Легенда о Золотой Маске

Под отголоски первых дней, Под песни чаек и морей, Под рокот гор и ветров пляс Я начинаю свой рассказ! В нем будет лишь один герой, Что знаменит своей судьбой, И множество имен и тел Затмило сущность его дел. Весна ускорит жизни бег, Бессмертным — час, а смертным — век, Но волшебство прекрасно тем, Что разбивает смерти плен. С молитвою лесным теням Дух возводил зеленый храм Лугов, дубрав, полей, садов, Листвы, ветвей, цветов и мхов. Незримой нити нет конца, Единством сына и отца, И матери, хранящих сон, Мир оживал, а с ним и он. Что всех добрей и всех мудрей, Зеленокрылый друг людей. Но торжество сменял пожар, Осенний пламень поглощал Покров дубрав и блеск садов, И Дух горел в плену оков. Чернели перья на крыле, А разум утопал во мгле, Едва последний лист упал, Чудовищем лесной Дух стал. В бесснежной каменной дали Людские страхи расцвели, Под свист косы и черных стрел Дух ликовал над грудой тел. И мраком полнились леса, Душ позабытых голоса Среди могил таили злость, Но Духу равных не нашлось. Был всех коварней и страшней, Он, Чернокрылый враг людей. На том рассказ закончен мой, В нем был всего один герой, Что не забыт и не прощен, И лишь свободы жаждет он. Но говорят предания дней: Низвергнет Духа вождь людей! Но кто разрушит козни зла? Молчат леса. Зима пришла.

      Закончив песнь, хранитель бережно закрыл фолиант, пригладив выгравированного на кожаном переплете дракона, словно именно диковинный змей любезно позволил достать книгу из хранилища. Вопреки его ожиданиям безголосая тишина не обратилась любезным ответом, она по-прежнему правила под каменными сводами, заставляла сердце биться чаще: затянувшееся время нежданной аудиенции почти осязаемо щекотало болезненно ноющую спину старика. Правила, выдуманные и выверенные придворными лизоблюдами для молодых воинов, предписывали абсолютно всем стоять в присутствии коронованных особ. Переминаясь с ноги на ногу, седой лепрекон с нетерпением ожидал дозволения вернуться в оставленный без присмотра осиротевший Скрипторий, словно без него нерадивые ученики в мгновение ока испортили бы бесценные книги и летописи.       — И ничего больше? — тишина, наконец, разлетелась на клочки под разочарованным голосом князя, что был едва слышен из-за треска огня в огромном камине.       Осень в Златом Севере выдалась на редкость сырая и холодная, дожди начались еще на закате летних дней, лишив обитателей местных земель последних теплых деньков и надежды на хороший урожай. Травы и зерно загнивали на корню из-за погодных капризов, даже стены Сокрытой княжеской крепости почернели от сырости, с которой не справлялись ни топившиеся дни и ночи напролет печи, ни искусные напевные заклинания. И нынешним долгим вечером, когда скучающий без дела князь вспомнил о хранителе книжной мудрости, высокие темные окна покрылись липкими водяными следами. Дождь с упорством слепого вепря отчаянно колотил по стеклу, желая проникнуть внутрь и затушить жаркий камин, оставив после себя лишь сырые угли и едкий дым.       — Это все упоминания о нем, что у нас есть, господин, — хранитель по привычке поклонился, постанывая в такт переливающейся по позвоночнику боли, хоть князь и сидел к нему спиной.       За ответом последовал тяжелый вздох. Рыжее пламя вспыхнуло ярче, озарив бесхитростную обстановку покоев лвэссэра Иллиара и строгое лицо Владыки Златого Севера, позвавшего в столь поздний час пожилого подданного и заставившего его читать вслух старые сказки про лесного Духа — даже хранители, тщательно оберегающие знания о минувшем, сомневались в его существовании.       — Ответьте мне, почему я на днях обнаружил в Скриптории семь полок одних лишь томов с рецептами пива. Пива! Темного, светлого, черного и даже зеленого! Не удивительно, что вы так ревностно оберегаете Скрипторий от посторонних, ха-ха-ха, — смех Лиара тут же превратился в хриплый кашель. — А что касается обитающих по соседству с нами чудовищ, угрожающих безопасности северных земель, так вы приносите жалкие обрывки насквозь гнилых свитков и никчемную поэмку, — Лиар поднялся из кресла, прикрывая ноющий лоб холодной ладонью.       