Опера Гарнье
9 июля 2019 г., 00:23
Пьер вышел из такси возле помпезного здания, которое числилось третьей главной достопримечательностью Парижа после Эйфелевой башни и Нотр-Дама. Поросшее статуями и барельефами, будто диким мхом, оно притягивало туристов как магнит, и даже те, кто не мог позволить себе билет в оперу, постоянно толпились внутри и снаружи, разевая рты и щелкая фотоаппаратами.
Каменный бастион искусства скалился на прохожих частоколом колонн, будто острыми клыками в два ряда – покрупнее и помельче – с широкими щелями огромных прямоугольных окон второго этажа. Под окнами – их было восемь – ширились в вечном зёве симметричные арки, облегчая нижний, нагруженный статуями, уровень. Статуи были повсюду, и Пьер никогда не обращал внимания на этих трубящих ангелов, муз, пегасов и грифонов. Лишь одна скульптурная композиция привлекала его внимание – обнаженный юноша с бубном, вокруг которого вились веселые, опять же голые, девушки, держащиеся за руки и танцующие в полуприседе, не поднимаясь выше его точёного плоского живота. Пьер, будучи еще ребенком, с любопытством смотрел не на красивые ягодицы девушек, а на их счастливые и хитрые лица, с немного окосевшими, будто пьяными, глазами. Только одна, четвертая, немного грустила и смотрела в сторону, держа чью-то руку, продолжение которой терялось в камне. Всё это называлось «Танец» и было репликой с настоящей скульптуры, которую давно перенесли в музей Орсе. Когда-то её даже облили чернилами какие-то парижские снобы прошлых веков, не выдержав развратности происходящего.
Пьер был уверен, что последней каплей был пузатый мальчик с комплекцией типичного ренессансного ангелка, только без крыльев, который лежал у ног юноши и держал в руке продолговатый предмет, назначение которого было неясным. И, вроде как, это была кукла, но форма и размер того, что он держал в пухлом кулачке, не просто напоминали, а были будто нарочно скопированы с мужского полового члена. Впервые заметив эту деталь, Пьер захохотал вголос – всё это можно было интерпретировать так: на празднике гетеросексуализма, в котором дамы пляшут под дудку (ну, или бубен) самодовольных красавчиков, где-то в тени маленькие мальчики дрочат взрослым мужчинам, которые не так хороши, как этот нарциссично ликующий парень в центре.
Пьер обожал этот шедевр и называл Жана-Батиста Карпо своим любимым скульптором, хотя совершенно не интересовался этим видом искусства.
Напротив «Танца», с другого угла, тоже была скульптурная композиция, уже от другого автора. «Драма» была изображением какого-то мертвого парня, крылатой бабы, стоящей над ним, и двух свидетелей – мужчины и женщины с каменными во всех отношениях лицами. По мнению Пьера, композиция должна была называться иначе – «Скука».
Юноша взошел на лестницу Пале Гарнье — величественного театра оперы и балета, возведенного в восемнадцатом веке никому не известным прежде Шарлем Гарнье по заказу Наполеона III. Юноша предпочитал заходить через главный вход. Даже просто войти в этот дворец стоило девять евро, но Пьера знали здесь все, и он, смело минуя толпу людей у касс, беспрепятственно проходил в холл.
Каждый раз, когда он видел разноцветный мрамор, лепнину и позолоту в хаотичном нагромождении самых пафосных архитектурных приемов, юноша представлял себе тридцатипятилетнего Шарля, который, узнав, что на него пал выбор императора, судорожно взялся творить монумент величия, не оставляя ни одного живого места, не занятого «чем-то красивым».
Зрители допускались только на три этажа из семнадцати. То, что ускользало от их длинных носов – вот что было настоящим Пале Гарнье. Сцена занимала лишь пятую часть от общего пространства, тогда как протяженность залов и коридоров (вместе с гранд-фойе) составляла девятнадцать километров – не удивительно, что роман «Призрак Оперы» до сих пор подхлестывал посетителей, ведь нет ничего более загадочного, чем внутренности громадного театра, куда вход простым смертным был строго воспрещен. Лет в десять Пьер тоже зачитывался произведением и тоже верил, что театр, будучи тринадцатым по счету, в котором какого-то беднягу пришибло крепежом люстры на тринадцатом месте, да еще и стоящий на подземном озере, действительно хранил в себе что-то мистическое.
