не особо, — хозяин откидывается на подушки рядом, косится на племянника, который не успевает отползти правее, опасаясь расплескать содержимое кружки. На экране ABC. Ведущие The View обсуждают счастье, вернее сказать — что приносит его: деньги, секс или любовь. Физиономии у всех до потешного пафосные, хотя типичные фирменные улыбочки никуда не деваются. Зрителю нельзя позволить забыть, что тот смотрит развлекательное телешоу. — Кто-то должен позвонить им и напомнить, что выбирать не обязательно, — говорит Адлер, дослушав бестолковый трёп. Нейтан молчит, прилипнув к кружке губами. Смотрит на дядю, а не в экран. Озадаченно смотрит. Так, словно и ему не позвонили вовремя. Они проводят день в практически полном молчании. Таец-уборщик (Рэйф до сих пор не может понять, который из всего семейства — муж или, быть может, младшая дочь) кашеварит свою военную разработку, но Нейтан отказывается есть неоновых оттенков варево, начинает кричать, багровеет, когда Адлер и Элли хором смеются. Они-то знают. А на обед всё равно пицца. Вечером Прескотт заявляет, что будет спать в гостевой спальне с Элли. Там есть вторая свободная кровать. Он стоит в дверном проёме, вытирает полотенцем голову, высоко задрав подбородок. Просит для себя мирскую одежду. Говорит, что хламида последователя Хуишны его больше не удовлетворяет. Адлер делится своим, хоть и не по размеру. Какое-то время ждёт, вслушивается в тишину, но ночь проходит на удивление спокойно. Следующим утром Джек увозит Элли и Бена на прогулку в парк. В квартире остаются двое. Прескотт не горит желанием выносить свой зад на улицу, а Адлер, скрипя остатками выдержки, читает кипу документов, переданных ему Честером в предрассветный час, когда свист дверного звонка перебудил всех обитателей пентхауса. Нейт выуживает лаптоп из-под дивана. С его тощей задницы сползают джинсы. Он их наверх поддёргивает, но надолго этой меры не хватает. Рэйф следит за ним поверх бумаг. Считает каждый раз, когда скользящая по голой спине рука с растопыренными пальцами, будто пытаясь поймать в воде песок, собирается в захват и тянет модный синий коттон кверху. Всё думает, на сколько ещё заходов хватит самообладания. На каком по счёту подойдёт, дёрнет клятые собственные джинсы вниз и трахнет мальчишку, как в последний час перед Страшным судом. Нет, Прескотт не специально. Он ещё ни разу не был пойман Рэйфом на попытках сделать что-либо, чтобы кому-то понравиться. Напротив, племянник всячески изображает из себя пещерного тролля и главного брюзгу дома престарелых в одном лице, с которым завести дружбу и, упасигосподи, какие-либо шуры-муры не взбредёт в голову даже сказочной альтернативе Элли Браунинг с белым пушком единорожки вместо извилин головного мозга. Ему чуждо кокетство, он не способен на флирт и не имеет намерения вызывать к себе симпатию, заставлять желать себя. Подобный сваленным в кучу кирпичам, обещает переломать все кости и зубы всякому, кто решится в него упасть. Рэйфу бы задуматься, но он уже падает. Думает, что если однажды разбился, повторение не будет столь же болезненным. Сломанное об сломанное крошить не впервой. К руинам у него что-то вроде привычки.

***

Грань уже почти пройдена, но у судьбы традиционно свои планы. Задница Прескотта остаётся не тронута. — Лу звонила, — подержав у уха, после — в руке, Адлер опускает на комод телефонную трубку. — Пакуй вещи. Я забронирую билеты. Не хочется видеть осознание на лице парня, и Рэйф отправляется искать лаптоп, где бы там Нейт его не бросил. — Я не поеду, — долетает из спальни, пока хозяин квартиры смотрит за панорамное окно вместо того, чтобы заглянуть под плед, небрежно накинутый на диван, где и скрыта разгадка нехитрой тайны. — Не полечу. Не… нет. — Это на час. Какой-то сраный час, племянник, мы дольше будем трепаться, — торопит со сборами миллионер. — Скажешь маме «привет», после чего мы помашем ей ручкой из такси и вернёмся обратно. — Я могу по телефону, — быстро срывается Прескотт, выдавая страх. Ищет способы отвертеться от поездки. Любые способы. — По… по скайпу. Или… Только вот Адлер непреклонен. — Пакуй вещи, Прескотт. То, что понадобится на один день. — Хера лысого это будет один день! — громкое восклицание без всяких эмоций, удивительно бесстрастное для обычно издёрганного племянника. Будто бы малолетний хакер взломал систему, озвучивающую остановки в автобусах, сумел заменить слова, но не интонацию. — Мне незачем тебе врать, — напоминает Рэйф. Хмурится, трёт с нажимом переносицу. Ему хочется скрутить парня, залепить рот ему липкой лентой, закинуть на заднее сидение, сдать в багажное отделение и отвезти к матери так. Внести в зал особняка Прескоттов, усадить на стульчик, нажав на плечи, чтобы не сутулился, продемонстрировать родителям, попросить поскорее сказать всё, что накопилось (вряд ли многое) и убраться восвояси. Одновременно он понимает, что это был бы последний день знакомства, которое не хочется обрывать. С Нейтом… не веселее, нет, это неправильное слово. Напряжённее. Резче. Острее. Нейт — замена инъекции адреналина. Этакий сухой концентрат прошлой