theatre kids

all time low — therapy

Такова аксиома: у малых детей фантазия и богатое воображение развиваются лишь благодаря выдуманным сказкам их родителей. Из поколения в поколение передаются легенды о Санта Клаусе и Зубной Фее и до подросткового возраста они так и остаются неразгаданными. «Это все неправда» — говорят (или не говорят) предки, предки предков, старшие братья и сестры, кузины, крестные. Однако происходит это достаточно поздно, поэтому мое детство не было таким насыщенным в плане слепой веры в сверхъестественное как у других сверстников. Я достаточно давно раскусил эту хитрость, но если быть точнее — в десять лет я перестал верить в чудеса. Всего в десять лет, в четвертом классе. Любой другой проклял бы свое самосознание и попытался притвориться, что не измолол эту хитро сплетенную схему околесиц и всевозможных выдумок ради множества последующих подарков за странные поводы, но не я. Тот десятый день рождения стал, скорее, благословенным. Коренной перелом, кульминация, скорое деление моей временной жизненной линии на «до» и «после». «До» отличалось непосредственным, здоровым (насколько мне позволяла болезнь дефицита внимания), детским поведением вроде собирания «Лего», рисования пальцами, младшей школы со странными одноклассниками, одинокого веселья на детской площадке, подработки в «Tweek Bros» и чем-то вроде того на протяжении всего детства. Забавное время, конечно, ведь тогда меня мало что заботило кроме очередной дозы кофеина и обусловленного комендантского часа. «После» отличилось для меня новым, опасным увлечением. Сейчас я бы назвал это страстью и делом всей жизни, не смотря на то, что никакой «жизни» оно не принесло и никогда не принесет. Просто после раскрытия той вселенной лжи я научился различать реальность от выдумки. Но, не смотря на это, мне в фальшивом сознании жилось гораздо приятнее. Плоды моих попыток зарыться в литературе, театре, музыке и кино принесли любовь к такому предмету, как «Искусство». Особенно сильно я ценю актерское мастерство и я всегда искренне поражался способностью людей заставить тебя поверить в определенную, порой нереальную, ситуацию ради побуждения эмоций или кратковременного сокрытия от прогнившей альтернативной ей линии. Как ни крути, для меня искусство — совершенство; самое прекрасное, что дала жизнь. Это единственное, что держит меня на плаву пока остальной жестокий и отсталый мир берет верх над моим совсем уж беспомощным положением. Ох, а вот и он приближается: вижу на горизонте три размытых силуэта. Один здоровый, посередине, и сопляки по бокам. Еле сходят на самую опасную банду школы, на самом деле (в Саус Парке не так много фитнес-центров и спортивных приспособлений. Возможно, в этом и есть проблема двух, чуть недостающим по мускулатуре, палок). Приятные мысли заканчиваются по мере приближения этих тел в мою сторону. Что вступает в игру, так это слабая дрожь. Неудивительно. Медикаменты от постоянных истерик и панических атак помогают слабо, но будь я без них, то уже давно бы впал в кому при одном виде попытки контакта этих парней. В моих руках — огромные кольцевые тетради, их я буквально только что взял из своего расписанного красного шкафчика, к которому прижимаюсь в данный момент. Ожидание неизбежного, каким бы оно ни было, всегда затянуто и сейчас я впервые довольствуюсь этим сполна. На яркой дверце черным маркером красуется кривое «FREAK». Вокруг — наполненный учениками холл, но лишь моя растрепанная голова привлекает их взор. Остальные — белые вороны, девочки или знаменитые ребята, к которым лучше ни в коем случае не лезть. Цель найдена и она ярко выделяется среди людской «пустоши». Мне стоит бежать. Не успеваю до конца проработать эту мысль, как распахнутая дверь шкафчика звонко захлопывается прямо перед моим носом. Напротив, уже не она, а мерзкая ухмылка Трента Бойетта. Сзади него — агрессивный взор Дэмиена и неловкое отстранение Пипа. Скривленные губы среди грубой щетины увеличиваются в длине, пустые светлые глаза прожигают мои под белками, где-то изнутри, в черепной коробке. Раздается смешок. Громкое «АГХ» из моих уст и все, что на тот момент было в моих руках, смачно грохнулось вниз. — Воу, воу, сопляк, неужели ты настолько боишься меня? — бугай некорректно выделил местоимение более четко, то ли для устрашающего эффекта (который, ого! удался), то ли для унижающего в отношении двух других парней. Огромная ладонь оказывается на моем фарфоровом плече и, под ее весом, оно неохотно поддается вниз. Вскрикиваю. — Ауч, не надо, чел, мы же давние друзья, забыл? — Конечно, нет. Тот день, когда Трента все же заметил ПК Директор и заставил нас поклясться в самой, что ни на есть, искренней, невинной, полной радостей дружбе в его собственном кабинете до сих пор иногда снится мне в кошмарах. Возможно, там его мнение обо мне перешло черту и он решил регулярно тратить на издевательства больше своего драгоценного времени. Так, давление главы сыграло роль подстрекателя на новые подвиги. — А друзья познаются в беде, не так ли? У меня как раз неприятности тут, финансовые… — как неожиданно, — поможешь? — Ладонь туго сжимается и я, тяжело дыша, чуть скривляюсь. Финансовые проблемы у Трента случаются почти каждый день. Даже когда он забирает все, что у меня было в первой половине дня, он частенько поджидает меня после работы чтобы, не дай Бог, мои честно заработанные чаевые остались при мне. Причем семья Бойетт живет по соседству с Блэками, в коттеджном населенном районе, в гигантском трехэтажном особняке, с собственной охраной, двумя бассейнами и микро-конюшней. И все знают об этом, город небольшой. Но когда «святая троица» прилюдно избивает других с целью наживы, народ резко забывает о таких незначительных мелочах. Сглатываю. Дрожь усиливается. Сегодня мне деньги были нужны: актерский коллектив нашего кружка сдает по двадцать баксов с человека на новое оборудование. В прошлом месяце сломалась двухметровая светодиодная рампа, а на хромокей мы копим еще с прошлого года. Десять мне дали карманными, остальные десять я насобирал с чаевых на второй том Станиславского втайне от родителей. Они не поощряли мою нездоровую страсть к таким вещам и всячески отказывались покупать мне учебники и этюды. С недавних пор они просто-напросто запретили смотреть телевизор. Еще немного и они выкинут его ко всем чертям, лишь бы их больной сынок не губил себе жизнь очередными несбыточными желаниями. И все же, их можно понять. Я бы тоже не хотел навязчиво предоставлять поддержку в мучениях своей крови и плоти. — У меня… аргх! нет денег сегодня! — разогнался я, стараясь сохранять спокойствие, насколько