Соло для Тромбониста

      Никто из музыкантов еще не занял своих мест, они стояли группками и тихо переговаривались. Обычно они переговаривались громко, но сейчас в зрительском зале, который им не было видно из углубления ямы, стоял новый композитор в компании дирижера, и никто не повышал голос. Но все поголовно ругали начало второго акта.       — Месье Вале, — с нижней левой королевской ложи раздался голос дирижера. Все моментально смолкли и посмотрели наверх.       Возле дирижера в дорогом пальто с меховым воротником (днем в зале не включали отопления), стоял Митчелл Гартнэм. Он улыбался и с любопытством оглядывал оркестр. Рядом с композитором, держа его под руку, стояла такая же светловолосая и изящная женщина – очевидно, мадам Гартнэм.       — Господа, первый акт, — дирижер присел рядом с опустившимися в кресла гостями, явно не намереваясь сегодня работать.       — Что ж, рассаживаемся, — бодро обратился к коллегам Анри, но все и так уже занимали свои места.       Сердитая Иветт, не получив шанса устроить скандал, развернулась и ушла в тоннель коридора.       Тромбоны не вступали вплоть до сороковой минуты из пятидесяти, поэтому сначала Пьер просто смотрел в свой пюпитр и думал только о том, как Митчелл Гартнэм будет разбираться с враждебно настроенным коллективом музыкантов и доведенной до белого каления балетмейстером. Знает ли счастливая мадам Гартнэм, что её супруга тут поносят самыми скверными словами? И пусть все без исключения понимали, что композитор его уровня не заслуживает называться «голливудской мартышкой», но зависть к яркому таланту (с финансовым успехом!) всегда была и будет цвести в Гранд-Опера, сверкая ярче позолоты на потолке.       Пьер поднял взгляд на королевскую ложу, которая нависала прямо над ямой. Сидящим там зрителям было видно абсолютно всех участников оркестра. Неожиданно Пьер встретился взглядом с композитором, который после этого повернулся и что-то сказал своей жене на ухо. Мадам Гартнэм тоже посмотрела на Пьера и заулыбалась.       Опустив глаза, Пьер открыл ноты и с досадой осознал, что перестал следить и не знает, какая ему нужна страница. Через несколько минут он заволновался еще больше и, словно стыдливый двоечник, бросил взгляд на пюпитр соседнего тромбониста. Благо, коллега аккуратно переворачивал листы по мере отыгрывания их оркестром. Заметив номер страницы, Пьер открыл её у себя и сосредоточился, больше не рискуя отвлекаться.       Сын Анри Вале, получивший это место, как выражались о нем коллеги, «по беспринципному блату», постоянно находился под прицелом сотни пар глаз. Он не мог допустить ошибки. Но хуже всего было налажать сейчас, в присутствии еще одной пары глаз, что наблюдала из королевской ложи. В душе Пьера вновь завибрировала крепко натянутая струна ожидания. Пьер, кажется, был ничем не лучше этих пианисточек и скрипачек, что гуглили «Митчелл Гартнэм личная жизнь».       Он вдруг обнаружил, что снова потерялся. Поняв, что осталось меньше десяти минут до тромбонов, он закрыл глаза и стал слушать, доверившись памяти и чутью. Юноша поднес инструмент к губам и замер.       Вот пошла на спад волна чирикающих скрипок. Вот вступили ироничные гнусавые кларнеты и сомневающиеся, чувственные альты. Контрабасы застонали китами, умирая где-то в недрах океана… Да, Пьер знал этот момент. Сейчас побежит рояль. Будто маленькая девочка, семенящая ножками в розовых туфельках. Светловолосая, хорошенькая девочка. Она бежит, не видя дороги, испуганно убегает куда-то вдаль, и её маленькая фигурка скрывается в сумерках, в низком шелесте мелко подрагивающих смычков.       «Уже близко».       