жизни. Добавить в кипяток, размешать, думать о том, что пыль — это чай. — Она просила. Конечно, блядь, она. Естественно. Кто я такой, чтобы меня спрашивать? — Достаточно адекватный человек, чтобы понять такую простую вещь без лишних разбирательств. По крайней мере, так я думал. — В моей семейке ни хрена не просто, дядя Рэйф. Они ничего не делают без умысла. Им что-то нужно. — Да-да, это ведь ни разу не моя семья тоже. Ты ведёшь себя как параноик, Прескотт. Уймись. Собирай вещи. Или это сделаю я. Не нужно оборачиваться, спина чувствует тот самый сверлящий взгляд, способный вывернуть мышцы, раскурочить позвоночник, пробить сквозную брешь на месте сердца. Руки племянника нервно дёргают в обе стороны замок сумки. Тот ничуть не заедает. Не окажись молнии, ногти впились бы в кожу запястий, в ладони и пальцы, в шею и скулы. Это легко прекратить. Отменить поездку. Переговорить с Луизой и тонко намекнуть прямым текстом, что сыночек не желает видеться ни с ней, ни с её избранником. Ни при каких обстоятельствах. Только вот в мозгу свербит назойливая мысль: от этого Нейту будет ещё хуже. Привычка к безопасным стенам «Нового завтра» и изоляции среди малолетних культистов сильнее с каждым днём. Племянник никуда не выходит, всё реже лезет в сеть, забросив лаптоп. Ему уже плевать на фотографию и городские пейзажи, на уборщиков-тайцев, на бесконечную болтовню крошки Элли, на смену погоды за окном, на новых гостей дневного шоу The View. Он глохнет и слепнет, утрамбовав себя в жёсткий хитин раковины, что лежит на дне просторного аквариума покойно, ведь никому нет дела, никто не подойдёт и не постучит по стеклу, не побрезгует потянуться рукой и достать. Нейтану нравятся киты, нравятся дельфины и все другие морские твари. Сам он забывает, что не рыба, тем паче — не камень. Предпочитает не думать о том, что утонет через день, месяц или год. Или даже рассчитывает на это. Устав измываться над «молнией» сумки, парень отходит от дверного проёма вглубь спальни. Садится на кровать. Выжидает. Встаёт. Идёт на кухню, демонстративно не глядя на дядю. — Себя, блядь, ты в своё время домой не вернул, — помимо прочего хлама Прескотт упаковывает в сумку кофейную кружку. Явно не замечает, действует механически, забирает, к чему привык, что своё. — Не нарывайся, — от души советует Рэйф. В памяти всплывают звонки рыдающей Лу после смерти отца и матери. Её голос, такой же надрывный, как этим вечером. Это и есть его возвращение домой. Его осознание, что если бегать всю жизнь, как одержимый шальным вендиго, то рано или поздно переломаешь ноги. Запоздалое, но… — Собирай. Вещи. Прескотт. Швырнув на кровать сумку, Нейт путается в сползшей на пол простыне, чуть не падает, сжимает кулаки, тащится к шкафу, достаёт вещи, которые ему отдали по прибытии в Чикаго. Как будто собирается уезжать навсегда. Кидает в сумку. Руки у племянника трясутся так, что футболки расстилаются по полу одна за другой. — На хуй это дерьмо. Я ухожу. Если всем вам повезёт, сдохну где-нибудь в подворотне через пару часов. Рэйф закатывает глаза. Какая драма, а! Режиссёр школьного театрального кружка был бы в восторге. Нейтан шествует мимо. На нём уже его сектантская хламида, а не одолженные хозяином пентхауса шмотки. У самой двери он демонстрирует дядюшке средний палец. Хлопает дверью. «Далеко не уйдёт», — решает Адлер. Засовывает в карманы руки, закрывает глаза. Вспоминает слова какого-то — третьего или двадцать шестого по счёту — мозгоправа из «Нового завтра». Считает до десяти. Глубоко вздыхает. Нейтан не возвращается. Пищит лифт. Грёбаная психиатрия. — Блядь. Мужчина выходит следом, не заглянув в спальню за пиджаком. — Прескотт! Двери лифта закрываются прямо перед ним. Он успевает увидеть, как плечи племянника ходят ходуном, словно его бьёт током. Где-то перед самым коротким сигналом автоматики лифтовой кабины его ноги подкашиваются, он падает на пол, глупо пытаясь зацепиться за гладь зеркала. Всплеснув руками, опоздавший жмёт кнопку вызова, жмёт долго, бьёт по ней кулаком, пинает закрытые двери. Цифры на табло сменяются слишком медленно. На площадку высовывается Элли, хочет что-то спросить, точно хочет, но находит в себе силы лишь на то, чтобы вернуться в квартиру. Спустившись на десяток этажей, Адлер думает, что не такая уж плохая идея — выбросить несколько миллионов на то, чтобы разобрать хреновы лестницы во всём здании, заменив автоматизированными эскалаторами. Кажется, что колено вот-вот рассыплется, а может это будет бедро. Что-то щёлкает всякий раз при попытке податься вперёд, предупреждая о том, что лимит достигнут. До холла ещё дохреналион этажей. Лифт, должно быть, уже приехал. Было бы умным решением притормозить, дождаться, да только… «Остановись — и отстанешь. Остановись — и уже не сможешь догнать». Если годы чему и научили Рафаэля Адлера, то именно этому. Он обещает себе выходной за пяток следующих лестничных пролётов. Обещает горсть викодина за двадцать после тех. Сбивается со счёта и думает, что наверняка упал где-то этаже так на пятидесятом, а всё что после — привиделось, померещилось, приснилось. А