это возможно при моих-то лимитах. — Оставьте меня в покое! — как обычно, голос срывается в диком темпе. Мои реплики часто путают с истеричным блеянием и не обращают на них внимания, так как ничего не понимают. В такие моменты я чувствую себя глухим человеком, который всячески пытается донести свои мысли в созвучиях слов, но из глотки вырываются лишь недееспособные пародии на грамотную речь. С другой стороны эта глухота осознана — именно с ее помощью я пытаюсь снизить концентрацию на следующих репликах и действиях хулигана напротив. Не получается. — А не многого хочешь, малый? — с недовольством спросил он. Как можно догадаться, Трент Бойетт является лидером всей тройки. Бугай вырос очень здоровым, самым высоким из них (по сведениям медицинских карточек его рост составляет метр девяносто один. Мой — метр семьдесять, но это так, для сравнения…). Его круглое лицо умеет выражать лишь две эмоции: «недоумение» на уроках и «презрение» с социумом. Энергетический образ парня состоит из одного кусочного скопления злости. Любой житель Саус Парка в страхе шарахается лишь от его грубого внешнего вида. Угрюмые стеклянные глаза, прямоугольный щетинистый подбородок, безрукавка, оголившая его крупные бицепсы и партаки из юношеской тюрьмы (куда его в первый раз отправили в четыре года). Остальные двое не шли с ним ни в какое сравнение: Дэмиен просто истощал ярость, а Пип, в каком-то смысле, даже похож на меня. На фоне Трента они увядали, как сорняки среди спелого сорта. Возможно, именно по этой причине Бойетт всегда держит их рядом, дабы выделить свое могущество среди других мелких хищников. Гребанный царь зверей. Студенты в холле как мухи маялись туда-сюда: ботаники играли в какую-то настолку, где маги противостояли эльфам ради защиты собственного королевства; готы слушали Joy Division и танцевали свой странный танец под «She’s Lost Control»; девушки в коротких юбках пудрили носы у зеркальных дверец и, громко смеясь, обсуждали самые свежие школьные сплетни. Все эти люди находились буквально в нескольких метрах от меня и никому не было никакого дела до запуганного пацана с кофейной зависимостью прямо перед их носом. И хорошо. Знаю же, что будет, как только «святая троица» закончит со своим. От мыслей становится лишь хуже, к глотке подступает тошнота, как… — Отпустите его, сейчас же! — звонко кричит тоненький голос. Получилось довольно забавное сочетание, будто пропищала морская свинка. На секунду ученики впали в замешательство и обернулись на зачинщицу внимания — Венди Тестабургер. Конечно, она не могла не подорвать ситуацию и повести себя как все нормальные, благоразумные люди. Венди является старостой и президентом собрания школьного совета, так что вся справедливость, которую она олицетворяет, обязана быть оправданной. Однако, не смотря на ее решимость, предотвратить всяческие драки и унижения, которые меня еще ждут не так далеко впереди, все ее тело тряслось, голос дрожал и на глазах едва выступали слезы. Было видно насколько ее отторгает мысль противостоять троим хорошо известным парням совершенно одной, без своего преданного телохранителя. Мне бы тоже было страшно (мне и так страшно). Трент даже ослабил хватку, чтобы кивнуть Дэмиену на нее и, боже, у меня была целая миллисекунда для побега. Преимущество резко меняет стороны и вот я, собрав с пола все свои вещи, бегу в сторону кабинетов, поближе к строгим учителям и администрации, недоуменные зачинщики конфликта стоят в холле и переговаривают новую стратегию, но… Безусловно, я ею не воспользовался. — Конечно отпустим, детка, — мне едва послышалось, когда Дэмиен отвел девушку уже довольно далеко. — Как разберемся со всеми делами, о’кей? Уверен, и у тебя такие есть, так почему ты еще стоишь? Свалишь, пока еще есть возможность? Что и следовало ожидать: больше оппозиции не последовало. Центральный снова положил взор на меня. Мое тяжелое нервное сглатывание, наверно, его чем-то позабавило. — Мы же все равно заберем все, что у тебя там есть, — он кивнул в сторону моей серой набедренной сумки. Я привык носить там только самое необходимое, без чего не могу обойтись на уроках или оставить в шкафчике. Очень глупый ход, на самом деле. Вопросов, где вообще может быть наличка, не последовало. Она всегда при мне, что крайне удобно для Трента и его быдло-компашки. — Зато, ты можешь выбрать как: по-хорошему или по-плохому. А Бойетт сегодня в отличном настроении. Он оставил мне выбор! Не то, чтобы рациональный… но хоть какой-то. Сглатываю. Вредные привычки вылезают в даже самых напряженных ситуациях. Несмотря на то, каким беспомощным я предстаю в глазах окружающих, мне искренне хочется сражаться за мельчайшие остатки своего достоинства. Я всегда предпринимаю какие-то малейшие попытки вырваться из этого чертового колеса и добиться хотя бы малой победы в виде сохранности вещей и позорного побега прочь. Но даже до этого дело никогда не доходило. Расценка сил отнюдь не на моей стороне, их слишком много для меня. Его слишком много для меня, это бессмысленно. Бессмысленно, но принципиально. Почему я не сдаюсь без борьбы, когда исход так очевиден? Я скрытый мазохист? Не могу уйти с поля боя без раны? Господи, Твик, я не представляю, как вообще можно быть настолько тупым. Дергаюсь для побега и мигом чувствую себя прибитым к колонии ярких шкафчиков. Моментом позже, оказываясь в положении прямого угла, туловище перпендикулярно ногам, кашляю от сильного удара в живот. Несмотря на жестокий спектакль перед глазами множества старшеклассников, они все еще беззаботные школьники. Вижу действие массовки сквозь челку, немного подняв голову. Вот, кто-то возится со своими учебниками по физике. Кто-то повторяет сонет Шекспира. Кто-то обжимается в углу с симпатичной девушкой с длинными золотистыми локонами. А еще кто-то корчится от боли посреди всей этой гребанной пенной гущи. По всей видимости, Тренту не понравилась альтернатива издеваться надо мной в таком странном положении тела, и он посчитал нужным его «выпрямить». Забавно, как кто-то в один момент может стать твоим собственным кукловодом. Спина жутко заныла от резкой встречи с металлом. Недавно заживший синяк на лопатке (оставленный тем же парнем, что дает мне новые прямо сейчас) отдал в тело с новой пылающей болью. Рука злоумышленника снова было переместилась на плечо в попытке снять с меня сумку, но я вовремя увернулся, что было очень зря. Здоровый кулак с жаждой мести взял курс на мое и так нездоровое (спасибо рабочему графику) лицо. На этот раз с дверцей столкнулся мой затылок. Перед глазами всполыхнули желто-сиреневые круги. С каждым ударом сердца они увеличивались