Вздрогнувший хранитель едва не выронил из рук тяжелую книгу, смерив округлившимися глазами сердитого князя, и от резкого движения боль прошила спину ударом шальной молнии. «Драконий же ты сын...» — дерзкие слова чудом не сорвались с языка, а лепрекон зажмурился и зашипел, в мыслях сотый раз поклявшись больше ни за что не соваться к сумасшедшему Иллиару, а посылать более расторопных учеников. Коли лвэссэру так сдались древние легенды, пусть сам явится в Скрипторий, заодно посмотрит на обвалившуюся лестницу и протекающую в шести местах крышу. К счастью для старика, от боли осмелевшего настолько, что был готов запустить книгой в князя, за дверью послышались быстрые уверенные шаги: кто-то поднимался в княжеские покои.       — Моё почтение, лвэссэр! — минуту спустя на пороге кабинета уже появился князь Оникс, соратник Иллиара. — Снаружи льет, как из ведра... Верьян бы побрал такую погоду!       С его кожаного плаща ручьями стекала мутная вода, смешанная с дорожной пылью, а в волосах застряли мелкие сухие листья. Но лвэссэр очевидно ждал его и ждал давно, потому как ничего не возразил на столь бесцеремонное появление, только торопливо вернул бурые свитки принесшему их лепрекону. Пользуясь случаем, хранитель вместе с библиотечным имуществом так ловко проскользнул за приоткрытую дверь, словно он и был тем самым коварным холодным дождем, мечтавшим погубить весь огонь на Севере, до последней искры. Тем временем Оникс встряхнул осточертевший плащ, и водяные брызги с чужого плеча тут же разлетелись по кабинету, падая в камин, на мягкое кресло и, главное, на черные угольные штрихи, покрывающие мятый бумажный лист. Серые кляксы, уродующие четкий контур, распустились на бесцветном рисунке прежде, чем автор спохватился и убрал его подальше.       — Дети будут страдать ночными кошмарами после твоих сказок, — Оникс все же заметил плоды творческих мук Лиара, отчего лвэссэр вновь раскашлялся и покраснел.       — Незачем детям видеть отражения моих кошмаров, — Лиар взмахом руки отправил бумагу в огонь, едва не подпалив длинный рукав. — Кошмаров, — небрежно повторил он, уступая Ониксу место у камина и прислоняясь к холодной каменной кладке.       После он долго, до самой полуночи слушал принесенные соратником новости из южных земель, иногда что-то уточняя или поправляя, но стоило тишине хоть ненадолго прервать их разговор, как воображение Лиара вновь отсылало его к ночным видениям, настолько ужасным, что лвэссэр всю минувшую неделю вместо отдыха до изнеможения кружил по крепости, то проверяя посты, то подсчитывая запасы и сверяя приходные и расходные книги, то, как намедни, расчерчивал отточенным куском угля дорогостоящие листы, чтобы потом бросить несколько мешков золота в огонь. Что угодно, лишь бы не спать! Но чем дальше существа из сновидений вторгались в жизнь князя, тем отчетливей он понимал, что их образы не выжечь и не вымыть из памяти, даже самым сильным дождем.       — Иллиар! — обеспокоенный голос Оникса отвлек князя, — кажется, камин интересует тебя больше моих донесений? — усмехнулся он, предпочитая не замечать подавленного состояния лвэссэра: мало ли забот у правителя Севера?       Возвращенный в настоящее из воспоминаний Иллиар вздрогнул, протер покрасневшие глаза и взглянул на развалившегося в кресле соратника долгим внимательным взглядом, словно только что увидел его, возникшего из ниоткуда прямо посреди комнаты.       — Пусть принесут вина! — приоткрыв дверь, лвэссэр рявкнул в темноту, и внизу зашевелились ожидавшие приказов слуги. — Продолжай, я тебя слушаю, — кивнул он Ониксу и, подхватив забытый лепреконом свиток, вернулся на свое место, чтобы после при свете огня рассеянно цеплять взглядом ровные строчки, созданные давно ушедшим в мир иной поэтом.

