Легенда о Золотой Маске

      Бушевавший в предгорьях Ярниэлэ ураган подобно бешеному волку терзал долину долгие семнадцать дней — столько крестов Иллиар отметил в книге Восходов. Точный подсчет всего вокруг, включая зыбкое время, давал хоть слабую, но зацепку за ускользающую реальность: дни на Рубеже были однообразны и, на вкус лвэссэра, слишком скучны, а разгулявшаяся буря и вовсе обратила их в клубок бессмысленных и праздных условностей. Но в конце концов волна разрушительной силы разбилась об острые вершины снежного хребта и в канун Лиходня северное небо озарилось ярким солнечным светом. Воспетый в преданиях Лиходень, когда темные силы под предводительством Царя Василисков правили бал в Зарнэ Эглерен, здесь, в диких землях и наступил, и миновал незаметно: никто не надевал страшных масок, с наступлением полуночи не выставлял за порог щедро приправленное медом угощение и не зажигал алые свечи в форме змей. Служба на границе южных и северных земель, опасная и полная лишений, заставляла переступать грань священного трепета перед тьмой; новобранцы быстро забывали читать ежедневные молитвы, но затачивать клинок — никогда. Стражники гарнизона Сиэ благодаря мастерству их князя собственными глазами видели гибель чудовищ, прежде считавшихся непобедимыми, и каждый солдат и слуга в цитадели уповал лишь на свою ловкость, крепость каменных стен и меткость лучников-часовых.       С приходом солнечного тепла над холодными водами Ээроль поднялись высокие туманы, белой волной накрывая леса и прибрежные хребты; следы и голоса терялись в этой беспросветной завесе, открывая дорогу лихим делам. После заката туманы сменялись мглой, и глухие сумерки, лишенные звуков и красок, были коротки и угрюмы, как и сновидения Златого князя. Хмурая Сиэ, возведенная на скалистом острове, вот уже две сотни лет недоверчиво взирала на просторы Зарнэ Эглерен, храня его сумрачный покой. Кто бы ни прошел, ни проплыл бы мимо твердыни в неурочный час, тот разглядел бы лишь причудливые очертания прибрежных высот и поспешил бы вниз по течению, туда, где река впадала в глубокое озеро. Только парящие над долиной птицы знали, что скрывает обратная сторона скалы, потому Лиар повелел охотникам, снабжавшим крепость дичью, обучить пернатых хищников убивать обитавших поблизости птиц; прирученные соколы надежно охраняли небо над Сиэ, притаскивая и почтовых голубей, и ястребов-разведчиков из южных княжеств, и огромных летучих мышей, облюбовавших пещеры у воды.       Грозная снаружи, внутри же каменная цитадель теперь напоминала брошенный в канаву гнилой плод, подточенный червями и наполненный тухлой водой. Лвэссэр всякий раз тяжело вздыхал, глядя на темные пятна и мутные разводы, оставленные ливнями, и чувствуя себя воистину беспомощным против капризов высших сил. Казалось, что цитаделью завладел верьян и, выживая прежних хозяев, творил, что вздумается его черной душе. Каменные своды обваливались прямо на головы часовых, проржавевшие дверные петли скрипели ведьмиными голосами, сырые стены несмотря на прохладные ночи уже покрывались плесенью. Словно Сиэ в свое время выстроили не лучшие в своем деле мастера, а гномы-дилетанты. Лиар метался от прорехи к прорехе, отдавая приказы то осушить затопленные подвалы, то разместить на свободных площадках уцелевшие припасы, то проверить крыши, то прочистить каналы и водоотводные трубы. Но могущественный северный князь был бессилен против ветров, вновь нагонявших на выцветшее небо полосы туч, и не мог удержать мутную реку в тисках скалистых берегов, как не мог унять охвативший его страх перед неминуемой и близкой зимой.       