и способствовали появлению других, с самой различной колористической палитрой. Ощущение как перед долгой сессией разглядывания солнца. Все мутнеет и ты различаешь лишь визуальные иллюзии твоего выбитого из колеи сознания. Холл уже не холл, а расфокусированая кинокартина, в которой сломался микрофон и естественный шум вокруг записывается едва различимо. Заложило. Поплывшие цвета от одежды учеников сменились черным пятном — воспользовавшись моим почти бессознательным положением, бычье ударило в коленную чашечку. Ноги подкосились и я неуклюже скатился со шкафчика на пол, к своей раннее раскиданной канцелярии. Не в силах терпеть такое унижение, я закрыл глаза и представил себя в кружке драматургии — единственном когда-либо безопасном для меня месте. Вот… мисс Стивенсон (кулак врастает в мои волосы и крепко сжимает их)… наливает мне чашку крепкого эспрессо (мучительно отдает сразу в нескольких местах — в ноге, спине, скуле и, теперь, кожном покрове головы)… она ставит мне лекции с образовательного портала голливудских киностудий… (раздается противный смешок)… какая-то студентка рассказывает о лживом языке тела и в каких случаях он более всего уместен (лямка стягивается с плеча)… я завороженно расспрашиваю об этом учительницу… (лязганье застежки бумажника)… она ведает о своем личном опыте в актерской академии (выкрик «норм навалило!» и падение сумки прямо на мое поломанное тело)… я лишь улыбаюсь (шаги все отдаляются, голоса затихают), скрывая эгоистичные порывы впасть в непрерывную истерию. Прихожу в себя и открываю глаза. Передо мной все тот же коридор, все те же шкафы, все та же массовка. Даже после акта они продолжают играть, только совершенно противоположную роль. Все вокруг заполонила тишина, жадные взоры каждого из них — на мне. И эта вечная эмоция… За все эти годы лишь одна эмоция. Меня от нее тошнит. Боже, какое давление... Надо скрыться. Но перед этим, желательно, чуть разобраться с текущим положением дел. Собираю с плитки разбросанные вещи: школьную канцелярию и барахло из сумки. Оно включает в себя плеер, кофейные зерна, пилюли успокоительного, пакетики быстрорастворимого кофе, банку кофе, холодный моккачино, тумблер из пражского харбакса со свежезаваренным зерновым, сборник футуристических стихов, мамины чеки на скидку в «Whole Foods» и пустой бумажник с паспортом. Положив все это на место, я, наконец, встал и взглянул в зеркало на дверце шкафчика. FREAK — самое подходящее определение. Символично. Нервно ужаснувшись, я замечаю растрепанные (в большей степени, чем обычно) волосы, огненное лицо, сухие, от накативших слез, щеки, но главное — огромную гематому под правым глазом. Не те синяки под глазами, которыми я располагаю от недостатка сна, но неприятно красочное гигантское пятно. Ничем не закроешь, будто по мне прошлись пылесосом. Позорище. Не удивительно, почему каждый студент смотрит на меня как на легкую добычу. В такие моменты я мечтаю о дружеском плече. О ком-то близком, кто может заставить меня забыть о своем уродливом лице и полном неприятии со стороны окружающего (реального) мира. Однако друзья там и заводятся, в социуме. С чем у меня, удивительно, но имеются немалые проблемы. Поэтому за всю эту жизнь моими единственными надежными людьми оставались родители. Не те, которые зверски отнимают у тебя все, к чему неравнодушен, другие. Те, которые были со мной до десяти лет. Несмотря на то, что выглядят обе пары абсолютно идентично, я не могу до конца поверить что это одни и те же люди. Прошлый я, вероятно, придумал бы множество конспирологических теорий о подмене Мистера и Миссис Твик пришельцами по мере взросления их сынишки с целью захвата самой посещаемой кофейни Саус Парка, но… Но сейчас не о них, агх! Собирайся на урок, идиот. Фак, хотел бы я быть персонажем. Неважно каким — просто существовать в чьем-то воображении. Все лучше реального мира, не так ли? В реальном мире, точнее в его субъективном, философском понятии есть засранцы и только засранцы. Возможно, я бы поменял свое мнение на счет этого, встреть я хотя бы одну достойную сильную личность, вроде тех, что постоянно обыгрывают сценаристы и литераторы; вроде тех, что так редко показывают в новостях или освещают в репортажах. Но что поделать — даже если такой человек существует, он все равно никогда не появился бы в моей истории. Я такой же засранец, с кем захотят иметь дело лишь подобающий ему вид. Но судя по обстоятельствам, я — «отсталый сородич». Со мной иметь дело не хочет никто. Кроме, конечно, компании Трента Бойетта, «святой троицы». Порой я чувствую, что они — единственные люди, добровольно согласившиеся пойти со мной на контакт. Какого рода — не важно; возможно, они видят во мне что-то стоящее их внимания. Такова аксиома. Протираю лицо рукавом мятой рубашки, будто это чем-то ему поможет. Беру все в руки и собираюсь с мыслями. Плавно, насколько это возможно с моими вечными дерганиями и непроизвольными выкриками, продвигаюсь по холлу к кабинету математики. Вижу, совсем скоро звонок. Догадку оправдывают ученики, сметающие все на своем пути, в том числе и мою понурую аутсайдерскую фигуру. Крепко прижимаю принадлежности и принимаю позицию невидимки. Около трех случайных толчков и я на месте. К сожалению. — Стэн, ты издеваешься?! Мы обязаны что-то сделать, этого мальчика не впервые избивают чуть ли не до полусмерти, администрация что, по-твоему, слепая?! Точно. Тригонометрия со сладкой парочкой. Пока я уселся на самую последнюю одиночную парту, те бесстыдно обсуждали меня у узкого дверного проема полупустого кабинета (где все?). Стэн как обычно в своей кари-худи, синей шапке и манерой беспрекословного повиновения. Венди неприлично описывать так же скучно — сиреневая беретка, аккуратно уложенные прямые темные волосы, словно сияющая грива, точный легкий макияж в девчачьих тонах, тонкая, но в нужных местах объемная фигура, длинные накладные когти ногти с подходящим бежевым маникюром, идеально сидящая вельветовая блузка, оголяющая лебединую шею, тонкие ноги под прямой юбкой, высокие лакированные черные каблуки. Miss Perfection. Что касается Стэна, любой адекватной девушке он покажется ровно таким же идеальным. Они, как я выяснил, сохнут по идиотам со спортивным телосложением и наплевательским отношением на свой внешний вид. Для меня эти двое выглядели нелепо несовместимыми — но только и только для меня. Девушка всегда была против дискриминаций и за любое активное движение в школьной сфере, всегда принимала участие в государственных олимпиадах и защищала честь Саус Парка. Возможно она — первая и единственная гордость города. Будь я на ее месте, то