Голод

Какое-то легкое несоответствие, словно пылинки в воздухе там, где быть их не должно; я прислушиваюсь к себе. Затаиваюсь, как охотник, слушая тишину; слушая, как по жилам бежит кровь, как поднимаются волоски на коже, как пальцы на руках... не дрожат, нет. И не станут. Тем не менее – дрожь есть. Неявная, где-то внутри меня, разливающаяся по всему телу. Дрожь, которой на самом деле не существует. Голод, вот что это такое. Пока еще совсем легкий. Мой взгляд скользит по заставленным товаром полкам. Я в магазине, мимо с тележками и корзинками проходят люди, останавливаются, выбирают или просто рассматривают товар, пытаются приструнить детей, разговаривают по телефону, и всем им нет до меня никакого дела. Вокруг – большой супермаркет, множество проходов и секций, пустое пространство дорожек, заполненное – стен; весь этот лабиринт – в подвальном помещении, а надо мной и вокруг – город, множество улиц, коммуникаций, магазинов, транспорта, толпы людей; еще выше и дальше – верхние этажи домов, состоящие из жилых квартир, будто из невидимых извне сот; квартиры в домах смотрят окнами на каждую улицу на глазах у прохожих; мы видим их, но никогда не помним о частном пространстве за ними и не думаем о нем. Я чувствую себя в этом магазине – произвольной точке пространства, вокруг которой кругами расходится мой мир, – как иголка в яйце, помещенном в шкатулку, лежащую в лабиринте, а за ним, может быть, море, возможно, все это на острове, но это уже настолько внешнее, что недосягаемо и потому совершенно не важно. Я одна. В умеренно заполненном людьми продуктовом супермаркете. Где-то здесь же по проходам ходит с тележкой мой муж. Выбирает еду. Невидяще обвожу глазами полки. Нужно посмотреть чай. Здесь всегда есть «Twinings». Фоново перед мысленным взором проявляет себя блекло-желтый бумажный пакетик и сразу исчезает из воображения и памяти. Странное ощущение на тыльной стороне ладоней, но боли нет. Машинально я приподнимаю руки перед собой, удерживая кисти на весу на уровне груди. Не опуская глаз. Перед глазами мысленно – розги, бархатные, тонкие, хлещущий удар, призрачный отзвук боли. Я отмечаю, что картинка не парализует, никаких проблем удерживать контроль над собой. Да, голод довольно легкий. Поворачиваюсь к полкам с чаем, в проходе крутится ребенок, девочка, бантики на белесых косичках, и, как всегда у детей, траектория ее движений стремительная и слепая; я делаю широкий шаг в сторону. Некоторые ловят в таких случаях, но я опасаюсь прикасаться к чужим детям и животным. Бесцеремонно вламываться в их личное пространство. Мелькает воспоминание: смазанные пятна осенних листьев за пределами парковой дорожки, все мое существо захвачено потоком, в котором неразличимо сливаются движение и эмоции, подъем, и где-то головокружительно высоко – верхушки деревьев... И вдруг – чужие руки на талии, незнакомый взрослый нависает сзади горой, внезапная статика гасит полет, темное нежеланное тепло рук на теле, два удара сердца – и какие-то слова, бессмысленные, незначимые, произнесенные сладко-фальшивым женским голосом. Взрослый обходит меня и удаляется, это женщина, я остаюсь посреди дорожки, не понимая, зачем случилось вторжение, такое бессмысленное, все уже закончилось... Воспоминание гаснет, оставляя по себе лишь тонкое царапающее послевкусие. Наверное, у маленьких детей личное пространство не сформировано толком, и ничего страшного не случилось бы от моих прикосновений, говорю я себе и сама себе не верю. И вспоминаю, что я на самом деле не знаю ничего наверняка, я не психолог, а у них вся информация прописана в каких-нибудь методичках, все это давно исследовано: указывающие возраст сухие ряды цифр на пожелтевших или, наоборот, слишком ярко-белых страницах. Нет, вероятно, проблемы все-таки в моей дистанции, а не в пространстве ребенка: ведь чужой ребенок – это живое существо, которое нельзя любить. Делаю несколько шагов и останавливаюсь перед полками с чаем, картонные коробочки, нужная желтая, проверить себя: в углу должен быть нарисован пакетик с хвостиком, чай для заваривания в чайнике мне не нужен... Чай в пакетиках дороже, россыпью было бы экономнее, к черту деньги, мне все равно. С желтой коробкой в руке осматриваю проходы: надо найти мужа и положить чай в корзину. Какого цвета его одежда? Вопрос ставит в тупик. Не могу вспомнить. Муж всегда бывал в красном. Вглядываюсь в покупателей: все фигуры-пятна