Вновь завершив обход, выслушав старшин и собрав их записи, дабы утром произвести расчеты и распорядиться о первостепенных нуждах, лвэссэр задержался на смотровой башне, привычно наблюдая, как в дымку вечернего тумана погружается не по-доброму красное солнце; распахнутые на западе врата алеющего заката предвещали ветреную ночь и холодный день, что было весьма некстати. Лиар, прежде созерцавший величие засыпающей природы ради успокоения душевных тревог, теперь лишь сердился на непредсказуемую погоду и беспрестанно щелкал воображаемыми костяшками счетов, представляя, сколько угля и соломы предстоит извести на просушку каменной цитадели. Нынешней осенью ураганы обрушились на долину раньше и сильнее прежнего, ввергнув Сиэ в хаос: забитые илом и трухой канавы и шахты не выдержали напора ливней, и вода залила узкие переходы и многочисленные склады; защитные навесы растащили на дрова прошлой зимой, а новые изготовить не удосужились, потому ливни размыли и подъездные пути к мостам; в подвалах и конюшнях теперь хозяйничала вышедшая в одну ночь из берегов река, погубив множество запасы зерна и утопив несколько тягловых пони.       — Куда ни глянь, везде разруха, — скрипел зубами Иллиар, разламывая в миске остывшие ломти печеного картофеля. — Кусок в горло не лезет...       В иное время он бы с удовольствием приготовил подобное скромное кушанье на углях походного костра, как привык делать во время традиционной осенней охоты. Закрывая глаза в душной тесноте общей трапезной, под гнетом крепостных стен и хозяйственных забот, Лиар вспоминал себя другого — свободного и лихого, мчащегося сквозь прибрежные леса на кауром скакуне вслед за резвым оленем, оставляя позади нерасторопную свиту. Приволье бескрайних просторов, свист ветра в ушах, тяжелое всхрапывание разгоряченного коня, треск речного песка и хвои внизу и — свобода от давления чужих нелепых слов, от косых взглядов, от обязанности быть кем-то еще, кроме верного воина и храброго защитника. Но славные дни остались в прошлом, а узкий, давящий воротник черной княжеской мантии, заискивающие слова и поклоны на каждом шагу, ответственность за неподвластное воле смертного — в настоящем. И даже ночная тишина не приносила покоя.       — Думайте лучше. Ваша служба - не моя забота, — на другой день отвечал Лиар, не поднимая глаз от учетной книги, и толпившиеся в дверях просители повздыхали, покашляли и разошлись исполнять княжескую волю.       Крупная тяжелая капля шлепнулась на раскрытую страницу, смазав чернильную цифру, аккуратно вписанную лвэссэром в колонку «непредвиденные убытки». Лиар вздрогнул и посмотрел наверх, отыскивая усталым взглядом расползающееся вокруг трещины в потолке темное пятно: вероятно, на крыше скопилась вода. Вздохнув, Иллиар передвинул тяжелый письменный стол, бросил на пол мягкую тряпку, заглушая шум падающих капель, и вновь сосредоточился на подсчете причиненного ураганом ущерба. Подведя черту и сверив итоги, Златой князь схватился за голову — придется изрядно потратиться на услуги каменщиков, укрепить фундамент и стены, чтобы Сиэ устояла в весенний паводок; обитающие в крепости дармоеды никуда не годились, потому придется расстараться и послать в столицу наказ отыскать смышленых и умеющих держать язык за зубами мастеров; и до холодов надлежало закупить и каким-то образом завезти по размытым дорогам дополнительные запасы угля, зерна и овса для лошадей, иначе грядущая зима станет для княжеского гарнизона последней.       — Вот он, мой Лиходень, — бормотал Лиар, яростно отжимая мокрую тряпку, но теперь его мысли заняло дело куда важнее хозяйственной суеты.       