постыдился бы просто-напросто появляться с футболистом на всеобщее обозрение, не то, чтобы встречаться: даже его милая мордашка не компенсирует компанию, с которой он постоянно проводит время. Да-да, в этой области даже моя самооценка чуть выше, чем обычно. Насчет них я могу сказать одно: этих ребят никто не любит. Даже не контактируя с людьми, такому как мне это понятно, по взглядам окружающих или их осуждающим разговорам. В основном это из-за Эрика Теодора Картмана — самой скандальной личности в общественной сфере города. Если здесь происходит какое-то необъяснимое дерьмо — в первую очередь обвиняйте жирного. Вероятнее всего, он в нем погряз с головой. Так же рядом с ним всегда присутствует Кайл Брофловски — еврейский зануда, любимая цель всеминенавистного антисемита. Эти двое словно инь-янь, идеально дополняют друг друга: на протяжении уже скольких лет, эти дети не могут повзрослеть и постоянно закатывать публичные конфликты. Помимо всего, Кайл не нравится мне, наверное, даже больше, чем Картман. Брофловски в каждой бочке затычка, причем довольно лицемерная. Этот парень всегда против идей Эрика, несмотря на то, что его собственные могут принести намного больше урона, однако в конце каждой серии происшествий ему необходимо высказаться, произнести полную смысла речь и оправдать свою недопустимую тупость. Эти ребята ничему не учатся, но именно рыжему предопределена роль мученика — притворяться «хорошим влиянием». Что, как ни странно, получается довольно неплохо, суммируя его успехи в учебе и всевозможные исследовательские награды. Только далекому теоретику (вроде меня) дано распознать эту хитро заплетенную актерскую игру AKA лапшу на уши. Последний персонаж Стэн-каста, Кеннет Маккормик, не навязывает мне особых характеристик, кроме «бедный» и «пошлый». За все годы совместной учебы, я никогда не видел его лица как и, в прочем, не слышал отчетливой речи. Он постоянно прогуливает физкультуру и, даже летом, при девяноста градусах, ни за что не снимает своей пахучей парки. Интересно, он ее когда-нибудь стирает? Наверное, это его единственный предмет гардероба и в непредвиденные моменты ему приходится оставаться дома, нежели выходить без поношенной куртки. В любом случае, я никогда бы не хотел иметь что-либо общего с этой бандой чокнутых траблмейкеров. Попытаюсь отвлечься от их разговора новой разгорающейся болью в ноге. Стиснув зубы терплю. Не получается. Кажется стоит сесть, воткнуть наушники и заняться математикой.? Нет, они слишком близко и пока еще (!) меня не заметили. Вздрогну — мина взорвется и мне крышка. — Это не мои проблемы, — отрезал парень. — Пусть администрация делает, что хочет, пойми — у нас нет никакого авторитета среди них. Пискнем — кранты. — Ты такой ребенок, просто невероятно, — возмущенно пробормотала Венди. — И трус. Ты разве не можешь попросить своих дружков, по совместительству непобедимую команду Коров собраться и «поговорить»? — девушка даже изобразила кавычки. — Проблема ученического насилия как минимум губит репутацию школы. Ха, так вот к чему это все. Репутация. Венди только что разрушила мои сокрытые надежды о нравственной чистоте человеческой натуры. Ей бы хорошо подошла роль спятившей крысы под маской доброго самаритянина. Множество мюзиклов на Бродвее имеют такого персонажа в своем арсенале. — Ты не помнишь, что было в прошлом году, как только его выпустили из исправительной колонии?! — Стэн понизил голос и продолжил. — Не помнишь, что это мы посадили его на гребанные десять лет?! С ума сошла? Мы условились не мешать друг другу, чтобы он, блять, не дай Бог, не решил отомстить. Но знаешь, у тебя, на самом деле, есть выбор. Что тебе важнее — ебучая школьная репутация или, блять, мой здравый рассудок? Стоп. Что он только что сказал? Полностью шокированный, я не удержался и повернул голову в их сторону. Венди обхватила его ладони своими и что-то прошептала практически прямо в губы, но я уже не различаю звуков. Почти. Лучше бы снова заложило. Такие обстоятельства настолько ничтожны в мою пользу, что я, наверно, полностью окаменел и тупо ждал развязки. И она пришла. Почувствовав мой взгляд, Стэн оторопел. Его дерзкое (вызывающее рвоту) выражение лица (морды?) пропало, проступило сожаление. Рот приоткрылся, брови поползли вверх. Будь я способен сейчас проявлять какие-либо эмоции, то засмеялся бы. — Чел, твое лицо… Да, гематома. И, кажется, тебе уже рассказали каким образом я ее приобрел. Невероятно. Этот человек посадил Трента на десять лет в исправительное учреждение. Этот гребанный мальчишка со смазливым личиком, имеющий всю школу в своих ногах. Возможно, только из-за него Трент сейчас такой, какой он есть. Возможно, из-за него у Трента столько психических травм и потраченного времени на полнейшую деградацию личности. Возможно, из-за него у Трента практически нет будущего и сейчас удовольствие ему приносят лишь издевательства над слабыми и беспомощными. Возможно, из-за него практически каждый день по крайней мере один человек подвергается унижениям со стороны банды «святой троицы». Возможно, из-за него вообще создалась эта гребанная секта. Возможно, из-за него с каждым разом этот круговорот насилия поглощает все больше и больше людей. И Стэн Марш прямо сейчас говорит, что ему шибко дорога его ничтожная телесная и нравственная оболочка. Хотя, нет, не только Стэн Марш. Все они, все его маленькое презренное сообщество. Неужели они имеют право разрушать жизнь довольно опасного, даже на то время, парня и переплетать его нити с моими? Кем они себя возомнили? В уголках глаз стало жжечь, схватываю все свои учебные принадлежности в обе руки. По телу проступил тремор, книги выскользнули и с сильным грохотом упали на пол. Стэн вылез из хватки Венди и стремительно начал помогать мне их собирать, но с меня уже хватит. Как только он собрался поднять томик Конституции, лежащий прямо у моей стопы, я, собрав всю свою ярость, не раздумывая жестко придавил его костяшку своими старыми конверсами. What a beautiful mess. В кабинете произносится и эхом распространяется на учебную аудиторию громкое «FUCK». Венди с ужасом побежала к своему бойфренду, я же — в сторону выхода. Образование отменяется, в таком состоянии оно бесполезно. Встречаюсь в холле с недоуменным взглядом профессора математики и мчусь прямиком в противоположную сторону. Вот тебе еще один случай ученического насилия в SP High, Тестабургер. Не благодари. Как жаль, что моя мясная туша портит твою дорогущую репутацию уже в какой раз. …господи, сейчас для моего существования сносно всего одно место. Другая вселенная, измерение бета — dramaclub. Перехожу на бег.