потом слышит: — Где она? Кричит Нейтан. Не тот этаж, следующий, но определённо близко. Глаза щиплет от едкого холодного пота, попытки вытереть их тыльной стороной ладони делают только хуже. На пути, как назло, не у кого спросить, не появлялся ли тут по случайности стрёмный взъерошенный маменькин придурок. Рэйф идёт дальше, позволив себе привалиться к стене и отдохнуть лишь на десяток секунд. — Где? Где? Где она? Это из ресторана. Никого у дверей, все увлечены чем-то в обеденном зале. Там резко глохнет бенд, наигрывавший озорной свинг. Бьётся, может, тарелка, бокал, салатница. Крики тонут в шуме чужих голосов. Тряхнув головой, Адлер пытается избавиться от постороннего звука, чтобы снова взять след. В коридор пытается выйти девушка престранной наружности. Вымазанная белым театральным гримом, с короткой стрижкой, уложенной на манер Ревущих двадцатых, в коротеньком чёрном платье, похожем на залакированный мох. Больше напоминающая привидение дамочка разочарованно вздыхает. — Ты опоздал, красавчик, — щебечет она полупьяным голоском, — этой вечеринке крышка! Не хочешь удрать отсюда, пока не нагрянули копы? Предложение заманчиво, но Рэйф вынужден отказаться. Выставив прилипалу в коридор, он проходит в зал, опуская в карман здоровяка на дверях двадцатку. Ощущение противоестественности и инородности накрывает волной с порога, топит и душит. Внутри всё чёрно-белое, вернее — чёрно-серое с редкими белыми кляксами гротескно размалёванных лиц. На широкой стене бегут один за другим кадры старого пленочного синематографа, наполовину перекрытые силуэтами посетителей. Мужчины и женщины выряжены под кокеток и карикатурных гангстеров из плохого артхаусного кино. Адлеру чудится, что он вернулся в дурдом. — Где она?.. Показ отменяется, когда где-то за толпой Прескотт опрокидывает проектор. Он — полупроглоченное темнотой пятно синего, попавшее в монохромный ад бесконечности фотоснимков настоящих и будущих мертвецов. Люди отшатываются: кто-то с возгласом осуждения, другие — с испуганным вскриком. Некто басит и требует вызвать охрану. Не исключено, что эти бравые парни уже там, отважно дожидаются прибытия полиции, смешавшись с отдыхающими. Приближаясь к месту, где толпа обступила Нейтана, Рэйф ощущает озноб. Это чёрно-серое место будто тянет из него краски. В своём цвете не то чтобы очень живого после спуска по лестнице человека он здесь возвращенец, словно перешедший на изнанку реальности, туда, где совсем рядом то, откуда поломанного миллионера выдернули мадагаскарские доктора. Изнутри что-то требует хватать Прескотта и убираться подальше. При промедлении, так оно предупреждает, кто-то из них может и не вернуться. Падает стол. По кафельному светлому полу ползёт красное пятно. Уже ускорив шаг Адлер понимает, что это — лишь жидкий суп. Собравшиеся переминаются с ноги на ногу, что-то говорят. Дамы в перчатках тянут пальчики к губам, охают. Их компаньоны, приосанившись, ограждают глупышек от опасности, в которую те по доброй воле суют перепудренные носики. Откуда-то нарисовавшаяся охрана не позволяет зевакам приблизиться. Кто-то в спешке покидает обеденный зал, оглядываясь чтобы не забыть бумажник или сумочку, какая-то малолетка делает сэлфи, прильнув к спине самого молодого из секьюрити, важного вида тип с брюшком пытается переорать толпу и поторопить полицию. — А ну отпусти её, урод! — басит кто-то на расстоянии вытянутой руки, и Рэйф видит причину возмущения. Прескотт выбирает из толпы какую-то девчонку лет семнадцати, оторопевшую, как лабораторный мышонок, к которому тянется обтянутая латексом рука исследователя. Пытается взять в ладони её лицо, но та отшатывается, отпирается, кричит. Поскользнувшись, она падает на пол, пытается встать, размазывая по плитке алое месиво. Лямка платья порвана, лиф провисает, открывая голую грудь, но девушка не замечает, ей кажется, что вот-вот начнут убивать, а значит нет нужды стыдиться или прихорашиваться — на том свете встречают не по одёжке. Нейтан устремляется к ней, когда Рэйф хватает его за ворот выцветшей хламиды. Ткань трещит, а кажется, что это что-то внутри племянника разрывается на части. — Рейчел, — он зовёт её, — Рейчел! Его глаза широко распахнуты, как будто он увидел то, о чём мечтал годами. Вернее сказать, ту. Это безумная, страшная, дикая радость, которую нужно стереть с лица Прескотта, пока не въелась, не приросла. К девчонке на полу спешит её отец, может — брат или любовник. Накидывает пиджак на её плечи, и Нейтана от этого триггерит, он рвётся к ней снова, опять и опять зовёт чужим именем. Больше не рад. Перепуган до полусмерти. — Убери от неё руки! И… эти тряпки! Не смей… не смей трогать её, мудак! Рейчел! Рейчел! Какие-то крошечные жители его черепной коробки дёргают за рычаги, подменяя один делирий другим. Рэйфу странно, но он почти уверен, что угадал: в полутьме ресторана племяннику видится не только проёбанная муза, но и мистер хуёвый землекоп. Требование притихнуть и вернуться наверх остаётся без внимания. Племянник не унимается. — Херов псих, да я тебя… — рычит защитник зарёванной