Еще в предутренней темноте старший помощник князя, бледный и взволнованный, осмелился пройти в княжеские покои и разбудить лвэссэра, доложив о пренеприятнейшем событии. Спящего Лиара вновь мучили кошмары, навязчивые и пророческие, обернувшиеся явью с первым же словом застывшего на пороге взволнованного эльфа. Впрочем, князь пропустил сказанное помощником мимо ушей — обнаружив, что от усталости забыл запереть дверь, Иллиар рассердился на собственную оплошность, ибо предел доверия личным помощникам обозначался порогом палат лвэссэра. Велев докучливому помощнику убираться к верьяну и явиться к полудню, Лиар не забыл посулить тому ивовых розог за неуважение к покою господина. Однако утренний горевестник настойчиво повторял донесение, в которое пребывавший между сном и явью Лиар поначалу отказывался верить.       — Увы... что случилось, то случилось, — эльф явно смущался, желая скорее получить указания и вернуться к службе. — Я скрою следы от чужих глаз и никто ни о чем не узнает...       Но ужасная весть словно выбила землю из-под ног Иллиара, пошатнув веру князя в собственную неуязвимость, и предвещая ему огромные беды в будущем. Застигнутый врасплох лвэссэр совершенно не видел спасения из захлопнувшейся ловушки и потому поддался искушению бросить все на произвол судьбы.       — Если кому проболтаешься, скормлю василискам. Подумай хорошенько и к утру найди решение, — прорычал Лиар, ворочаясь в кровати и отгораживаясь от пораженного слуги плотным пологом. — А теперь пошел прочь. Живо!       Излив злобу и отослав ни в чем не повинного эльфа, князь промаялся бессонницей до рассвета, что немудрено: оскверненный воровством дом неспособен даровать покой его хозяину. Обдумывая последствия дальнейших действий со всех сторон, вскоре Иллиар едва ли не смирился с тем, что его сокровенное знание будет отдано на растерзание алчным глупцам, заживо гнившим на каменных тронах столиц Зарнэ Эглерен. Отосланный эльф более не явился к лвэссэру ни после всеобщего подъема, ни позже. Лиар со всей ясностью отчаянного прозрения сознавал, что должен немедленно снять неподъемную ношу с плеч юного, напуганного помощника, приказать ему оберегать известный секрет и более ничего не сметь требовать от стоявшего ниже него, но отчего-то князь медлил, уподобляясь палачу, что куражится над осужденным на казнь. Когда же Лиар наконец собрался с духом и решился объясниться с единственным свидетелем его непростительной ошибки, выяснилось, что помощник таинственным образом исчез из цитадели, прибавив забот своему господину: снаряжать поиски Тьярела в огромной Сиэ означало поднять опасную при известном положении дел суету.       Вероятно, он отправился в Скрипторий, выстроенный неподалеку от крепости уродливый Приют знаний — в свое время хитрый Лиар опередил обнищавших святош и горделиво вышел из Градостроительной палаты с верительной грамотой королевы перед носом у их настоятеля, застолбив лучшие земли для будущей крепости. Однако монахи оказались упрямы и, воспользовавшись выгодным соседством, обождали пару десятков лет и преспокойно отстроились под боком у Иллиара, полагаясь на его дальнейшую помощь в мирской суете. Вот и после урагана послушники едва ли не ежедневно стучались в крепостные ворота с жалобными просьбами и сумасбродными предложениями, вследствие чего Лиар чувствовал себя нагло обманутым: поселившись на задворках у воинственного князя, монахи обеспечили за счет его казны защиту от врагов и подмогу в лихой час, смея при этом упрекать лвэссэра в излишней праздности души и потакании личным прихотям.       