///

Существует много вещей, спрятанных от людских глаз на этом вдоволь неизведанном свете. Наша планета просто кишит различными загадками вроде «как построили пирамиду Хеопса», «что происходит на Зоне 51», «применяют ли Метро-2», «какие вещи скрыты в подземных архивах Ватикана». Мы, как гражданское общество, осведомлены о наличии этих мест, но их подноготная известна лишь ученым, исследователям и теоретикам. Открытый доступ в часто сокрытые, в каком-то смысле, священные места дается лишь единицам. Осознавая это, единицы нехило потешают свое самолюбие — они ощущают себя особенными. Контракт о неразглашении еще больше подкидывает угля в пекло. И все же, удивительно какого близким друзьям и семьям этих людей, в случае, когда человек нарушил свой узаконенный договор, наплевал на свои NDA's. Обычные люди, посвященные в величайшие дела человечества, чувствуют себя не то, что бы особенными, а избранными. Так можно сказать и обо мне, когда дело касается нашей маленькой театральной школы за бархатными кулисами актового зала. Каждый ученик SP High осведомлен о здешних кружках и клубах с момента поступления, но не каждый знает именно об этой локации. Первый день в старшей школе — та еще нервотрепка, но если опустить эту неприятную составляющую, то событие так же открывает тебе все возможности нового училища и всех его преимуществ. Это новые пробы и перспективы. Совершенно новый мир, который готовит тебя к дальнейшей самостоятельной жизни, это рекомендации, в конце концов. Множество выпускников стоят с презентациями своего чада, обходят и облапошивают его как только могут. Везде — яркие плакаты и листовки, лимонады, красивые девушки с анкетными бланками. Спортивный клуб — самый посещаемый, имеет две длинные очереди из мускулистых парней и девушек; другая очередь, поблизости, для чирлидерш. Девочки глупо хихикали, ребята при любой возможности демонстрировали свое атаномически-апполоновое строение. Флиртовать у них не получалось, но попытки по крайней мере были. Дальше — элементарная кухня, шахматный клуб, дизайнеры и художники. Компьютерный клуб, журналисты. Рукоделие. Танцевальная студия, у которой стоял хрупкий Баттерс. Помню, как он спросил меня, куда я все-таки собираюсь. Не успев выкрикнуть чего-то невразумительного, нас за спинами застала Лексус и за запястья повела к стойке театральной школы. Видимо, ей нужно было завлечь туда хоть кого-нибудь, поэтому она улыбнулась и начала закидывать свою рекламную удочку, называя каждого не по имени, а «пупсиком» (старая работа оставила свои отпечатки). Стойка находилась в самом дальнем углу школьного двора, у запасного выхода. Чтобы потенциальные ученики узнали о ней, их приходилось насильно сюда тащить, как с нами и получилось. Я надеялся не подавать никуда заявки, но внеучебное бездействие бьет по оценкам и отношениям с администрацией. Театр оказался самым рациональным решением — к остальному я не испытывал какой-либо тяги и интереса. Сказать родителям, что трачу свободное время на хотя бы музыкальный оркестр — те будут счастливы. Я же, тем временем, захотел саморазвиваться в полной свободе от их давления. Так мы с Баттерсом и попали. Сюда. Прохожу мимо нескончаемых рядов сидячих мест. Они состоят из мягких бордовых сидений, с одной ручкой на пару кресел. С потолка свисает огромная хрустальная люстра, по поводу которой у меня до сих пор множество сомнений. Раньше, во время сбора на Конкурс Талантов или Spelling Bee, у меня постоянно случались кроткие панические атаки от одного вида жуткого, переломляющего свет стекла, так хило расположенного над головой. Стены и плитка вокруг палитры кремового цвета, свет от всевозможных лампочек отражался в нем и ослеплял народ, куда бы он ни глядел. Сама сцена (гигантская) не уступала профессиональной — сюда сбегается весь город на премьеры гастролированных трупп из Денвера: ПК Директор начал программу просвещения только в прошлом году и первый городской театр начал строиться всего полгода назад. Удивительно, что став директором городской старшей школы он также выбил себе должность советника мэра. Для меня, как зрителя, сценические помещения играют особенно важную роль — наш актовый зал прекрасно окутывал посетителя своими уютными чарами и предлагал со всеми удобствами насладиться хорошим представлением. Первым потенциальным покупателем на такие редкие, но по-своему важные события для горного городка, всегда был я. Порой моя страсть к актерскому мастерству пугает меня до ужаса. Родители тысячу раз говорили, что она никуда меня не приведет, а только усугубит болезнь и принесет больше лишнего стресса. Ненавижу стресс, но ради искусства с ним приходится сталкиваться лицом к лицу. Моя семья же совершенно другого мнения, поэтому с тех самых пор, как моя мать отыскала пособие для абитуриентов актерского училища под моей кроватью, они выкидывают каждую купленную мной книжку по этой теме. Каждый билет, каждый сценарий. Каждую пьесу. Каждую обреченную мечту. Считают меня настолько помешанным, будто я действительно подумываю над поступлением в тематический колледж. Да, я может и псих, но не самоубийца. Однако иногда такие вещи мне снятся. Это — измерение гамма, где все невозможное сбывчиво. Морфей посылает мне что-то хорошее, компенсируя гнилую реальность на редкий плод незабываемого наслаждения. Но в измерение гамма виза дается на безумно короткий срок. Поднимаюсь на сцену и направляюсь за кулисы. Перед глазами простирается небольшое пространство, заполненное кучей разных вещей. В основном это коробки с приписанными названиями соответствующих им пьес, реквизит и оборудование: передвижные вешалки с костюмами викторианской эпохи (всего неделю назад ставили «Кентервильское привидение» для первокурсников — быстрый гайд, и первое задание второкурсникам, дабы те тоже вспомнили, чем занимались), музыкальные колонки, высокие световые рампы, столы, стулья, книжный шкаф и рояль на колесиках. Убирают такие тяжести, в основном, локальные спортсмены, которые сейчас заняты соревнованием в Мидл Парке, поэтому обстановка оставляла желать лучшего. Лютейший творческий беспорядок, зато ни души. Иду в уголок, к единственному выдерживающему человеческий вес креслу (остальные использовались как декор). Достаю плеер и сажусь на него, полностью укутываясь тонким клетчатым пледом, что висел на его спинке. Под мелодию «Blur» я застыл в позе лотоса и начал пристанное разглядывание шелушившегося потолка. Темная сторона актового зала — закулисье. Сюда срочно требовался ремонт. Белая штукатурка отсутствовала сразу в нескольких местах, лампочка еле горела, освещая творческий коридор неприятно кислотным светом. Ненавижу это. Высокие требования к освещению: или колд-уайт или никакой. Так что, чтобы понапрасну не злиться на свои эстетические претензии, закрываю глаза и погружаюсь в легкую мелодию из нежных аккордов. Даже если в двадцать первом веке брит-поп уже никого не цепляет, это не доказывает, что музыка сего жанра не по-настоящему восхитительна. Я приверженец странностей, возможно, один из них самих. От Боуи у меня мурашки, от The Smiths немыслимый откат головного штурма, от Oasis — приступы эмоционального всплеска. Но сейчас Blur, а точнее заманчивые строчки «The Universal». С закрытыми веками представляю себя в воображаемом месте, где нет людей и есть природа. Где весь животный мир подпевает Дэймону Албарну и пляшет менуэтом вокруг моей смутной помрачневшей фигуры. В это место стоит приходить хмурым или печальным — он предлагает положительный эффект на твою ушатанную нервную систему. Сюда меня впервые привел психолог, еще совсем ребенком, когда я был не в состоянии контролировать разрастающуюся болезнь, а маниакальные припадки все более усугублялись. Сейчас я прихожу сюда довольно редко, стараясь сосредоточаться только на одном измерении в момент — но после такого дня, как сегодня, терапевтическая процедура просто необходима. И поэтому я делаю все как обычно.       