Вот, как всегда безошибочно и плавно, вступил тубист Мишель. Он стал медленно наращивать громкость, будто слон, не замечая тявканья виолончелей. Под напором из его необъятных легких звук рос и рос, пока наконец низкое «ту-у-у-у» не накрыло весь оркестр и не прокатилось по огромному залу, вздымая, казалось, даже ворсинки на красном бархате двух тысяч сидений.       Пьер сжал губами мундштук тромбона и взял дыхание. Он единственный вступил точно в нужный момент — остальные четыре тромбониста, как это часто бывает в отсутствии дирижера, опоздали на полсекунды.       Митчелл Гартнэм улыбнулся в темноте.       Оркестр закончил играть первый акт. В зале повисла тишина. Через несколько секунд её разбили тихие, будто извиняющиеся, хлопки дирижера. Почти сразу их звонко поддержали тонкие ладони мадам Гартнэм, и наконец, приглушенные перчатками, раздались медленные аплодисменты автора.       Митчелл Гартнэм встал со своего кресла.       Все трое вышли из ложи.       Тут же из темноты коридора в яме появилась Иветт и подошла к Анри.       — Ну что, они спустятся? — балетмейстер требовательно вскинула брови.       — Спустятся, — ответил Анри со вздохом.       Оркестр прекрасно понимал, что они отыграли из рук вон плохо. Музыканты стали переговариваться вполголоса, как люди на поминках, стараясь, чтоб их бренная болтовня не нарушила трагичность момента.       Иветт застыла, будто статуя, и почему-то буравила глазами Пьера. Видимо, именно молодому тромбонисту она собиралась доказывать свою безоговорочную правоту.       Спустя несколько минут в тоннеле показалась фигура дирижера, позади которого шествовал со своей супругой композитор.       — Хочу вам представить, — начал руководитель оркестра, окидывая взглядом вмиг ощетинившийся и приготовившийся к скандалу коллектив, — Митчелл Гартнэм, наш уважаемый композитор.       Лицо дирижёра сковала натянутая улыбка. Сейчас этот самодур англичанин начнет возмущаться их невыразительным стаккато, вялым аллегро, опоздавшими тромбонами, и все будут знать, что он прав, но ни за что не возьмут на себя вину.       Пьер посмотрел на отца — тот был бледен, будто перед смертной казнью, но держался прямо и даже поставил скрипку вертикально на одно колено, красиво, как на публичных концертах.       Митчелл Гартнэм в своем длинном пальто и с распущенными вьющимися волосами, достаточно длинными, чтобы лежать кончиками на меховой оторочке воротника, да еще и в белых перчатках, смотрелся чрезвычайно пафосно и, вместе с тем, завораживающе хорошо.       — А я, в свою очередь, хочу представить свою жену, — голос композитора зазвучал ровно в ноту с голосом дирижера, будто он подхватил неоконченную партию, — мою дорогую Мэрил, которая уговорила меня нарушить ваше право не показывать дураку полработы.       Митчелл улыбнулся игриво и виновато.       Оркестр был вмиг обезоружен. Дураку? Он назвал себя дураком?       — Спасибо за вашу работу, — мадам Гартнэм тепло смотрела на оркестр как на собственных детей, — для нас большая честь влиться в дружную семью Опера Гарнье.       Безусловно, это была победа четы Гартнэмов. Музыканты пооткрывали рты от таких чарующих слов, такого бережного подхода.       Композитор подошел к Анри, снимая перчатку с правой руки. Концертмейстер подскочил со стула.       — Большая честь, — расцвел тот, активно тряся кисть композитора.       — Взаимно, — улыбнулся месье Гартнэм и вдруг протянул руку следующему скрипачу.       Половина оркестра тут же встала со своих мест. Ладно концентмейстеру, но жать руки простым оркестрантам? Это беспрецедентно.       Пьер в который раз удивился неповторимой харизме месье Гартнэма.       Музыканты заулыбались и хором стали благодарить ранее ненавистного англичанина за прекрасный материал. Побросав на стульях инструменты, они подходили группами, а потом уступали место другим.       