И сон единый снится мне: Растянутый в кромешной мгле, Над крышей дома и рекой Туман покоится густой, И страхом сумрачным томим, Я перед ним стою один, Я слышу голос пустоты, Я онемел до хрипоты, И за пределом алой тьмы Белеют черепа зимы, И страх довлеет над душой: Хранитель пал, проигран бой, Он в тишине летит к земле, К своей могиле. И ко мне. Я не увидел сквозь туман, Как смерть является к богам, Но знаю, что в проклятом сне Убийца спустится ко мне....

***

      Задумывались ли вы когда-нибудь, насколько велик и прекрасен мир, в котором вы живете? Ощущали ли тревожно-колючее любопытство, делая шаг чуть в сторону от знакомой тропы? Представляли ли вы в безумных мечтах, что проскользнувший мимо вас таинственный незнакомец — странствующий волшебник, что сидящий напротив угрюмый мужчина — капитан пиратов, сошедший на сушу за новым обрывком карты таинственного острова, что прекрасная Хранительница защищает вас от живущих под крыльями Ночи чудовищ? Вы молчите, осматривая истертую об каменистые дороги подошву сапога: все потому, что мои вопросы так и остались непроизнесенными вслух. Мне хочется кивнуть вам, ибо тишина — это хорошо. Благословенная тишина господствует в моей безрадостной обители, куда я желаю поскорей вернуться из вашего мира.       Возможно, вы полагали этот уютный мирок центром Вселенной или же презрительно величали его краем земли — воля ваша. И вы также свободны выбрать, ждать ли древнего странника вроде меня, или уйти прочь от перекрестка, чьи дороги ведут к забытому приюту беспокойных душ. Так ступайте! Я же, пожалуй, еще задержусь здесь, отдыхая в тени и предаваясь воспоминаниям — идти еще так далеко, а денёк выдался слишком жарким для северных земель. Но я обязательно догоню вас, иного исхода не дано. Ведь вы — человек, а со времен Миросотворения ни один человек еще не скрылся от меня.       Вы ушли по тропе, ведущей на север. Отчего? Какая жуткая мания ведет вас туда? Издревле повелось, что люди не жалуют Златой Север. Лишь самые смелые и стойкие племена отважились остаться в его холодных землях, в то время, как их более мудрые сородичи осваивали южные земли и плодородные угодья. На Юге зрели виноградники и высились леса, на Севере трещали льды и захлебывались дымом вулканы. И все же Зарне Эглерен был прекрасен, как спящий золотой дракон в ледяном панцире! Здесь было мало жизни, но много свободы, до тех пор, пока длинные руки бессмертных не схватили хищного змея за горло, подчинив воле горделивых князей. Времена менялись, и перемены эти не сказать, что были к лучшему — власть лвэссэров Зарне Эглерен росла, отнимая у гордых смертных все, что можно было взять, добром или силой. И люди сдались и отступили. Что могли они противопоставить могуществу магии эльфов, металлу гномов, хитрости лепреконов?       Деревни людей вымирали, сбежавшие из разоренных хозяйств животные дичали, а поля и сады превращались в пустоши. Лишь упрямые старики мертвой хваткой держались за родные дома, сердцем вмерзшие в суровую красоту гор и бескрайних, выжженных зимними морозами лесов. И пока они умирали в затерянных хижинах, над вершинами гор сияла Мистерия, хранившая прекрасный и недоступный Златой Север, полный волшебства и несметных сокровищ. И даже когда следы былых войн канули в прошлое, а леса поглотили осиротевшие останки, никто из людей не осмелился переступить мистическую границу, бережно лелея унаследованные страхи. И в этом тоже заключалась их свобода.

