Пифагор: Ах, как отрадно родное небо видеть вновь. В Египте сухое, жалящее, злое солнце, а небо словно ковшик с васильками, колодец синецветный, опрокинутый корнями вверх, бездонный; небеса как будто валятся на вас оттуда. А здесь роса, и утренняя дымка, и облачко одно на горизонте. Пожалуй, отдохну. Спешить куда мне... Узко религиоведческая проблематика. Написано ритмизованной прозой.

У мальчика были: синяя машина с красными колесами, мотоцикл на резиновых шинах, паровоз и кленовый лист. Мотоцикл был самым быстрым, зато машина могла перевозить грузы, паровоз пускал дым, а кленовый лист изображал паром. Однако случилось так, что когда путешествие было в самом разгаре, к скамейке подошла усталая старушка, надеющаяся дать отдых своим ногам...

Что-то было не так. Я с трудом разлепил веки. Перед глазами – сиреневый замшевый ботинок на пуговке. И, конечно, много чего еще: дощатый пол, крашеный дрянной липкой рыжей краской, лавки вдоль стен, грязная ножка стола, и, разумеется, заканчивающийся чуть выше ботинка подол белого летнего платья в цветочек. Следовало поднять голову и посмотреть наместнице в лицо, но не хотелось двигаться. И я не отказался бы от рюмки водки. Или хоть пива...

Народ-то здесь точно толкался все больше простой, из самых бедных, приличная прислуга хотя бы, та, вероятно, старалась обходить это место стороной. А больше – нищие, по близости приюта – малолетние сироты обоего пола, старьевщики, лудильщики, воры, торговцы сбитнем и пирогами, и совсем рядом – забитый крестьянскими возами Московский тракт...

Какое-то легкое несоответствие, словно пылинки в воздухе там, где быть их не должно; я прислушиваюсь к себе. Затаиваюсь, как охотник, слушая тишину; слушая, как по жилам бежит кровь, как поднимаются волоски на коже, как пальцы на руках... не дрожат, нет. И не станут. Тем не менее – дрожь есть. Неявная, где-то внутри меня, разливающаяся по всему телу. Дрожь, которой на самом деле не существует.