Пьер терпеливо сидел на месте и приблизился почти в самом конце. А вдруг Гартнэм его забыл? Вдруг их разговор в кафе не имеет никакого веса? Когда до юноши дошла очередь, композитор пожал его руку так же, как и другим. Но в глубине голубых глаз что-то мелькнуло. Пьер не понял, что. Возможно, это просто игра его фантазии.       Митчелл Гартнэм развернулся и тут же наткнулся взглядом на фигуру балетмейстера.       — Месье Гартнэм, — холодно начала женщина, чуть занервничав от неожиданной сцены примирения с оркестром. Но настроившись на публичные разбирательства, она говорила громко и отчетливо. — Я бы хотела обсудить с вами ваш второй акт.       — Разумеется, — незамедлительно отозвался композитор и обратился к концертмейстеру, — месье Вале, в вашем кабинете есть чайник? Мы ужасно замерзли.       — Есть, — несколько неуверенно ответил Анри, — электрический.       Композитор обрадовано повернулся к дирижеру.       — Было бы чудесно обсудить всё за горячим чаем, — он снова взглянул на Иветт, — а то обсуждение может затянуться.       — Хорошо, — выдавила из себя хореограф, зло зыркнув на Анри, — но это будет серьезный разговор, месье Гартнэм.       — Тогда всем без сахара, — пошутил композитор, и весь оркестр угодливо рассмеялся.       Балетмейстер, пройдясь по музыкантам взглядом, воплощающим слово «предатели», гордо направилась в сторону коридора.       — Прошу вас, — Анри вытянул руку в пригласительном жесте.       — До встречи на репетициях, — на прощание улыбнулся композитор всем. Но вдруг он взглянул на Пьера и вполголоса обратился дирижеру:       — Тромбонист справа – умница.       Дирижер кивнул целых два раза и тоже обернулся на Пьера, сыгравшего вовремя, и вместе с Гартнэмами двинулся к туннелю.       Пьер опустил глаза, чувствуя, как его уши краснеют. Этот негромкий комментарий композитора услышал весь оркестр.       Когда все стали расходиться по своим гримёрным, Пьер с ужасом осознал, что его вещи остались в кабинете у отца. Подойдя к двери, он остановился перед ней в нерешительности. Из-за шума в коридоре нельзя было расслышать ничего из происходящего в гримерной, и Пьер просто постучал, решив, что у него есть достаточно веские основания, чтобы туда зайти.       — Прошу прощения, — он приоткрыл дверь и вошел внутрь. — Я заберу свои вещи.       — Вот и тромбонист справа, — улыбнулся Митчелл.       Композитор полусидел на отцовской столешнице, будто кабинет принадлежал ему.       Пьер прошел к стулу и обнаружил пальто месье Гартнэма, лежащее поверх своего. Он замялся.       — А что вы сами думаете о втором акте? — месье Гартнэм с улыбкой обратился к юноше.       — Какая разница! — сердито воскликнула Иветт.       Пьер заметил, что никто, конечно же, даже не поставил чайник.       — Проблема не в музыке, проблема в её громкости! — концертмейстер говорила на повышенных тонах. — Я вам объясняю, что по законам балетной композиции, просто не могу выпустить дуэт в самом начале акта!       Пьер медленно упаковывал инструмент в чехол, успокаивая сердце и не желая вылетать отсюда с вещами в охапку, как какой-нибудь испуганный щенок.       — Но музыка вам нравится? — спросил композитор.       — Не в этом дело! — хореограф ткнула пальцем в Пьера. — Пусть вот им нравится, а у меня танцоры! Они не могут крутиться и семенить двадцать минут! Балет – это прыжки! Полет!       — Я это прекрасно понимаю, — ответил Митчелл, — и очень ценю балет.       Концертмейстер и дирижёр стояли по разным углам комнаты и молча наблюдали за перепалкой.       — Мы не должны быть с вами по разные стороны баррикад, Иветт, — композитор примирительно улыбнулся, — я мог бы добавить фон, но...       — Нет! — вдруг выпалил Пьер, взволнованно глядя на месье Гартнэма.       — Как это нет! — воскликнула шокированная Иветт.       Анри Вале тяжело вздохнул.       — Это смажет контраст, — смущенно пробубнил Пьер, взваливая сумку с тромбоном на плечо и нагибаясь за рюкзаком на полу.       — Я тоже так думаю, — мягко ответил Митчелл и повернулся к балетмейстеру, — видите?       — Я не вижу абсолютно ничего, — отчеканила она в ответ. — Если вы не измените начало, моих артистов не будет на сцене.       Композитор соскочил со стола и стал молча надевать пальто. Пьер понял, что эта «угроза» как раз и устроила Гартнэма.       — Месье Гартнэм? — растерялась балетмейстер.       Пьер заметил, что мадам Гартнэм едва улыбнулась.       — Вы понимаете, что я имею ввиду? — недоумевая уточнила Иветт. — Двадцать минут на сцене ничего не будет происходить!       — Как это ничего? — месье Гартнэм спокойно надевал перчатки. — Будет играть моя музыка.       — Я смотрю, вы заинтересованы только в своем в успехе, месье Гартнэм, — слова Иветт сочились злым, но совершенно бессильным сарказмом. — Остается только позавидовать зрителю!       Дирижер вдруг хохотнул.       — Представляю, как обрадуется балет: двадцать минут отдыха!       Иветт проигнорировала шутку.       — Вы ставите премьеру под угрозу провала!       — Я дам вам время переспать с этой мыслью, — снисходительно улыбнулся композитор, — а теперь извините, нам пора.       На этих словах он подошел к жене и, приобняв её за плечо, направился к двери.       — Всего доброго, господа, — попрощалась мадам Гартнэм с улыбкой и обратилась лично к Пьеру: — Не проводите нас, молодой человек?       — Конечно, — уже собранный Пьер вышел вслед за ними и мельком посмотрел в сторону отчего-то довольного отца.       Им не встретился никто из музыкантов, и Пьер был обрадован, но вместе с этим немного разочарован. В глубине души ему хотелось быть замеченным с четой Гартнэмов. Он поклялся себе не быть выскочкой, но реплика композитора о «тромбоне справа» уже сыграла свою роль, и теперь можно было идти до конца и не бояться ни своей удачливости (да, ему повезло быть сыном концертмейстера и встретить Митчелла Гартнэма в консерватории), ни своего таланта. Касаемо последнего, Пьер был уверен — талант у него был. И он совсем не мучился сомнениями непризнанного гения — он просто полагался на себя, и именно в этом (так считал Пьер) они были схожи с мужчиной, который сейчас шел рядом.       — Как там профессор Симон? — вежливо поинтересовался Пьер, чтобы не затягивать тишину. Ну и напомнить о той встрече. — Он согласился на ваше предложение?       — Вы не знаете? — спросила жена композитора. — Месье Симон сел в тюрьму, он похитил свою ученицу.       — Вот как, — Пьер не понимал, шутка это или нет.       Мадам Гартнэм вскинула брови.       — Неужели вы ничего не слышали об этом?       — Ничего удивительного, — заметил композитор.       — Между прочим, его поимка – заслуга моего мужа в том числе, — с гордостью сказала женщина, — они с другом вы вывели профессора на чистую воду, и вы, Пьер, оказались его частью.       Юноша вздрогнул, когда она назвала его имя. Это значит, что его прекрасно помнил и сам композитор.       — Нам налево, — Пьер слишком резко свернул и случайно прислонился композитору плечом. Казалось, из глаз юноши посыпались искры, но никто ничего не заметил.       — История самая банальная, — сказал Митчелл, — мы лишь удачно предположили, что репетитор пропавшей может быть причастен. Нам просто повезло.       — Почему вы не заявили в полицию? — спросил Пьер, стараясь звучать естественно и с трудом подавляя острое смущение от мимолетного прикосновения к кумиру.       — Я тоже спросила об этом! — мадам Гартнэм наслаждалась разговором. — Так уж вышло, что это была личная просьба ее брата. Вы понимаете, Пьер. Родителям девушки пришлось бы ужасно тяжело. А парижская полиция... не всегда оперативна.       — Не выставляй меня героем, — с улыбкой отмахнулся Митчелл.       — А ты не выставляй себя скромником, — парировала его жена, — мы уже не на людях!       Пьер улыбался во все лицо.       Они вышли в светлый холл, и роскошь девятнадцатого века снова бросилась в глаза. Мимо них прошла экскурсионная группа.       — Как же здесь торжественно, — вздохнула Мэрил, поднимая глаза на расписной потолок, — Это плафон Шагала, верно?       — Да. Здесь при жизни играли Рамо, Глюка, Дюпре... — Митчелл посмотрел на жену. — А теперь меня. До сих пор не могу поверить.       — Потому что вы тоже великий, — тихо заметил Пьер, не удержавшись от слишком предсказуемой и слащавой реплики.       Мужчина ничего не ответил.       Они вышли на улицу через парадный выход.       — Вас подвезти, Пьер? — любезно предложила мадам Гартнэм.       Юноша хотел согласиться, но ему вдруг стало очень стыдно за свою предыдущую реплику в духе малолетней фанатки.       — Спасибо, но мне тут недалеко, и я лучше пройдусь, — ответил он слегка нервно, но безукоризненно вежливо.       — Пьер, — композитор вдруг остановился напротив него и помедлил. — До встречи.       — Вы – прелесть, — на прощание улыбнулась мадам Гартнэм.       Взволнованный до глубины души таким финалом, юноша пожал руку композитора и остался стоять на крыльце, наблюдая, как супруги спустились со ступенек и сели в припаркованный у тротуара дорогой авто, у которого ждал шофер.       — Ты бы его еще на ужин пригласила, — Митчелл усмехнулся, как только они тронулись.       — Мне не чужда спонтанность, — невозмутимо ответила Мэрил.       Супруг обнимал ее за плечо, и они выглядели почти так же, как двадцать лет назад, только сейчас они известные, богатые и многодетные.       — Я так понимаю, это вопрос времени? — спросил мужчина.       Мэрил улыбнулась.       — Ты ведь упоминал, что он интересный. И так очевидно любит тебя.       Митчел хмыкнул.       — И что, мы теперь будем собирать салон?       Мэрил подняла голову и с укоризной посмотрела на мужа.       — Между прочим, мне бывает скучно одной.       — Так заведи себе подруг, — Митчелл понял, что спора теперь не избежать, и решил, что лучше обменяться аргументами в машине, чтобы не дать им вызреть и лопнуть на глазах у детей.       Мэрил уже начинала заводиться.       — Я не хочу быть мамашей, которая общается только с женщинами из своего швейного кружка…       — «Или книжного клуба», — Митчелл закончил фразу, которую неизменно говорила его жена во время перепалки.       — У нас должны быть общие друзья и общие интересы, иначе… — женщина тут же растеряла запал и выглядела расстроенной.       Митчелл поцеловал её в лоб.       — Салон так салон, приглашай кого хочешь, — он ласково улыбнулся, — я не против Пьера.       — Еще бы, — лицо Мэрил посветлело, но она всё еще игриво дулась, — он такой хорошенький.       Митчелл промолчал и в который раз уверил себя, что Мэрил не знает о его изменах. Иначе и быть не могло.       — Посмотрим еще, что у него за джаз-бэнд. Красивых глазок мало, — композитор достал телефон и проверил входящие сообщения. Там было пусто, но он соврал:       — Хм, Кэмерон предлагает увидеться сегодня, — сказал он жене, убирая мобильный в карман.       — Давненько его не было слышно, — Мэрил оживилась. — Куда он делся?       Митчелл не мог рассказать супруге правду — его лучший друг весь сентябрь сидел дома, обрастал щетиной, не вылезал из биржи и пил, смертельно скучая по бывшему. И ни с каким Фидо Кэмерон, конечно же, не встречался.       — Без понятия. Может, взял Фидо в охапку и улетел на моря, — улыбнулся мужчина.       — Эх, — Мэрил мечтательно вздохнула. Митчелл усмотрел в этом вздохе очевидное требование семейного отпуска.       — Давай съездим куда-нибудь на рождественских? — он нежно уткнулся носом в светлые волосы жены.       — Только не снова в Вену, — улыбнулась Мэрил.