девчонки, направляясь к уже пойманному и не представляющему угрозы Прескотту. Засучивает рукав. О, этот альфа-самец готов выбить из парня всё дерьмо под улюлюканье зевак. Да только права на то он не имеет. Рэйф слишком поздно вспоминает, что кольта при нём нет. Растерянность не длится дольше доли секунды. Адлер хватает с ближайшего стола нож, рассекая воздух. В отличие от шизанувшегося племянника, он в себе и не собирается нарываться на драку, из которой не выйти победителем. Не с такой ногой. — Вы! Все! Только попробуйте подойти! — рычит. — Только, блядь, попробуйте! Более не удерживаемый с прежней силой, Нейтан шатается, пытаясь устоять на полу. Эти люди не знают его в лицо, для них он — всего лишь какой-то спятивший чудак, ненормальный парень с улицы, вздумавший испортить случайную вечеринку, а не сын и наследник Шона Прескотта. Они будут рады написать в Фейсбуке или Твиттере о том, как препроводили в дурку этого фрика, а на следующее утро забудут о нём, ведь найдётся информационный повод посвежее. Вот и цепной рыцарь бьющейся в истерике малышки смекает, что дырявить собственную лощёную шкурку ни за что — так себе завершение для этого вечера. Медлит. Отходит на шаг. — Назад! — для верности командует Адлер. Он может полоснуть кого-то из этих болванчиков, может вскрыть и выпотрошить. И ему ничего не будет. Адвокаты перевернут эту историю так, что подрезанный останется главным виновником переполоха. Деньги отлично абсорбируют кровь. Никто больше не хорохорится, но главное испытание впереди. Закутанную в пиджак зарёванную дурёху, потерявшую по пути туфельку, уводят из зала под руки. Ногти Нейтана царапают спину сквозь ткань рубашки, царапают сильно, как когти животного, пытающегося уцепиться за глинистый скат, подмытый дождём, предчувствуя на дне минуты страшной смерти от жидкой грязи, закупоривающей ноздри, заполняющей рот, от плотной грязи, подменяющей воздух. Спиной загородив его от взглядов, Адлер не может избавиться от какого-то жуткого, цепенящего ощущения прикосновения к пустому телу, чья душа отчалила в мир иной, не прихватив обратный билет. Вполоборота целит лезвием ножа — десертного, но достаточно острого — в ближайшего охранника. Хрипит: — Убирайтесь. Кричит: — ВОН ОТСЮДА! На последних слогах, на угасающих звуках цокота единственной туфельки незнакомки племянника корёжит, ниже опускаются плечи, руки на спине никак не находят опоры, он беззвучно воет, а воздух выходит свистом сквозь сомкнутые зубы. Свободной от ножа рукой Рэйф прижимает парня к себе за затылок, жалея, что длины волос не хватает, чтобы ухватиться крепче, чтобы не позволить больше ни разу вздрогнуть, чтобы не дать встретиться взглядом ни с одним имбецилом из жужжащей на все лады толпы ресторанных гуляк. Говорит: — Тише. Повторяет: — Тише. Снова. — Тише. А в ответ только: — Нетнетнетнетнетнетнет. И ещё: — Я не хотел. Все слова не Рэйфу: — П… прости меня. Каждое из них — в прошлое: — Я не хотел. Как сгорающий от тропической лихорадки, Нейтан трясётся в затяжном припадке. Тем временем толпа начинает рассасываться. Охрана выводит людей, а к выставленному вперёд ножу подступает выглядящий слишком нормально для этого местечка тип в костюме-тройке. — Мистер Адлер, — начинает он, прочистив горло, — мы сожалеем об этом инциденте. Персонал ресторана не был предупреждён, и… — Окстон, — только по голосу Рэйф узнаёт одного из администраторов здания, — ты знаешь, куда прислать счёт. — Как всегда приятно иметь с Вами дело, — кивает с улыбкой белый воротничок. Знает, что завтрашний чек покроет все расходы, да так, что и на небольшую премию останется. — До закрытия вас не побеспокоят, — мужчина бросает говорящий взгляд на нож, — желаете что-то ещё? — Нет, Окстон. Можешь быть свободен. Администратор уходит. Двери обеденного зала затворяются, и двое остаются в полумраке чёрно-серой комнаты. В самообороне более нет необходимости, и столовый прибор возвращается на своё место. — Тебе надо проветриться, — говорит Рафаэль скорее самому себе, а может — обоим. Как бы то ни было, его племянник не способен слышать и понимать. Он всё ещё не здесь. Без энтузиазма семенит следом за ведущей рукой. На общем балконе свежо и сыро. Пятый этаж, недостаточно высоко, чтобы не слышать шум города. Прескотту, конечно, плевать. Бесцветный кошмар не отпускает его. Адлер позволяет ткнуться лбом себе в плечо, но Нейтан не может стоять смирно, придурка тянет то к краю балкона, то на пол. Из его горла снова вырывается крик, уже хриплый, на пределе связок. Рэйф пытается закрыть ему рот, пытается сказать, что всё скоро пройдёт, но слова звучат фальшиво и бестолково. Не пройдёт, как навсегда остаётся ломота в сросшихся костях. Мокрым носом Прескотт тыкается в ладонь, поднимает голову и смыкает челюсти на сгибе большого пальца. Так солдаты закусывают ремень перед ампутацией, когда уже никакая анестезия не способна унять боль. — Она умерла, — говорит Адлер, кривясь, когда нажим усиливается. Нейт мотает головой, делает хуже. — Ты убил её. Прикончил собственными руками. Не хотел отпускать, да? Что ж, теперь твоя