издалека одного цвета и не похожи на того, кто мне нужен. Захлестывает паника. Спадает. Все-таки, кажется, сейчас он не в красном. Ладно. Вариант, при котором мы не встретимся, отпадает, в крайнем случае, муж найдет меня сам. Разворачиваюсь. Слева – конфеты. Какое-то темное, ноющее чувство поднимается во мне: дефективный модус вещей – притяжение сломанных возможностей. Значит ли это, что мне не нужны конфеты? Или?.. Все-таки нет. Стряхиваю с себя причастность к разукрашенным гламурным коробкам и хрустким полиэтиленовым сверткам: теперь передо мной непроницаемое пространство, помеченное как пустое. Стою в растерянности. Все же странный статус: пустое пространство, заполненное товаром. Оно ведь не такое же, как действительно пустое? Что если я присвою вещам или состояниям ложные метки? Действительно пустое пространство здесь, в магазине – сквозной, ничем не занятый проход. Стенд, заполненный ненужным товаром, в сознании не равен гладкой стене – оштукатуренной, залепленной фанерой или окрашенной краской. Тем не менее, ненужность ретуширует заполняющие его вещи полной непроницаемостью. Как пейзаж за стеклом движущегося поезда, залепленным потоками дождя. Как содержимое мусорных баков, частично прикрытое поэлетиленом. Как полотно рыжих пятен осеннего леса, за которым не разберешь, где здесь листва, а где – шляпка гриба. И пока я не сделаю шаг навстречу, не взломаю эту чуждость, всматриваясь в его содержимое, что это здесь, конфеты? – это пространство останется для меня стеной, закрытой неразборчивым рисунком, как случайные фрагменты настенной мозаики на станции метро. В сознании отсутствие полок с товаром накладывается на имеющиеся полки с товаром ненужным; мигает, то появляясь мысленно, заполняя пространство, то исчезая, как неисправная неоновая реклама, реальность смещается, страх вспыхивает, как внезапно включенный свет. Почему это вещи вдруг стали вести себя со мною как непрорисовывающиеся текстуры в компьютерной игре? Отворачиваюсь. Медленно иду между полок, сворачиваю, успокаиваясь: никаких больше конфет рядом. Справа – нечто блистающе-золотистое, с моим зрением из центра прохода не разобрать, что именно. Иду в блаженстве от неразличенности вещей вокруг. На всем окружающем – метки безобидности и, условно, ненужности. Стены игрушечного лабиринта. В запястьях – тянущая фантомная боль, мысленные крюки, сладострастно вспарывающие тело, вывороченная рана, кровь. Почему так привлекательно, я же кровь терпеть не могу? И, кстати, раны – тоже. Все эти фильмы Роб-Грийе приходилось буквально заставлять себя смотреть. Кровь сама по себе не возбуждает. Снимаем ее, что осталось? Рана: неровно распоротая кожа, вывороченная наружу мускульная ткань, органические веревки вен... Никакого возбуждения, слегка подташнивает. Что у меня осталось теперь? Только боль? Призрак боли в запястьях длится, как звук. Притягивает, растворяет в себе, замещает собою видимый и воображаемый мир. Я мысленно трясу головой. Распахиваю глаза, вокруг меня – коридоры возможностей, здесь зерновые, а за углом – паста, целая линейка «Barilla» на выбор, а дальше – копчености, мы же так и не взяли ничего на бутерброд, банка кабачковой икры не в счет; правда, дороговато, стоит ли? Белый свет равномерно заливает зал, не яркий и не тусклый, формальный до безжизненности; люди проходят, не обращая внимания ни на какие колбасы, кто-то застывает перед витриной с мясом, выбирает придирчиво, не торопясь... Люди – и само их наличие перед глазами, и их совершенно обыденное поведение – успокаивают, хотя, казалось бы, откуда взяться нервозности? Все эти видения имеют сексуальную подоплеку, но не сопровождаются сексуальным возбуждением и почти не влияют на самоконтроль. Почему-то мне спокойнее ощущать себя сейчас одной из многих в том пространстве, в котором я нахожусь, и я погружаюсь в эти ощущения глубже, начиная моделировать обыденное поведение, присущее моей текущей социальной роли, – целенаправленно иду выбирать хлеб. Странно, что вид ребенка не вызвал ненависти. Меня скручивало посреди тротуара прямо на улице: подскочить и начать пинать ногами хрупкое тело нежного человеческого червячка. Пережидала приступы, стараясь не встречаться глазами с в неведении избежавшей меня жертвой. Не пугать! Нелепых детенышей, путающихся в собственных конечностях, выгибающихся из неудобно высоко поддерживающих родительских рук... Никто не виноват, никто. Почти