Однако реальность разочаровывала. Да, в подземных коридорах было действительно легко заблудиться, но они вели в самые обычные гримерные и репетиционные комнаты, складские помещения и кабинеты администрации. Не нужно было знать правильный маршрут, чтобы «внутренности змеи» (так он называл эти безоконные тоннели) вывели тебя в оркестровую яму — достаточно было никогда не подниматься наверх и не спускаться вниз.
В оркестре насчитывалось сто семьдесят музыкантов, и кто-то из них был уже очень стар, так и не выйдя на пенсию из-за неугасающей любви к музыке, а кто-то играл здесь, как и сам Пьер, только-только выпустившись из Парижской национальной консерватории.
Музыкантов было больше, чем танцовщиков – балет состоял из ста пятидесяти человек, однако коллективы были несравнимы. Музыканты были пузаты, разномастны, низкорослы, долговязы и говорливы, а сотрудники балета, все как на подбор — стройные, молоденькие и молчаливые. Пьеру нравилось пересекаться с «жабками» – так он называл их про себя за постоянные плие коленками врозь, — балерины засматривались на него, темноволосого и совсем новенького, не успевшего обрасти никакой репутаций, которую Пьер твердо решил себе не портить.
Балеруны здесь были слишком заняты, даже несколько зомбированы своей профессией — каждый хотел стать новым Барышниковым или Нуриевым. Их сильные и гибкие ноги с резко выделяющимися мышцами были обтянуты белыми трико и напоминали оживший мрамор скульптур, но юноши мало отличались от девушек – они тоже мелко семенили на носочках и крутили фуэте даже в коридорах, неустанно разминались и чуть ли не плакали после очередного матерного пассажа балетмейстера в разгар многочасовой репетиции.
В общем, Пьер не знал людей несчастнее, чем танцовщики балета. По сравнению с ними оркестр был сборищем фриков. В оркестровой яме всегда стояли шум и балаган. Сцена и яма были живой иллюстраций ада и рая. Или, если угодно, иллюстрацией аполлонического и дионисийского начал у Ницше. Наверху, на сцене, порхали послушные грациозные ангелы, выкладываясь на двести процентов каждый божий день, а внизу, в яме, люди спорили о том, кто кого перекрывает, кто когда сфальшивил, кричали и матерились, сбивались и просили перерыв каждые двадцать минут. Пьер не знал людей несноснее, чем музыканты престижнейшего в стране оркестра.
Конечно в присутствии дирижёра они стихали и вели себя достойно, но тот появлялся только на финальных стадиях репетиций, а в остальную часть времени оркестром руководил концертмейстер — первая скрипка, сорокапятилетний отец Пьера, Анри Вале.
Первых скрипок, по понятным причинам, недолюбливали все вторые и третьи скрипачи, в силу того, что первым скрипкам доставались самые изящные, зачастую сольные партии, но когда коллектив покинул предыдущий концертмейстер – дряхленький флейтист, которого все уважали за способность никогда не повышать голос, Анри возненавидели все.
Пьер, можно сказать, вырос в здешних коридорах, но он был совсем крошкой, когда отец, сидя ещё на заднем ряду струнного полукруга, приводил его в общую гримерную. В возрасте двенадцати лет Пьеру разонравилось сюда приходить – он увлёкся современной музыкой и ушел в загул со сверстниками. Теперь же он вернулся в Опера Гарнье, будучи и сам начинающим двадцатитрёхлетним музыкантом. Высоким и совершенно непохожим на коротенького лысого отца, которому наконец, после двадцати лет верной службы, дали отдельный кабинет.
— Привет, — юноша зашел к отцу и вальяжно скинул тромбон в жестком кожаном чехле, пристроив инструмент у стены.
— Пьер, слава Богу, — Анри листал ноты на пюпитре в центре комнаты, не отнимая скрипку от подбородка. Он бросил на сына обеспокоенный взгляд.