девочка-видение может остаться с тобой навсегда. Или убить тебя, если не смиришься. Племянник смаргивает слёзы, вбирает носом влажный воздух, отступает, позволяя потереть прокушенную кисть. Возвращается в чёрно-белое. Останавливается где-то в центре зала, где не так давно валялась на полу девчонка, а теперь на её месте одно лишь тёмное пятно на кафеле. — Ты точно не будешь по мне плакать, дядя Рэйф, — спина гнётся дугой, отощавшие лопатки торчат, а скрюченные пальцы чуть видны из-под рукавов синей хламиды. — Выходит, тебя это всё же заботит, — весёлость неуместна, но Адлер не может ничего с собой поделать. Покинув общий зал, он чувствует себя свободным и лёгким ровно настолько, чтобы смерть и безумие вновь перестали казаться чем-то устрашающим. Нейтан не отвечает. Решается. Разворачивается и идёт навстречу, как все те подростки в ванильных мелодрамах спешат в объятия возлюбленных. Рэйф думает, что это чертовски глупо, не предпринимает попыток принять спешащее на балкон тело, запоздало понимает, что Прескотт направляется не к нему, а мимо. Облокачивается на перила, отталкивается, перегибается, чтобы упасть. Ему, должно быть, больно. Иначе и не бывает, когда прикладываешься позвоночником об камень, а следом получаешь в челюсть кулаком. В дополнение к неудавшемуся самоубийству. Примерно то же самое, что обнаружить в коробке из-под рождественского подарка фунт свежего собачьего дерьма. — Да, блядь, жить — это больно! Нос хрустит после следующего удара. Рэйф видит, как кровь пачкает руку, а после бьёт снова. Мир замедляется. — Подыхать больно тоже! Изнутри поднимается что-то дикое, что-то, чему следовало утонуть на корабле Генри Эвери. Оно вкладывает немыслимую силу в каждый замах. Оно требует раскрошить Прескотту череп, сделать из его лица кашу, убить самолично. Это тупая злость на собственное бессилие. Не получается. Снова. Блядь. Сука. Ёбаная жизнь. Не удаётся притормозить Нейта на этом свете не на минуту, а на годы. Удерживаемый крепко, прижатый к бортику, перегнувшийся через него, но не способный упасть — парень ближе и ближе к пропасти ежесекундно. — Да я своими руками… — шипит Адлер, наклонившись к самому его лицу. Знает, что племяннику хватит сил дать с ноги остопиздевшему дядюшке по яйцам и утянуть за собой на мокрый асфальт, чтобы позировать объективам стрингеров и ловить мёртвой плотью голубиное дерьмо. — Да я… лучше своими руками… — Давай! — орёт Прескотт в ответ, смотрит глазами ночного гуляки, переходящего шоссе и обернувшегося на свет фар несущегося к нему автомобиля. Кажется, в нём что-то живое в этот миг отдаётся. Кажется, что тыкать в него электродами и бить электричеством было не такой уж плохой идеей. Или не кажется? — Чего ты ждёшь? Закончи начатое! Ну? Давай! И они сталкиваются губами, носами, лбами, нелепо и жадно хватают друг друга за что придётся, лишь бы не расцепиться, они долго целуются, отдаляясь от парапета, натыкаясь спинами на балконные двери, дверные косяки, тонкие колонны, спотыкаясь об ножки столов и стульев, роняя приборы и сдёргивая скатерти. Всего-лишь отсрочка. Миг перемирия перед неотвратимым концом. Последний глоток воздуха перед рывком к финишной прямой. Горячий рот вкуса крови и табачного дыма, разодранная шея, алые полосы на щеках, вырванные волосы, жжение в разбитых костяшках пальцев. Лучше бы так и дольше, но Прескотт задыхается до того, как оказывается завален на ближайший стол в недвусмысленных целях. Приглаживает волосы, позабыв о том, насколько они коротки. Щупает подбородок, проверяя, цела ли челюсть. Похоже, цела, в отличие от носа, который точно не в порядке. Никто из них не прочь, но ресторан и впрямь не лучшее место. К тому же, не слишком похоже, что Нейт в себе. Рэйф понимает, что в следующий раз не сдержится, не переведёт стрелку, позволив адреналину долбануть по другим центрам нервной системы. Вряд ли после этого кто-то умрёт, а если и так — то оба. — Ну охренеть теперь. В бреду болтая об ураганах, Нейтан был не так уж неправ. По крайней мере, именно стихийное бедствие первым представится уборщикам. Под ботинками хрустят осколки. Тут и там перевёрнута мебель. Карниз отвалился вместе со шторой. В зале ресторана погром, на этот раз — настоящий. — Ещё раз такое учинишь — и, клянусь, я возьму тебя за шкирку и сам с балкона выкину. — Прости, — Нейт садится на краешек стула, низко опустив голову. Это первый раз, когда он перед Адлером извиняется. — Соберу в картонную коробку то, что останется, и отвезу матери. — П… п… прости, — сгибается, как от удара в живот, руками себя обнимает. Адлер вздыхает. Переборщил. — Ладно. Живи пока. Он всё сидит. Рэйф закатывает глаза, подходит, кладёт на плечо руку, не убирает, когда племянника передёргивает всем телом и вновь начинает колотить. — Ну что ты? — говорит он. — Эй. Вместо того чтобы настоять на скорейших сборах и сказать о том, что у отца этого поехавшего торчка давеча приключился микроинсульт, произносит: — Живи, говорю. Пока. Здесь. Семейное воссоединение отменяется. Речи нет о всепрощении, но они переглядываются в лифте дольше, чем день назад.