It really really really could happen       ГАХ! — первый звонок.       …yes it really really could happen       ГХХ.       When the days they seem to fall through you       Агх.       Well just       Кх.       …let them go. Стресс тихо, но уверенно покидает рассудок по мере прослушивания лиричной скрипки и фортепиано. Колотящийся ритм сердца затухает, пульс приходит в норму. Мышцы расслабляются, тело срастается с мягким пуфом. Погружение на дно умиротворения и беззаботной экзистенции проходит почти успешно. Почему почти? Разве не… — АГХХХХ! — я вскрикнул, неожиданно почувствовав что-то мягкое на своем плече. Глаза широко раскрылись, а руки задрожали так, что одним взмахом свалили клетчатый плед на пол. Меня сегодня часто дергают за плечи. Придется вымывать их усерднее остальных. После короткой внутренней паники, фокусирую взгляд на ее виновника. Или… виновницу. Испуганная мисс Стивенсон стоит с левитирующей рукой над воображаемым силуэтом. Большие светлые глаза пытаются отпрясть от шока и установить эмоциональное равновесие, прямо как мои. — Мисс Стивенсон! — протараторив, реплика больше прозвучала как «мисстивесн». — Арг, извините! Она мигом собралась и приняла свой обычный нежный образ ниспосланного свыше ангела. Что-то вроде ее ауры полного умиротворения сразу же передалось мне. Накаленные нервные окончания разглаживаются, напряжение в мускулах спадает. Лишь эта женщина одним своим присутствием способна меня успокоить. Она подошла ко мне и начала мягко гладить по спине. О мисс Стивенсон рассказать можно много вещей. Во-первых, она моя единственная преданная приятельница во всем городе (подругой я ее назвать, к сожалению, не могу; это неправильно). С такой связью между нами невозможно быть лишь учеником и преподавателем. Она часто выполняет роль психолога или своеобразного дневника, которому я могу полностью открыться. Ладно, возможно не полностью, а лишь того, что я способен рассказать. Если бы она узнала обо мне абсолютно все, то перечеркнула бы наше общение в ту же секунду. Я боюсь некоторых вещей в собственном характере и личности. О них я не должен поведать никому, даже собственному подсознанию. Кроме того, мисс Стивенсон преподавательца и организаторка аж целой театральной студии (а именно нашей). Она видит мои намерения и способности, но не старается привлечь меня к каким-то проектам, дабы позже я не испытывал сильной душевной боли. В этом плане, преподавательница честная, за что я ей очень благодарен. Я зациклился на наших взаимоотношениях, но как человек мисс Стивенсон невероятно интересная. Она любит хоккей, Канаду и Милан, детей, фильмы ранних восьмидесятых и кантри-музыку. В Tweek Bros. заказывает исключительно чай с ванильным ароматизатором. Не переносит кофе, чему я завидую. Всегда приветливая, дружелюбная дама, молодая и незамужняя. В каком-то роде, независимая. Прелестная. И вот она в паре шагов от меня. Никогда не понимал ее странное увлечение: тратить свое драгоценное время на больного ребенка. Похоже, что ее любовь к детям слишком несоразмерная. — Привет, Твик. Период еще не закончился, что ты здесь делаешь? Чувствую, как краснею. Я не хочу рассказывать ей о краже, Стэне или Венди, что глупо, поскольку такую драму как минимум скоро осветят в школьной газете. — Прогул-ливаю, мэм. Математика — отстой. Ее улыбка увеличивается, большой палец перемещается к моей правой щеке. Проступает то, что я больше всего боялся увидеть на ее лице: жалость. — Кто это сделал? — спросила она нехарактерно тончайшим голосом. — Никто! — трепещу. — Я… аг, я упал. — На глаз? — Ну... Сжимает губы. Я снова сажусь в кресло, пытаясь вспомнить как ровно дышать. — Те деньги, что мы д-должны были собирать на оборудования. Их, АРГ, у меня их нет. Ощущаю возобновившуюся дрожь. Достаю тумблер с водой и успокоительные — те, что я принял полтора часа назад уже дают слабый эффект. — Понятно. — Учительница села на подлокотник на левой стороне и вздохнула. — Я отдам за тебя сегодня, не переживай. Отработаешь как-нибудь. Бесплатные напитки тут не прокатят, учти. Нервно усмехаюсь. Таблетка ложится на кончик языка, запиваю ее минералкой. Моментального действия не происходит, из-за чего мое волнение сильнее пульсирует по телу. Женщина рядом, увидев это, начинает гладить меня по волосам. Ненавижу, когда меня трогают, но с Мисс Стивенсон мне удивительно комфортно. Она — единственный человек, которому я это разрешаю. — Как дела дома? — Мисс Стивенсон в первую очередь интересуется моей театральной лихорадкой. Соответственно, в отношении к ней родителей она прекрасно осведомлена. — Как обычно, — вынимаю наушники, просто ради приличия. В них давно ничего не играет. — Считают меня сумасшедшим. Безнадежным. Чересчур инфантильным, отчаянным, бесперспективным, провальным, жалким… — Я поняла, ребенок, — саркастично ответив, она начала массажировать макушку своими тонкими женскими пальцами. Через считанные секунды ладонь добралась до шеи. Увидев кто нас, мисс Стивенсон моментально бы уволили, поэтому ее тяга к тактильности остается сугубо между нами. Мне не всегда это нравится, но отношения с моей единственной ролевой моделью в этом городе, единственным человеком, с которым я могу поговорить я портить не собираюсь. Никто никогда не испытывает ко мне каких-либо положительных эмоций. Все, что я вижу каждый день: агрессия, злоба и жалость. Жалость-жалость-жалость в каждом лице, на каждой фигуре Саус Парка, на портретах ученых в школьных кабинетах, на паспорте, на изрисованных мольбертах… — Они ошибаются, знаешь же, — продолжила она, перебив мою начинающуюся тревогу (спасибо). — Ты упорно трудишься, Твик. Ты любознателен. Нехватка определенных данных не говорит о том, что ты все еще можешь быть прекрасным теоретиком. А в придачу к ним, ты бы стал невероятным актером. Сглатываю. Тему своих намерений я могу обсуждать только с ней. Порой мне кажется, что ей досадно за меня даже больше. Не будь я гребанным дерганым психопатом, возможно, меня взяли хотя бы в массовку. Отвергнутый фатумом, приходится лишь читать и заучивать, практика — бесполезна, ничего не стоит. Всего лишь теоретиком с разодранным сердцем. Вздыхаю. Жалость мисс Стивенсон в каком-то смысле почти