— Подойди сюда.
Пьер подошел ближе и сразу узнал то, что изучал его отец.
— Я смотрю, месье Гартнэм закончил, — юноша сдержанно улыбнулся, ничем не выдавая своей радости.
Анри тяжело вздохнул.
— Да, и это какое-то... месиво. Совсем не то, что в первом акте.
Пьер улыбнулся.
Митчелл Гартнэм, известный в Англии молодой композитор, отличался тем, что кардинально менял не просто мотивы — этим грешили все, — но и сам звук, резко отключая целый вид инструментов или даже отдавая всё исполнение только узкой группке музыкантов, будто в его распоряжении не оркестр, а камерный коллективчик филармонии.
— Он просто любит контрасты, — Пьер перелистнул несколько страниц и попал в точку — большая половина оркестра подключилась только через двадцать минут солирования скрипок и альтов.
— Вот, видишь?
— А что им делать-то эти двадцать минут? — концертмейстер снова вздохнул. — Ох, это никому не понравится...
Пьер фыркнул, сложив руки на груди.
— Подумаешь. Мишель со своей тубой часами стоит ради одного «ту-у-у-у» и ничего, — он, как обычно, был строг со своим отцом, — ты не воспитатель в детском саду, папа. Здесь все отлично понимают, где они сидят.
— А балет? — концертмейстер словно не слышал сына. — Если будем играть в полсилы, весь зал услышит этих слонов!
Музыканты называли балет «слонами», потому что в зале с потрясающей акустикой прыжки десятков пар ног звучали воистину устрашающе.
— Значит, скажем Иветт, чтобы не выпускала массовку, — юноша пожал плечами, — это её проблемы, а не твои.
— У неё уже есть вся хореография, — Анри прикрыл глаза рукой, — она будет в ярости.
— Она постоянно в ярости, — Пьер пожал плечами и стал доставать свой инструмент. Он предпочитал располагаться не в общей комнате, а в кабинете отца, где не нужно было слушать ругань из набитых печеньем ртов. Уважаемые коллеги вызывали в нем чистое презрение.
Пьер никогда не планировал здесь работать. Еще в шестнадцать он очаровался джазом и быстро освоил саксофон, всего за пару месяцев до поступления в консерваторию. Отец, уже смирившийся с тем, что Пьер не пойдет по его стопам, был счастлив лишь тем, что сын заинтересовался музыкой, пусть и не классической.
Когда Пьер узнал от отца, что в Опера Гарнье будут исполнять Митчелла Гартнэма, он не был особенно удивлён. Гартнэм прославился саундтреками к голливудским фильмам, и в снобистском Париже сначала совсем не обратили внимания на его переезд во Францию. Однако несколько лет спустя, это имя уже носилось по коридорам консерватории, и Митчелл Гартнэм внезапно возглавил чарт любимых композиторов у каждого второго студента.
Месье Гартнэм редко появлялся на публике, работал, не выезжая из Парижа, и, после выпуска альбома из пяти концертов в исполнении лондонского оркестра, руководители всех оперных театров Парижа разом рухнули на колени и взмолились о том, чтобы следующее его произведение впервые зазвучало именно в столице Франции.
Наряду с Оперой Гарнье, бывшим Гранд-Опера, в состав «французской национальной оперы» входила и Опера Бастиль, которая позиционировалась как более современная и отличалась прогрессивным и экспериментальным театром. С ее открытием Гранд-Опера переименовалась в «Дворец Гарнье» и вместо солирующей партии стала петь дуэтом с молодой и вычурной девочкой, которая вступила в игру только в конце двадцатого века – смех один, а не дата. Само собой, выбор месье Гартнема остановился на здании Гарнье. Это было весьма остроумной насмешкой, ведь все ожидали, что вскоре на цилиндрическом стеклянном фасаде Опера Бастиль появятся вывески с именем молодого (по историческим меркам) и неординарного композитора. А нахальный англичанин побрезговал этим детищем модерна. Митчелл Гартнэм решил ступить на святую землю исторического памятника, заявив: «даром мне не нужен ваш стеклянный театрик в угоду моды, подавайте мне Гранд-Опера».