Против воли наведавшись в Скрипторий под предлогом добрососедского любопытства, князь вместо пропавшего Тьярела нашел проблемы на свою голову в лице всезнающих советчиков-пиявок. Выслушав взбалмошного юнца, битый час вещавшего князю про хитроумные насосы для удаления воды, Лиар лишь махнул рукой: делай, если уверен, но за свои изобретения отвечаешь головой — и, плюнув на Скрипторий и своенравного помощника, направился к начальнику внутренней стражи дабы напомнить ему, что с наречия златого народа(1) Сиэ означает «сокрытая», какой она являлась со дня основания и таковой должна оставаться и впредь. Из-за суеты с уборкой, совпавшей с ежегодной сменой отрядов и зимним завозом, в цитадели прибавилось незнакомого люда, а досмотра за воротами и мостами, наоборот, уменьшилось. Во время недавнего обхода Иллиар своими глазами заметил два входа в Сиэ, брошенных нерадивыми часовыми. Солдаты нашлись неподалеку — помогали разгружать обоз, что, впрочем, в глазах лвэссэра нисколько не оправдывало их самоуправства и не спасло от заслуженного наказания.       Покои Иллиара в восточном крыле тоже изрядно пострадали от дождей — отсырели стены, и мокрая штукатурка в считанные часы покрылась зелеными пятнами, что было вменено в вину несшим повинность розмыслам(2). Потому на другой день еще до восхода солнца, когда Лиар, отказавшийся перебираться в другие комнаты, направился по делам, слуги незамедлительно приступили к растопке печи в палатах князя, да так расстарались, что к вечеру хозяин вернулся в жаркую парную вместо прохладной спальни. Через четверть часа от духоты, приправленной до конца не вытравленной сыростью, у Лиара разболелась голова. Приоткрыв створку окна и поставив вместо подпорки платяную щетку, князь готов был ночь напролет слушать и стук, и скрежет, и надрывные хрипы ветра в открытом окне, только бы дышать вволю привычным холодным воздухом. Уставшее тело требовало отдыха, но разум, раздраженный суетой дневных мыслей, никак не хотел погружаться в сон. Бессонница лвэссэра приобрела новую ипостась, и кошмары в ночи сменились тревогами наяву.       Заползший в лабиринт воздуховода молодой василиск, чей истошный, исполненный ярости вопль в послеобеденный час всполошил Иллиара, теперь бессильно урчал в пустом бочонке, царапая когтистыми крыльями свою тесную клетку. Его колдовской желтый глаз целился сквозь щели, высматривая обидчика, на месте второго же зияла пустота — теперь смертельный взгляд пернатого змея стал бесполезен, ибо чтобы обратить врага в камень василиску нужно смотреть в оба глаза. Вновь помянув крепким словцом ленивых строителей, забывших перекрыть вентиляционную шахту решеткой, князь отбросил пропитанную чужой кровью рубаху и потянулся за свежей, чувствуя спиной тяжелый взгляд покалеченного им существа. Василиски всегда взбирались на горные склоны в преддверии бури, надеясь поживиться падалью, и встреча с желтоглазым змеем в тесных переходах Сиэ могла обернуться гибельной бедой. Обращаясь к размышлениям об этом, Лиар невольно вспомнил, как по дороге в крепость отпускал сопровождающих и в одиночку сворачивал к заброшенному мосту: там, у каменного свода, давая отсрочку дневным заботам, он подолгу сидел возле окаменелых останков несчастного рыбака, так и не успевшего развернуть свою сеть. Запечатленное на лице предсмертное удивление являлось делом глаз мастера-змея, и жадный до знаний лвэссэр, бесстрашно взиравший на серое изваяние, силился разгадать тайну василисков, увы, безуспешно. Зато Лиар наловчился их истреблять, заманивая оперившихся птенцов в ловушки на освежеванные тушки ласок. Теперь эльф решал, что делать с недавно пойманным змеем, но выбор был невелик: чучело в трофейный зал или горстка пепла в кузнечном горне.       