приятная. Я и не заметил того момента, когда она со спины обняла меня за плечи и положила свой подбородок мне на макушку. Со звонком учительница резко, словно ошпаренная, отпрянула назад. Сперва осмотревшись вокруг, она протягивает мне руку. Я покорно принимаю ее и направиляюсь к учебному кабинету. Он находится в глуби коридора закулисья и там проходит все: от обучения, до создания, до практики. Возвращаясь к потаенным местам — вот одно из них, обожаемое мной по многим причинам. Во-первых: комната гигантская. В театральный кабинет, понятное дело, требовалось огромное пространство для доски, парт, музыкальных инструментов и свободного места для мизансцены. Во-вторых: здесь отличный ремонт (кажется, им занимался отец Стэна из «White People Renovating Houses»). Стены выкрашены в нежно-салатовый цвет, по краям размещаются белые колонны, внизу приятный линолеум с подогревом. В обучающей части, перед партами, располагается интерактивная доска для импровизированного кинотеатра. В музыкальной части, самом дальнем от двери и обучающего «комплекса» месте, находятся синтезаторы, электрические и акустические гитары, колонки и флейты. В-третьих: здесь преподавала мисс Стивенсон. Конечно она так же учительница биологии в обычное время дня, но сама Стивенсон много раз признавалась, что хочет реализовать свою творческую составляющую, полученную в актерском колледже. К тому же, ее лекции об искусстве цепляют сильно больше, чем генетическое деление рандомных млекопитающих. В-четвертых: большую часть времени здесь находятся исключительно воспитанные, душевно обогащенные люди. На первом курсе, то есть в прошлом году, я сомневался, что такие вообще существуют в SP High, но молодые актеры меня приятно удивили. В-пятых: на учительском столе меня всегда встречает кофемашинка! Причем довольно дорогая, в отличии от наших отвратных автоматов в столовой, где продают хлорированную воду с сожжеными зернами на дне. Здесь же было маленькое, но уютное распределение вкусов, баланса кофеина, сливок и сахара. Как-то я докупил размолотую корицу и с тех пор она всегда стоит позади машинки. Кофе может пить кто угодно когда угодно (за исключением практики постановок, лишь в целях безопасности). Если бы я записался в другой кружок, то приходил бы сюда чисто ради дозы посреди рабочего дня. И все же, наибольшей значимостью в моем маленьком рейтинге «причин здесь находиться» обладают подоконники. Точнее, один особенный подоконник в самом конце кабинета, у музыкального уголка. Он простой и уютный, с его местонахождения прекрасно открывается вид на учителя у доски и разноцветные спины студентов в классе. Именно здесь я изолированно провожу большую часть своего времени: прильнувшись к окну и закрываясь шторкой, на согнутых коленях пишу конспекты, поминутно примыкая к чашке крепкого эспрессо, в отличие от практичных сверстников за одинарными парами. Беру пахучий свежесваренный кофе и направляюсь в почти принадлежавший мне «потайной угол». Название совсем не соответствует действительности — каждый из группы безусловно осведомлен о бедном запуганном мальчике, что не вылезает оттуда ни под каким предлогом (не то, чтобы они когда-то появлялись). У нас с ними взаимовыгодные отношения с консистентным игнорированием друг друга, которые начались сразу после неудачных попыток Баттерса заставить меня поучаствовать в совместных сценках. Бедняга честно пытался поделиться со мной уверенностью в себе в течение первой недели здесь. Испытав последующий за этим провал, парень больше меня не трогал. Сажусь на подоконник с ногами, будто нелепая мартышка. Одной рукой обнимаю колени, второй — хлебаю обжигающий кофе. Мисс Стивенсон сидит за своим столом прямой осанкой английской королевы, изредка поглядывая на мои попытки прикрыть профиль лица скользящей шторкой. Почему-то несмотря на всю мою пассивность и безучастность в дискуссиях, на уроках она пристально смотрит в мою сторону, будто я сейчас вывалюсь из окна или вроде того. Она может надеяться на что-то несбыточное, вроде моей благородной инициативы присутствовать на занятиях, типа «просветить глупцов практикантов в типах систем игры на сцене от различных литераторов», но это все — слишком большое давление. Даже для моего базового склада ума и отсутствия воображения. Большая часть ребят в классе не знают моего имени. Редко, но когда в их разговорах речь заходит обо мне, они окликают меня «тем дерганным челом»; я обращаюсь к себе так же. В прошлом году среди учеников ходили теории, якобы я немой или что я только записываю конспекты, чтобы передать их больному знакомому в Hell's Pass. Самая конспирологическая и одновременно близкая к правде из них та, где говорится, что я обычный бездомный подросток с наркотической зависимостью, который приходит сюда днем для галки, чтобы потом остаться ночевать. Оказавшись в подобной ситуации я бы так и сделал. Этот кабинет мне как второй дом, закулисье и актовый зал — мой маленький город. Здесь мне находиться гораздо приятнее, чем за пределами крепости выдуманного мира. Игра — слишком большой стресс. Я не выдерживаю публику, не выдерживаю собственного слияния с ролью, не выдерживаю длинные монологи для запоминания, это все АГХ, безумно давит. Как бы я хотел быть способным справляться с врожденной неуверенностью и боязнью всего подряд, хотя даже при отсутствии этих факторов моему печальному положению вряд ли что поможет. Но раньше я, не смотря на все это, пытался. Пытался читать маленькие сонеты и легкие пьесы современников, лет в двенадцать. Каждое, по идее, пылкое, страстное признание Джульетте сопровождалось дерганьем глаза, запинанием речи и невнятными выкриками посреди слов героев. Как бы сильно я не пытался подавить собственную физиологию — ноль, напряжения от игры становилось только больше. Но и попытки бросить удавались с трудом. Поначалу, я поставил ультиматум — с каждым провалом в сцене ударять себя по голове. Через короткое время вся голова была уже усеяна всплывшими шишками. И когда они мне надоели, я в истерике решил раскрошить себе всю голову с помощью стола. Это превратилось во вредную привычку: всякий раз, разочаровываясь в себе, я сильно бился головой об стол. Удар за ударом, каждый мощнее предыдущего. Это продолжалось до крайнего случая, пока в один раз посреди маниакального эпизода у меня не случилось сотрясение мозга. Родители со слезами на глазах рассказали, как увидели расхераченный лоб своего двенадцатилетнего ребенка по центру окровавленного дерева. Уже в больнице мать запретила заниматься мне чем-либо связанным с театром, что было лишним так как свои выводы я уже сделал. Моя роль — немой наблюдатель-теоретик. Хоть с ней я справляюсь неплохо. Читаю поэзию из маленького сборника, в перерывах глотая горячую жидкость из чашки. Слышу едва заметный звонок и отвлекаюсь на спины своих одноклассников, мирно посиживающих за партами в ожидании лекции. Как же я им завидую. Мисс Стивенсон встает и с натянутой улыбкой приветствует класс. Усевшись, они начинают обсуждать новый спектакль и поездку в Мидл Парк на ежегодный