одолевающее тогда здравый смысл желание иметь от него ребенка... Перестань. Все давно закончилось. Вдруг охватывает слабость. Останавливаюсь, чуть не дойдя до выложенных в ряд одинаковых красиво изогнутых подковой булок. Тело становится тяжелым, парадоксально это воспринимается так, словно я под водой. Хочется лечь на пол прямо здесь и подтянуть согнутые в коленях ноги к груди. Стою на месте. Это, наверное, выпитое за обедом вино виновато. Надо переждать. Страх, что я далеко от дома и не доберусь до кровати, рождается и исчезает, смытый болью в висках. На эмоции не хватает внимания, я неподвижно торчу перед хлебной витриной, переживая головную боль, свыкаясь с ней, прислушиваясь к ее интенсивности. Ничего, ничего... Уже легче. Деревянно делаю шаг вперед, рассматривая гнутые булки, выглядят недурно, нам вполне, правда, муж что-то не интересуется белым хлебом, ладно, сама съем; снимаю один калач с полки, они сейчас как-то по-другому называются, ничего, не важно. Да, и, может быть, печенье, но вокруг слишком много выпечки и придется читать состав, не хватает сил; кекс... этот кекс подойдет. Боль отступает; я неторопливо, уверенно иду обратно, и тут муж находит меня, выворачивая тележку навстречу, улыбаясь, капюшон его кофточки, не ляпнуть бы только вслух, как они правильно называются, эти мужские кофты? – светло-серый с черными вставками, а никакой не красный, ну естественно! – и я с облегчением сваливаю ему в корзину буханку хлеба, пачку чая и кекс, тоже улыбаясь, слегка смущенно, потому что таскала все это в руках, а такое поведение не назовешь особенно рациональным. С любопытством разглядываю то, что лежит в корзине, зная, что все равно меня ждут сюрпризы, хорошо если на кассе, а не дома: неизвестно как очутившиеся на моем кухонном столе предметы тревожат. Мы вместе идем по проходу, и меня наполняет чувство облегчения – муж проследит, чтобы со мной не случилось ничего необычного и как-нибудь довезет домой, только нужно потерпеть. Догоняет и накрывает мысль: а что мы будем есть? Муж что-то выбрал, мы везем это на кассу – но мы могли так и не взять ничего, что годится как основа обеда. Я снова склоняюсь над корзинкой: соусы, какие-то сухие приправы, бесплатный буклет об особенностях мексиканской кухни – превосходно; если повезет, эта вещица будет развлекать нас целых три минуты. Бутылка растительного масла, присматриваюсь: оливкового. Хлеб, чай, кекс. Рыбные консервы – бутерброды обеспечены. Рекомендованный врачом йогурт. Упаковка вкусной дорогой пастилы из сушеных фруктов без подсластителей. О, это как раз то, что едят вместо обеда! Выпрямляюсь, пережидаю неприятное сдавливание и шум в голове: скорее всего, это от перепадов давления. Говорю осторожно, бездумно и привычно отслеживая, чтобы в голосе не было ни намека на агрессию. Лучше удивление или недоумение. – Мы же ничего не взяли из того, что можно приготовить! – Что бы сделать на обед? Может, что-нибудь купим? – Я могу сделать карри! – восклицает муж, радостный от ощущения победы, он – против обстоятельств, и довольно кладет в корзину две баночки томатной пасты. Ноет в переносице. Я закрываю глаза, режущая боль пронизывает под веками, отдается куда-то к вискам и пропадает. Терпимо. Только нужно следить за интонациями и формулировками в разговоре. – А с чем карри? Можно взять курицу, если хочешь. – О, я могу приготовить с лапшой, – муж вопросительно поворачивает голову, вся его поза выражает внимание, и я чувствую, что его реакции точно такие же постановочные, как и мои собственные, что ничуть их не портит. – Конечно, – киваю. – Давай возьмем. – Муж с энтузиазмом – выбор сделан и можно не беспокоиться – разворачивает нас в сторону секции с птицей. – Может быть, нам какой-нибудь взять колбасы на бутерброд? Болит голова. Очень хорошо, что больше не хочется улечься на пол, но думать сейчас сложно. Я делаю над собой усилие, чтобы реагировать ровно. – Да, мы можем посмотреть, если хочешь. Муж выбирает курицу и лапшу. Лапшу показывает мне: нечто длинное, плоское, свернутое в круг, с надписью «Рисовая». Понятия не имею, вкусно это или нет, в сыром виде точно несъедобно, но муж, наверное, справится и даже, вероятно, знает, что именно держит в руках. Киваю. Мы подходим к соседнему стенду – с копченостями, стоим, я просто жду, не всматриваясь, используя паузу как возможность передохнуть; муж берет с полки и протягивает мне полпалки запаянной