***

Где-то во втором часу ночи Адлер приволакивается домой из центрального офиса, где они с Честером, упиваясь кофе и зажёвывая лепёшками из китайского ресторанчика, полировали до блеска договор о поглощении локальной ретейлинг-сети Иллинойса. Разувается, бросает трость в окружении зонтов, идёт на кухню, не включая свет, чтобы налить стакан воды. Слышит: — Это всё ёбаный Тик-так. Останавливается, непонимающе кося взглядом в направлении стола. — Да-да, — продолжает Нейтан после похожего на стон вздоха. Он мертвецки пьян, аж язык заплетается. — Тик-так. Стоит такой на витрине… рядом с резинками… ну… у кассы, там, где интереснее всего. И их сынишка тянет руки, ему надо, а они… они говорят — обойдёшься, говорят — ты ещё маленький для этого дерьма, говорят — всё равно не будешь это есть. Ещё тысячу оправданий… и… деньги у них при себе, денег хоть жопой жуй, из бумажника вываливаются… В числе оправданий и «мы купим тебе что-нибудь другое, вот, гляди, вертолёт с ради… радиопрале… блядь, радио-вертолёт!»… и… девчонка на кассе напоминает про очередь, а малой не унимается и требует грёбаный Тик-так. Всем похуй. В очереди — похуй. Да и предкам — ппппппохуй, зато им неловко оттого, что на них все смотрят. Типа, гляньте на этого сопляка, да он же херовее моего сопляка, гляньте на этих двоих, шмотья на полтос, но предки из них херовее… херовее, чем из меня. Какой невоспитанный! Заткнулся бы уже, мелкий говноед с золотой ложкой в жопе. И… туда-сюда, время… Угадай, что дальше? Ну давай, попробуй, — стол скрипит ножками по керамограниту, Прескотт пытается пошатать вместе с ним человека напротив. — Ему покупают Тик-так? — предполагает Элли. Сонная. Точно дремала, пока не заставили перестать клевать носом, попытавшись вытянуть крышку стола из-под локтей. И чего она не в кровати?.. — Покупают, и все идут домой? — Хуй там, — горестно отвечает Нейт. — Они… он, потом она… говорят, что малой нарвался, что хер ему, а не воскресные мультики, хер ему, а не Маппет-шоу, что под вопросом и поездка в Диснейленд, что вот-вот пиздой накроется камера, которую выпрашивал две недели. Ни Тик-така, ни какой-либо жизни вообще. Такой у папочки взгляд на вещи. Всё или ничего. Прикуси язык и делай… д-д-делай… ч-ч-что говорят… или тяжёлое бремя бытия Прескоттом тебя раздавит, как телефонным справочником навозную муху. Что потом? Ну-у-у, Эллс, шевели мозгами! — П-потом… — Браунинг теряется в догадках. Ошибочность первого ответа ставит её в тупик. Это надолго. Адлер приходит на помощь: — Потом кое-кто прикусывает язык и делает что говорят. Со стаканом минералки со льдом мужчина присоединяется к душевным излияниям и прочим возлияниям в потёмках. Знает, что прав. — В точку, дядя, — бормочет Нейт, устраивая голову на сгибе локтя. — Прощай, оружие, все дела. В машину с кислой миной и радио-херолётом, который охота швырнуть за окно, но что? Правильно — хуй там. Спасибо, папочка, спасибо, мамочка. Вы такие клёвые. А вот Рождество такое себе. Прыщавая деваха у кассы вместо Санты, шестнадцатое января на календаре, Тик-так в витрине. Рэйф хочет спросить, сколько племяннику тогда было. Может, шесть? Примерно в этом возрасте он в последний раз был у сестры дома. Чуть не разбил лицо её муженьку и пообещал себе больше не соваться в сею чинно-благородную обитель. Был ли тогда у Нейта вертолёт? Поди вспомни. — Это не конец! Прескотт делает несколько глотков из бутылки, с размаха опускает её на стол, заставив Элли подпрыгнуть вместе со стулом. — Через годы… та же херня. У меня появляются деньги. Пара сотен на карманные расходы, бывает — штука, когда я… веду себя как хороший м-м-мальчик и режу руки не за обеденным столом… и так, чтобы ш-ш-ш-ш-шрамы не лезли… из рукава. У папочки другая стратегия. Он запрещал, запрещал, запрещал, а потом такой — опа, на тебе весь ёбаный мир, лови! Как будто… это до сих пор нужно… И… я прихожу в тот магазин и торчу у витрины. Оно… оно близко… и… знаю, что делать. Хочу купить столько Тик-така, чтобы хватило засыпать отцу в глотку, пока спит, и понаблюдать, как он загнётся в корчах. Стою с рожей олигофрена, пока новая девчонка на кассе… не п-п-предлагает мне шёпотом п-п-пробить резинки. Выкладка та же, п-п-прикинь? Адлер кивает, хотя в темноте его согласие вряд ли заметно. Собравшись с мыслями, племянник перестаёт заикаться. — Предки