арт-конвент. Возникают предложения поставить любительскую комедию или историческую пьеску на День Благодарения, но коллектив останавливается на гетевском «Фаусте» в собственной адаптации. Идея смелая, но безрассудная, так как налажать в «Фаусте» это как оскорбить церковь и я не уверен, что группа школьников, даже таких целеустремленных, сможет оправдать ожидания. Через пару минут в класс врывается еще дюжина учеников в предводительстве Джимми Волмера, местного комика и любимчика труппы. Он привел первогодок и перешедших новеньких из других кружков. Насчитал пятерых, хоть в холле и было заполнено шесть пунктов в списке кружка. Не важно. Надеюсь, они сразу примут меня за того, с кем связываться не стоит. Чуть позже ученики расставляют стулья в круг и, под руководством преподавателя, начинают знакомство. Прижимаюсь к шторе, пытаясь визуально запомнить имя каждого новоприбывшего, но агх! Давление! С памятью у меня особых проблем нет, просто сама мысль о том, что придется запоминать новые лица и приспосабливаться к коллективу, где меня нет, вводила меня в ужас. Поэтому решаю оставаться невидимкой и наслаждаться футуристическим дерьмом в своей мизинчиковой серебрянной книжке.       Some say the world will end in fire,       Some say in ice.       From what I’ve tasted of desire       I hold with those who favor fire.       But if it had to perish twice,       I think I know enough of hate       To say that for destruction ice       Is also great       And would suffice.              (Robert Frost, 1920)

///

Наступил Апокалипсис. Такой долгожданный. Такой… разрушительный! Всенародное ликование приветствуется. Ожог от пролитого кофе на груди, уже почти старая боль в коленке, синяк на лице — все вспыхивает во мне с новой, ужасной отдачей. Красные пятна от горячего напитка, вероятно, уже проявились, плевать. Стена каким-то странным магическим образом притягивает к себе мои сжатые в кулаки ладони. Раз, два, три — не пойдет, кровь проступает лишь на девятый раз. Она пробуждает конвульсии, через секунду перешедшие в судороги. Всего минуту назад я стоял в туалете спортивного корпуса, а не прыгал как ебаная пружина. Не разбивал руки в кровь, не издавал нечленораздельные вопли, не истерил как новорожденный младенец без сиськи. Блять, минуту назад я был Твиком, обычным Твиком, со своим жалким образом полного лузера, чашкой эспрессо и бесполезным напичканным домашкой рюкзаком. Сейчас же я никто другой как шизофреник в своем типичном одержимом припадке, с разлитым кофе на одежде и выкинутым в окно содержанием всей школьной канцелярии. «FUCK!» С выкрикнутым мной междометием пришли не очень хорошие ассоциации за день. Стэн Марш. Никогда не был на него так зол. Вообще никогда не был так зол на людей. Да, они уроды, но кто бы говорил. Однако этот ублюдок заслуживает всего самого худшего на Земле. Нет, скорее всего самого худшего, что может пожелать ему Эрик Картман; в данном случае он доминирует над целой планетой. Порой этот жирный кусок дерьма предстает в моей голове как гениальный манипулятор, лидер и богатейший словарь всевозможных уничижений. Вдруг, возможно ведь, что именно без Стэна Марша моя жизнь сложилась бы как-то по-другому? По крайней мере, вдруг я не подвергался бы такой болезненной травле со стороны сильнейших и жил самой, сука, спокойной жизнью, без лишних срывов, вроде того, что происходит прямо сейчас. Сломав жизнь одному парню, Стэн так же косвенно разъебал в щепки мою. За что он и получает удар головой об плитку. БАМ. Ненавижу тебя. Все плывет. Снова бесконечно вертящиеся в глазах круги, увеличивающиеся вместе с приступами звенящей боли на лбу. Прямо как сегодня, когда Трент прижал меня к шкафчику. От сцепки с металлической дверцей я уже получил синяк. Здоровый такой, на половину лица, но троице, наверное, мало для меня лишь одного — так получай еще, ничтожество. БАМ. Ноги подкосились, и я уперся о подоконник у туалетных кабинок. Из зеркала смотрит Твик — слабые выступы крови на лбу и абсолютно алые пальцы, вот как я сейчас выгляжу. Жалко. Наверное, прекрасная модель всех детских пособий о том, какими не нужно становиться в будущем. Забавно, на что-то я все же нашел себя годным. Красные от слез глаза начали щипать, а горло хрипеть от только что разыгравшейся драмы. Поддавшись панике, я будто, с одной стороны, спустил горы с плеч, но с другой позволил стрессу снова взять контроль. И правильно. Со своей жизнью я обращаться не умею, зато умеют жалкое давление и психические расстройства. В уголках снова скопилась жидкость, я всхлипнул. Вытерев нос рукавом уже грязной рубашки, я подошел к раковине. Не сводя с зеркала глаз, я поднял кран и дрожащими руками начал смывать кровь с костяшек и лба. Во время таких атак главное — размеренно дышать. Так говорил мой психолог, когда мне было восемь. Вдох-задержка-выдох, просто, не так ли? Можно даже заменить слова на числа и считать про себя свой ритм дыхания. Вдох — четыре, задержка — восемь, выдох — восемь. Так легко. Упражнения, вместе с пульсирующей болью, успокаивают и приводят в норму бешеный уровень кортизола. Но только не сейчас, когда сзади послышался треск щеколды туалетной кабинки. Теперь дышать невозможно. Все еще смотря в зеркального Твика, намыливаю грязные ладони. Они будто живут собственной жизнью и их главная цель это играючи израсходовать маленькую химическую субстанцию. Мои глаза смотрят в мои глаза, не в силах содрогнуться и перевести взгляд на страшную высокую фигуру сзади. …пока она, в свою очередь, равноускорено приближалась в мою сторону. Через пару секунд чувствую чужое тепло слева от себя. Оно переводит кран в другую сторону и я больше не чувствую брызгающую на руки теплую воду. Опустив взгляд вижу массивные ладони, черный силиконовый браслет и рукава синей толстовки. Окрасившаяся в алый вода сливается по трубам. Стэн Марш мог бы сейчас помочь мне с цепным анализом моих эмоций. Он бы охарактеризовал их всего одним словом, зато каким мощным. Перевожу взгляд наверх и вновь пристально изучаю зеркального Твика, уже в компании. Парень рядом, по всей видимости, нагнулся (здесь раковины настолько низкие, что даже я, со своим ростом, сейчас полусогнут), отчего мне открылся обзор на его странноватую синюю шапку со спадающими вытянутыми сторонами, будто против замерзания ушей. В Саус Парке большинство школьников замерзали и ходили в шапках, но такую я ни на ком еще не видел. Или даже в магазине. Помимо всего, цвет шапки был идентичен темной толстовке. Может быть, я его не знаю, но это совсем не важно. Важно то, что он сделает дальше. Его голова спокойно поднялась и мне, наконец, открылось его лицо. Но и оно тоже не важно. Важен взгляд. Тот самый взгляд, которым он одарил меня, взглянув на зеркального Твика. Полное безразличие. Парень вытер влажные руки бумажным полотенцем, бросил его в урну и скрылся из уборной. …ха-ха. Снова подступает истерика, правда, другого рода. Сложившись пополам, я засмеялся как полоумный. Это было похоже на припадок. Я снова впадаю в припадок? Невероятно. Этот припадок мне нравится сильно больше.