А в долине реки к северу от крепости Сиэ уже поднимался Ээроль(3), грозя сдуть в пропасть задержавшихся на стене стражников. Проклятый ветер, ниспосланная Ярниэлэ кара на головы северян, грозил разрушить планы лвэссэра, заставив отказаться от задуманного и отсиживаться под защитой крепких стен Сиэ, оберегая себя и своих солдат от бессмысленной игры со стихией. Легендарный северный ураган выворачивал с корнем столетние сосны, разбивал птиц о скалы, топил рыбацкие лодки и душил несчастных, оказавшихся в его когтях, мешая сделать вдох. Недаром лепреконы называли Ээроль Незримым Драконом и в стародавние времена даже пытались выстроить в ущелье стену, дабы запереть бешеного демона и не выпустить в долину. Посмеивавшийся над их наивностью Лиар видел в капризах погоды лишь проявление истинной природы Севера, неподвластной воле владык Зарнэ Эглерен; впрочем, в летнюю спокойную пору он много раз выезжал в долину реки Ээроль и по его поручению — пусть отрабатывают долги, дармоеды — послушники Скриптория составили розу ветров. Взглянув на их труды, лвэссэр пожалел, что не удосужился тщательнее разузнать секреты окрестных мест перед долгим и дорогостоящим строительством Сиэ, подобно Ээролю опустошившим его сокровищницу. Построй Лиар крепость чуть южнее, избежал бы многих неприятностей в будущем, но сделанного не воротишь, и теперь златой князь всякую осень хоть раз да оказывался заперт ветром в собственной цитадели.       Платяная щетка слетела на пол, разбудив задремавшего Лиара. Князь протер глаза, удостоверился, что василиск по-прежнему в бочке, и, поежившись, закрыл створку — северный ветер ощутимо выстудил покои. Уже стемнело, и незашторенное окно, обращенное на запад, казалось лвэссэру в полумраке спальни притягательно ярким, манящим до невозможности отвести взгляд. Стихший звон бегущей воды, терзавший Сиэ долгие недели, оставил после себя непривычную, неуютную тишину. Даже шум, рождаемый обыденностью службы и суетой, исчез с наступлением сумерек: стражники разошлись по казармам, время молитв, очевидно, уже прошло, а Ээроль отчего-то вдруг бросил свое занятие — терзать лес — и вернулся в ущелье. Площадка под окном лвэссэра превратилась в темное безликое пятно, и Лиар смутился, чувствуя себя уязвимым перед неподкупной проницательностью безмолвной Сиэ, словно теперь даже его мысли могли набатом прозвенеть на всю крепость, и каждый солдат узнал бы тайные планы и опасения своего начальника, а потом бы презрительно ухмылялся за его спиной.       Смущенный тишиной, как дурным знамением, князь зажег свечи, и пляски зыбких теней вокруг полога напомнили ему нечто почти забытое, что по-настоящему встревожило Лиара и лишило покоя — его сны. Лвэссэр оглядел комнату, словно впервые оказался здесь, и заметил валявшиеся на полу у изголовья кровати смятые листы бумаги. Осознание того, что его, Лиара, слабость так легко и глупо могла стать известна или — того хуже! — уже открылась кому-то чужому, пусть хоть чинившим стену розмыслам, хоть мывшим полы повинным, отозвалось ощутимой болью и плеснула в лицо горячим стыдом. Торопясь запечатлеть видения, лвэссэр утратил бдительность! Эльф откинулся на примятые подушки, ощущая сильнейшее сердцебиение — как у загнанного зайца, что в нелепой попытке спастись однажды прыгнул в руки князю на осенний охоте. Теперь же воин Златого Севера сам обратился в жертву жутких ночных сил, преследующих во снах, и, возможно, уже наяву затаившихся в темноте вокруг княжеского ложа.       — Бред безумца... — пробормотал лвэссэр и поморщился: короткие слова прозвучали непозволительно громко.       