больше не ходят по магазинам вместе. Спустя пять лет без Тик-така они спрашивают, какого, блядь, хуя, сынок, у тебя поехала крыша? А у кого не поехала бы? У кого?.. Вопрос риторический, ответ не звучит. Бутылка почти пуста, стакан пуст полностью. Нейтан сопит в рукав, он где-то на пороге отключения, но никак не унимается. В нём всего слишком много, через край. Невысказанного, забитого за тридцать три стены из холодного бетона, заклеенного поверху сотней слоёв разноцветных обоев, завешанного семейными фотографиями, плакатами с обнажёнными связанными девицами, листовками анонимных групп помощи испытывающим проблемы с управлением гневом, желанием, радостью, горем… — Эй, Эллс. Когда он попросит у тебя Тик-так — купи, — Прескотт имеет ввиду малыша Бена. — Купи весь ебучий ящик, всё, что будет в магазине, пусть он нажрётся и выблюет океаны мятной тошноты, пусть добрый доктор сунет ему в горло шнур для прочистки труб и выдерет это дерьмо с мясом. Просто сделай это. Иначе ему пиздец. Кажется, поток сознания иссякает. Слабым ручейком течёт со стола вместе с виски из опрокинутой бутылки. Рэйф поднимается с места и благоразумно убирает стакан, прежде чем подойти и попытаться вернуть стоячее положение племяннику. У ножек стола обнаруживается целый склад стеклотары. Звоном на все лады отзывается, задетый ногой, падает и по плитке катится. — Всё. Давай, приятель. Отбой, пора в кроватку. К транспортировке Нейта до спальни приходится приобщить Элли. Помощи от неё немного, но лучше, чем ничего. Свалив благоухающее Macallan тело на покрывала, хозяин квартиры желает трущей глаза девушке доброй ночи и выпроваживает её к алюминиевому сыну. В домашнее не переодевается, только скидывает пиджак на спинку стула. Подтаскивает племянника на подушки. Теряет бдительность, слишком поздно обнаружив свою руку в тисках чужих. При попытке отнять горемыку и откатить на его сторону кровати, Прескотт скулит до того пронзительно и жалобно, что не всякая проржавевшая дверная петля с ним потягаться сумеет. А Рэйфу уже плевать. Он ложится рядом, не удосужившись накрыться, пару-тройку раз с силой дёргает плечом, устраиваясь поудобнее, и закрывает глаза. За день выебался до той степени, что уснуть готов и на крыше поезда, и на битом стекле, и в пасти акулы. Поутру, нависнув над Нейтаном сзади, Рэйф через плечо проносит и ставит перед парнем пластиковую коробочку. Её доставил услужливый Джек прямо к порогу по первому звонку. К тому моменту хватка парня ослабла, удалось его от себя отцепить. Он даже не проснулся, провалялся больше часа. — Это что, блядь, такое? — традиционным вопросом встречает подарок племянник. — Тик-так, — на очевидном при общении с ним нередко приходится настаивать. — Зачем? — уже без нахрапа интересуется Прескотт. Трясёт коробочку в руке у уха, прислушивается, как загипнотизированный. — Я мог бы и сам купить. — На здоровье, — отмахивается Адлер. Идёт к кофеварке. Через полчаса он должен быть на переговорах, и Честер повесится на собственном галстуке, если босс опоздает хоть на минуту.

***

Уверенный, что находится вне чьего-либо поля зрения, Нейтан складывает пальцы в рамку и смотрит сквозь неё, подбирая ракурс, на вечерний Чикаго. Город, который ближе многих к Раю, нравится ему. Он врёт, когда говорит об обратном. Наверное, его привлекают обтекаемые линии скользких небоскрёбов, небо вперемешку с туманом, ночные огни и звёзды, которые виднее тем чётче, чем ближе к северу. Человеческий муравейник абсолютно не заметен. Внизу мастер-модель современного мегаполиса, где машины с ноготок, а уличная разметка нанесена тонким острием чертёжного линера. Нечто живое и каменное, стеклянное и движущееся, глянцевое, словно схрон недоеденных леденцов великана. Откуда-то сверху вот-вот протянется рука, чтобы забрать остатки необычного с погрязшей в рутине земли. В один из вечеров Адлер не может сдержаться. Подходит к увлечённому племяннику сзади, через плечо заглядывая в импровизированный объектив. Он надеется увидеть хоть десятую часть того, что замечает фотограф, но нет, город — просто город. Крыши, почти не видные дороги, где-то урывками набережная, укрытая отступающим к воде туманом. Между ними не больше дюйма, но они дальше друг от друга, чем на два десятка лет и несколько несбывшихся смертей. Всё же недостаточно далеки для поцелуя.