в полиэтилен колбасы. – Как ты думаешь? Тупо верчу предмет перед глазами. Цвет, в пределах нормы, но все же странный, слишком красный, что ли, настораживает. Название незнакомое, ни о чем не говорит. Вкрапления жира мелкие, вроде не желтоватые, ничего так... Надо собраться и начать думать. Мысленно сдираю упаковку. Пристально смотрю на высвобожденный край, проникаю в запах и вкус, отшатываюсь... – Слишком жирная, да? Ничего не чувствуя, тупо пялюсь на колбасу. Усилием воли вызываю в памяти промелькнувшие ощущения... – Не знаю. Мне не нравится, давай не будем брать. Хотя именно так и есть – да, жирновата. – А что бы ты хотела? Бессильно перевожу взгляд, и упаковки сливаются в сплошное разноцветное пятно. Через голову насквозь словно протянута холодная светлая линия, одновременно слегка гудящая от напряжения и пустая, и совсем не получается думать. – Извини, пожалуйста, я не могу сейчас выбрать. Голова болит, – слабо, извиняюще улыбаюсь. – Тогда мы не будем! Пойдем? Или здесь еще что-нибудь? – Нет... Ничего. Мы проходим мимо соков, по умолчанию чересчур сладких, а также подозрительных и дорогих, оставляем в стороне секцию алкогольных напитков, и я морщусь: иногда я пью вино, но оно как содержащее алкоголь неудобно ядовитое, да и, как правило, кислое и неприятно крепкое. Проносится мысль, что собственные эндорфины гораздо вкуснее. Перед мысленным взором – черное витое тело плети, со свистом рассекая воздух, соприкасается с кожей, и по спине бегут мурашки, спускаясь вниз, на ягодицы, потому что боли, конечно же, нет; боль, рождающаяся будто бы независимо, окутывающая сознание, как аура, туман в предрассветной мгле, самопроизвольная эманация ощущений, остается за кадром, и я, по-прежнему мысленно, шиплю сквозь зубы. Да, все-таки голод – проблема, с которой нужно что-то делать. Пока я окидываю взглядом ленту для выкладки продуктов, муж быстро начинает расставлять банки, бутылки и пакеты, и, опомнившись, я присоединяюсь. На кассах всюду очереди, муж споро пакует продукты, и я испытываю благодарность – сама я не знала бы, за что хвататься, пытаясь разом удержать раскрытую сумку, кошелек, карту, деньги, с ужасом глядя на выросшую передо мной гору разнокалиберных предметов, в то время как кассир уже складывает рядом чужое. У мужа получается куда как более ловко, и я позволяю себе просто постоять рядом, расслабленно рассматривая покупателей. Мальчик лет пяти мается от вынужденной неподвижности, машинально подается вперед вдоль огораживающих пространство двух касс поручней, и женщина стремительно и бесцеремонно хватает его за руку, вероятно, причиняя физическую боль, грубо подтаскивает к себе. Мой взгляд прикипает к ребенку, я жду его реакции: старшая родственница обращается с ним так, будто он неживой. Ребенок быстро приходит в себя и чуть выжидает, давая женщине распрямиться и отвернуться, а затем не особенно быстро, но очень целеустремленно ввинчивается в проход достаточно далеко, чтобы схватить его стало неудобно, и в его движениях вдруг проявляется одновременно какая-то разболтанность и пренебрежение. Как ни странно, именно теперь мальчика оставляют в покое, и я с любопытством рассматриваю его спутницу: невысокую, худосочную, с резкими движениями молодую женщину в джинсах, с чересчур, на мой вкус, самоуверенным видом стоящую напротив кассы. Ребенок, странно наклоняя голову, извивается, вероятно, просто чтобы выплеснуть лишнюю энергию; кроме меня, на него никто не смотрит. Чуть повернув голову, я жадно, со злорадным любопытством наблюдаю за женщиной перед кассой, отмечая кажущуюся непринужденной осанку – но с напряженно выпрямленной спиной, ожидаемо перегибистую фигуру, кричаще железобетонную уверенность в себе, явно покоящуюся на чем-то внешнем – роль? нет, социальной роли было бы недостаточно, это, конечно, статус – и мой муж пытается обратить на себя мое внимание, неловко трогая меня за руку. Мы выходим в зияющую дыру распахнутых стеклянных дверей. Давно стемнело, но площадь залита светом фонарей и расцвечена яркими вывесками магазинов и неоновой рекламой. Одинокие снежинки носятся в воздухе. Закидывая голову, я вдыхаю приятно холодный воздух и понимаю вдруг, что голова больше не болит. Вечер выглядит, как ночь, но множество прохожих внушает чувство безопасности. Где-то в груди шевелится радость. Я поудобнее перехватываю тяжелый пакет с продуктами и иду вместе с мужем к остановке маршрутки.