***

      Осенний рассвет яркими лучами возвестил о своем наступлении. Солнце согрело деревянные стены, и в приземистой хижине стало теплее, но не настолько, чтобы с легкостью покинуть теплую постель. Обрывки ночного сна, тревожного и непривычно яркого, таяли в памяти, заставляя цепляться за исчезающие образы и задумываться об их значении. Утренняя тишина длилась недолго: снаружи звонко защебетали птицы, в сарае завозились проснувшиеся козы. Пробудилась и утренняя боль в натруженных суставах, каждое движение онемевшими пальцами давалось с трудом, но деваться было некуда: с разгаром дня ночной холод отступал, но голод лишь усиливался.       Солнечные зайчики разбежались по полу, в луче света, проникшем сквозь неплотно закрытое окно, кружилась пыль. Эйда поморщилась и открыла глаза. С трудом подняв голову, она порадовалась было хорошей погоде, сменившей осеннее ненастье, но ощутив, как промерз за ночь отсыревший дом, и как болят непослушные, отекшие руки, едва не заплакала. Проливной дождь шел много дней, просачиваясь в каждую щель прохудившейся от времени крыши. Но сегодня он, наконец, закончился, и нужно обязательно сходить в лес за дровами: скудные запасы подошли к концу. Да и неплохо бы проверить погреб и пополнить запасы на зиму. Дел невпроворот, а солнце уже высоко!       Кое-как встав с кровати — колени и спину нещадно ломило — Эйда доковыляла до окна, мимолетом взглянув на висевшее на стене зеркальце. В мутной глади мелькнула пожилая женщина, седая и бледная, чье неприглядное отражение перестало меняться много лет назад. Воды целебного источника помогали сохранить силы, но вернуть красоту и молодость были не в силах. Старый колодец возле хижины пересох прошлым летом, и Эйда, несмотря на почтенный возраст, ходила за водой к лесному роднику. Несмотря на его отдаленность, женщине нравились прогулки в тихом лесу, где среди вековых деревьев и зарослей папоротника она с мужем за много лет проложили не одну тропу. Кроме них в этих краях уже давно никто не жил, несмотря на потрясающую красоту окрестных мест и соседство города охотников за пушниной.       С похода за водой Эйда и решила начать сегодняшний день. У поворота ведущей в гору тропы она взглядом отыскала растущую на краю обрыва сосну. Крепкие корни обвивали камни, удерживая ствол от падения в пропасть, а низкие ветви свешивались в пустоту, причудливо сплетаясь в подобие кресла. Раньше Эйда любила забираться на "воздушный трон" и подолгу любовалась поистине королевским видом, созерцая бескрайний простор Златого Севера. Здесь, у расположенного на старой горе источника заканчивался светлый лиственный лес, и начиналась темная и вечно затянутая густым туманом низина, поросшая черными елями. Звался этот край Перелесьем. Граница двух лесов всегда казалась Эйде местом волшебным, колдовским: здесь в изобилии водились дикие звери и дикие пчелы, но никогда не было ни иссушающей жары, ни лютых морозов. И все же люди покинули Перелесье, поселившись в иных землях, а Эйда с мужем отчего-то остались. С тех пор, как её супруг скончался от старости и обрел последний приют на лесной поляне, старушка жила одна. Изредка Эйда выбиралась в город по делам, но у себя гостей не принимала. Ей уже некого было бояться, даже смерть она ждала как дорогую гостью, сулящую избавление от тягот жизни: с каждым годом управляться со скромным хозяйством становилось все тяжелее.       