***

Вместе с Джеком с совещания Рэйфа встречает Нейт. Сидит на заднем сидении во всё той же хуишнаистской робе, как будто там ему и место. Переругивается с водителем, делает последнюю затяжку и выбрасывает сигарету. В голове одни цифры, вычисления Честера, котировки и обновлённый рекламный бюджет, поэтому вопросы не звучат. Авто катит почти беззвучно. На пути необычно без пробок. — Сверни налево, — требует внезапно Прескотт. — Теперь направо. Да, туда. За угол. Останови. В глухом тупике автомобиль прекращает движение, шофёр оборачивается с немым вопросом. В этот момент в спинку водительского кресла ударяется кулак. — Выметайся. Твоя смена окончена. Джек не покидает салон сразу, предварительно смотрит на Рэйфа, ждёт подтверждения распоряжению. Мужчина кивает, а Нейт злится, что его воля не была определяющей, опять пинает многострадальное кресло. До скандала не доходит. Водитель вылезает из машины и бредёт в обратном направлении к центральной улице, чтобы поймать такси. Надо бы выдать ему премиальные. Адлер собирается спросить, каким образом племянник планирует добираться домой, но не успевает озвучить вопрос. Покинув насиженное место, Прескотт перекидывает колено через него, упирается ладонями в сидение по обе стороны головы. Не садится, держит свой вес, и это проявление заботы выглядит чертовски милым. — Давай, — кивает Рэйф, не отводя взгляд. Нейт медлит полминуты, а после распускает шёлковый галстук, повязкой из гладкой дорогой ткани закрывает глаза Рафаэля Адлера. Следом он снимает со своей бесформенной хламиды льняной пояс. Берёт запястья, заводит за шею, вынуждая к себе приблизиться, оборачивает вокруг них полоску грубого материала, стягивает туго, вяжет крепкий узел, не морской, конечно, но сгодится. Шепчет себе под нос: — Не бойся. Бояться ему нечего: к чести Нейтана, связывать он умеет. Адлер думает, что, не будь импровизированной верёвки, уже опрокинул бы его на сидение и взял своё, но выбора ему не оставили. И в этом есть что-то… будоражащее. Лён не особо эластичен, Нейт выпутывается из рукавов долго, совершая множество дразнящих движений, пока нехитрая мешковатая одежда не остаётся болтаться на бёдрах. Белья на нём нет, а Адлер думает, что фан-клуб восьмирукой слоноголовой Хуишны не так-то неправ в выборе гардероба; Рэйфу в своём тесно. — В левом кармане, — направляет связанный, и Прескотт мигом находит пакетик с резинкой. Шуршит обёрткой, тянется к ремню брюк. Справляется ловчее, чем можно ожидать от кого-то вроде него. В обществе любителей йоги, анаши и тантрического секса малыш Нейт кое-чему научился. Мамочке и папочке не следует об этом знать. Выдох скорее злой, а не возбуждённый, но племянник не замечает угрозу, нависшую над лидером культистов. А может ему просто плевать, где и когда того закопают. Расстегнув половину пуговиц на сорочке и задрав майку, Нейт подаётся вперёд, касаясь горячим членом кожи над пупком, задевая крупный шрам от монеты, оставляя влажный след. Дышит куда-то в шею, не касаясь губами. Он растягивает себя сам, облизав предварительно пальцы, да так тщательно, что слышно, как язык скользит по коже. Не хочется думать о том, кто учил его. В противном случае, когда они закончат, не здесь, но в спальне, Рэйф знает — не останется. Подоткнёт одеяло под бок сопящему посреди нового кошмара страдальцу и позвонит Джеку, спустится пешком из-под крыши небоскрёба и поедет к Ганди. Всех денег не хватит, чтобы потом отмыться. Размышления о Хуишне, отчётах, Нью-Йорке и чьей-то блестящей лысине вылетают из головы, лишь только Прескотт обхватывает возбуждённый член, приближает к всё ещё недостаточно разработанному кольцу мышц, протяжно мычит, проталкивая внутрь. Ему неудобно, голова упирается в обивку крыши автомобильного салона. Это длится вечность, тихую вечность обоюдного молчания до первого сильного толчка бёдрами в чужое тепло. Нейтан негромко болезненно вскрикивает, хватает Рэйфа за плечи, и тот понимает, насколько парень напуган. Его колотит. Перехватить инициативу — всё равно, что привязать к кровати и трахнуть малышку Элли, предварительно объявив ей глаза в глаза, что кроха-Бен никогда не вырастет и не пойдёт в колледж учиться на доктора. Остаётся лишь дать Прескотту вольную, позволив двигаться в своём темпе, сидеть и думать, что не стоило вспоминать про резинку, что без неё было бы хоть сколь-нибудь лучше, а риск подхватить что-то от блудного племянника — дело благородное. Это какая-то древняя китайская пытка возвращением во времена школьного неловкого первого секса в открытом кинотеатре, где никому не суждено кончить, пусть и очень хочется. Адлер шипит Прескотту на ухо, что тот за всё ответит, вероятно — не раз и не два. Нейт не отвечает — ему вечно всё сходит с рук, у него до той степени в печёнках это потворство судьбы, что он не прочь быть наказанным. Неуклюжая возня затягивается. У Рэйфа сдают нервы. Он требует распустить петлю на руках, спихивает с себя тяжело дышащего племянника, стягивает клятую резинку, десятком резких движений доводя себя до разрядки. Вытирает ладонь об синий лён, переводит дух, только после развязывает глаза, чтобы обнаружить, что Нейтан успел натянуть робу обратно и смотрит потеряно, не понимая, куда дальше. В его планах редко есть больше одного пункта. Адлер готов предложить свой ответ, с которым не будут спорить. — В отель. Рэйф откидывается на спинку, кивает на водительское место, полагаясь на GPS-навигатор, но внутренне смиряясь с тем, что в итоге они переругаются и душевно перепихнутся в похожем зассанном проулке, заблудившиеся, голодные и злые, перепихнутся как положено, до ободранных об кирпичи рук, искр в глазах и полной опустошённости, а после будут сидеть на постеленном поверх бордюрного камня пиджаке, медитативно пялиться в серость асфальта и жевать бургеры на прогоркшем масле из ближайшей забегаловки. Кажется, в этом и есть весь смысл. Как будто только это и правильно, даже если недолго.