— Ты видел это? — дверь распахнулась и на пороге кабинета Анри показалась статная седовласая женщина с горящими от злости глазами. — Двадцать минут! Как я заставлю двоих солистов танцевать под ЭТО?
Балетмейстер уперла изящные руки в бока и сверлила взглядом концертмейстера, будто все происходящее целиком и полностью его вина.
— Я видел, Иветт, — Анри буквально умолял ее глазами, — но что я могу поделать с этим, скажи?
Балетмейстер была в ярости.
— Мой балет – не какой-нибудь контемп! Это испортит всё! Дуэты должны приходиться на самый пик!
— Так пусть не прыгают, — спокойно вклинился Пьер, протирая горло тромбона.
— Да? — женщина тут же переключилась на него, уперев украшенные массивными браслетами руки в худосочные бока. — А что они должны делать, по-вашему, молодой человек?
— Крутиться на месте, — Пьер пожал плечами. — Крутиться и семенить...
На какую-то долю секунды женщина, которую боялись в театре поголовно все, кроме директора и дирижера, оторопела от такой наглости.
— Пьер, верно? — она подняла брови и часто заморгала, будто от едкого запаха свеженарезанного лука.
— Да, мадам, — учтиво кивнул юноша.
— Не хотите ли поставить второй акт сами, Пьер? — спросила его Иветт с типичной высокомерной насмешкой, которая была так свойственна парижской творческой элите. Пьер решил, что конфликт пора сгладить, пока он не перерос в скандал.
— Я бы и рад, мадам, но ваши лебеди даже не удостоят меня взглядом.
Эта реплика польстила Иветт, которая, как все знали, относилась к танцовщикам, как к своим родным детям, несмотря на то что обращалась с ними, как с животными, подлежащими строгой дрессуре.
— Почему он не выбрал Бастиль, я ума не приложу, — хореограф снова посмотрела на Анри и покачала головой, — это какой-то абсурд.
В этот момент к двери подбежал запыхавшийся альтист.
— Он здесь, он пришел, — в глазах округлого невысокого мужчинки читались и восторг, и волнение.
— Кто пришел? — замерев, спросил Анри.
Альтист чуть ли не подпрыгнул.
— Гартнэм! Он в зале!
— Что, уже? — встревожилась Иветт.
У невозмутимого Пьера чуть дрогнули пальцы. Он заволновался. С момента их первой встречи в холле консерватории и полуторачасовой беседы в «Стокгольме» прошел лишь месяц. «Увидимся на репетициях», — сказал ему композитор, когда они пожали руки.
Месье Гартнэм был светловолосым и улыбчивым мужчиной, даже красавцем, что не могло не радовать всех студенток консерватории. Он был не просто композитором – он был мужчиной мечты, и только тот факт, что он счастливо женат, мешал девушкам грезить о замужестве. Впрочем, Пьер не сомневался, что они грезили всё равно.
По всем законам жанра, Митчелл Гартнэм должен был оказаться невероятно самовлюбленным персонажем, но это было совершенно не так. Во время их встречи Пьер от волнения много говорил, рассказывая о своей любви к джазу, перечисляя любимых композиторов, а месье Гартнем кивал и поддерживал разговор, не давая юноше почувствовать себя навязчивым или скучным.
«Я понимаю, почему джаз, — с улыбкой кивал композитор, — я и сам увлекался им в молодости. Даже играл на клавишных в одном коллективе. Мне было шестнадцать. Видишь того парня у окна? Его зовут Кэмерон, он был на ударных».
— Пьер, пойдем, — обеспокоенный голос отца выдернул Пьера из воспоминаний.
— Идемте, идемте, — оживилась Иветт, настраиваясь на ожесточенный бой, явно притворный. — Я ему всё скажу, он у меня эту дрянь всю заново перепишет! Двое на сцене, ага, размечтался!
Пьер подхватил свой тромбон и все четверо вышли из кабинета, который был первым от оркестровой ямы. Пройдя несколько метров, они вышли на свет.