Но прогулка прекрасным днем позволила женщине забыть о прошлых и предстоящих невзгодах. Увидев "воздушный трон", уцелевший в минувшем урагане, Эйда улыбнулась, представив, как здорово было бы вновь туда взобраться, но тяжесть ведра в больной руке напомнила о насущных заботах. Источник же буря не пощадила, забросав русло сломанными ветвями. Спустившись поближе к журчащему потоку, Эйда отыскала удобное место, чтобы наполнить кувшин. Ветер раскачивал скрипящие ветви, роняя желтую листву и невысохшие дождевые капли. Но стоило солнцу появиться за-за облаков, как на другом берегу в густой траве что-то ослепительно сверкнуло. Старушка вылила воду в ведро и присмотрелась: нечто и вправду заманчиво блестело, да еще совсем близко! Любопытство в два счета перенесло Эйду через ручей, и на её счастье искать пришлось недолго — среди колючих стеблей живочарника обнаружилась маленькая стеклянная баночка, плотно закрытая золотой крышкой. Внутри склянки перетекала вязкая жидкость винного цвета. Удивленная Эйда покрутила находку в руке, просмотрела на свет, но определить, что в ней не сумела.       "Может лекарство какое или зелье, но кто обронил его здесь? Ах, наверное, это путники, что ехали в город и спускались к ручью, чтобы напиться. Вот чудеса, ведь торговая тропа находиться совсем в другом месте, уж я-то знаю", — рассудила она, заодно решив, что чужое добро следует оставить там, где оно лежало.       Возможно, на одном из камней, так, чтобы её можно было легко найти: вдруг обеспокоенные хозяева вернутся? Разместив находку на видном месте, Эйда набрала полное ведро и отправилась в обратный путь. Но у поворота она вдруг обернулась, проверяя, на месте ли странная склянка, словно хитрые лесные духи могли ее присвоить. Склянка послушно лежала на камне, подмигивая Эйде солнечным отблеском.       "Так и свариться ей недолго, на солнцепеке-то", — сообразила Эйда и, чуть помешкав, все же забрала склянку с собой.       И весь день, выполняя домашнюю работу, она беспрестанно думала о неожиданной находке и несколько раз пыталась открыть склянку. Безуспешно. Плотно закрученная крышка не поддавалась, и стеклянная безделушка вскоре была убрана на полку, а думы о ней уступили тревогам о приближающейся зиме. Эйда проживала день за днем в заботах, старательно заготавливая припасы: травы и коренья, грибы и ягоды, сушеную озерную рыбу. Но больше голода её беспокоили зимние холода, ведь из-за старческой слабости заготавливать дрова с каждым годом становилось все трудней. "Если в лес не сходить, так и у печки недолго застыть", — частенько повторяла старушка, высматривая пригодные для рубки деревца. Раньше у неё всегда был запас на два, а то и на три года вперед. Аккуратно сложенные в поленницы, дрова высыхали настолько хорошо, что в печи быстро загорались и наполняли жилище уютным теплом и в мгновение ока нагревали котелок. Теперь же Эйда была вынуждена топить печь сырыми дровами из вновь срубленных молодых деревьев, подолгу мучаясь с розжигом, а потом — с едким дымом.       К вечеру жилище прогрелось как следует, и довольная Эйда решила пораньше лечь спать, но сон, обычно приходивший, едва голова касалась подушки, сегодня не шел к женщине. Ворочаясь в кровати и мучаясь от бессонницы, Эйда перепробовала все способы уснуть: от молитвы и до пересчета овец. С неба на спящее Перелесье смотрела бледная луна, и её серебряный свет проникал в дом сквозь рассохшиеся ставни.       — Луна хоть и светла, да нет от неё тепла, — вздохнула женщина, с головой укутываясь в одеяло.       Невольно вспомнилась детская сказка про княгиню Луну, что по ночам обозревала весь мир и читала на морских волнах послания похищенных верьянами принцесс. Бабушкины истории натолкнули Эйду на мысль: что если взглянуть на таинственную склянку при свете луны? Вдруг так удастся что-нибудь прочесть? Пусть сегодня не полнолуние, и вряд ли мудрецы пишут названия снадобий на понятном языке, но попытаться ведь стоит! Раз уж бессонница такая упрямая.       Ох, любопытство, что же ты наделало...