Быть может Некто умышленно хотел подслушать князя, потому и сотворил вокруг его покоев такую жуткую, мертвую тишину. Оставаясь в постели, Лиар неотрывно глядел на все еще светлый — на фоне черных стен — оконный проем, цепляясь взглядом за наполняющийся темнотой купол северного неба. По ту сторону окна уже взошла полная луна, налитая золотом и испещренная пятнами, как лицо больного оспой; в кольце темных туч лунный диск походил на глаз исполинского существа, взирающего на распростертый под ним мир и высматривающего добычу. Детская фантазия прочно укоренилась в уме Лиара, и князь извечно видел на небе холодное, лишенное век око вселенского змея, таящегося во тьме: глупость, о которой он никому не рассказал бы и под пытками.       — У-у-у, гляди-и-ишь, — ненавидевший луну(4) лвэссэр добрался до окна и закрыл ставни.       Убрав мятые листы с глаз долой, Иллиар успокоился, а потом и вовсе рассмеялся: он бессменно занимает трон лепреконского княжества многие сотни лет, а уж в прочих делах Севера участвует и того дольше; если бы нашлась добрая волшебница, дарившая благочестивому Лиару за каждую сплетню и каждый слух по золотой или серебряной, да хоть бы и медной, монете, его сокровищница наполнилась бы до потолков за несколько лет. Будет одним слухом больше или меньше — лвэссэру-то что с того? Пусть болтают себе... Княжеская рука ловко подхватила намедни взятый в Скриптории кусок выбеленного холста — тяжелое сновидение нужно было отпустить, воплотив в чернильных линиях и навеки там оставив. Черного потребовалось больше обычного — Лиар щедро залил им поле, воссоздавая простор бесконечной Космической Ночи — святоши из столицы звали её Малкут — во власти которой лвэссэр-из-сна стоял перед невероятно высокими, выше хребта Ярниэлэ, распахнутыми настежь вратами и жмурился от льющегося из них выедающего глаза света.       В том сне существовали лишь трое: Ночь, князь и Некто беспросветно-черный, неподвижный и безмолвный, как потухший вулкан, но лвэссэра пугало иное — из сердца Ночи сквозь полуразрушенную арку врат на Иллиара смотрел желтый глаз, похожий на те, что он бессчетное множество раз наблюдал у драконов и василисков, с тем же длинным узким зрачком и сетчатым рисунком на янтарной радужке. Существо по ту сторону Ночи, что было во сто крат больше не только любого дракона, но и ненавистной князю луны, заглядывало в мирок лвэссэра, как любопытный кот в замочную скважину. Более в том сне ничего не происходило: ни слов, ни деяний, но открывшегося зрелища оказалось довольно, чтобы поднять в душе Лиара волну суеверного, первородного страха. Малкут владела его разумом, его сознанием, кокетливо приоткрывая завесу своих тайн, но князь многое бы отдал за избавление от выпавшей чести. Закончив рисунок, Иллиар придирчиво оценил его и усмехнулся: наяву грандиозное видение утратило ужасающую силу — забавный осколок игры спящего разума, ничего более; после чтения иных фолиантов в библиотеке да пары кружек лепреконского пива и не такое привидится. Достав из-под перины потертый кожаный переплет, эльф вложил в него новый холст, заодно уступив искушению побродить по страницам своего безумия. Отсветы пламени свечей выхватывали угловатые очертания остывшей железной печи в дальнем углу спальни, куда Лиар то и дело переводил взгляд, отрываясь от перебирания кипы рисунков на коленях.       — Сжечь или не сжечь? — хмыкнул лвэссэр, прекрасно понимая неосуществимость задуманного. — Возможно, магистр Вальму прав и мне следует чаще бывать на молебнах. — тяжело вздохнув, Лиар отбросил переплет и ощупал холодными пальцами лицо, растягивая и сминая кожу, словно желая содрать ее с черепа. — Но кому из вас, Великие, поведать печаль мою? — обратился он к длинным гобеленам, изображающим почитаемых в Златом Севере божеств и стихий.       Свою Двиниар — Стену Почтения — Иллиар мог бы смело наречь Стеной личного тщеславия; впрочем, ему было чем похвастать: величественные образы Высших сил, добрых и дающих испытания богов и Стихий, благословленные служителями культа, были исполнены лучшими мастерами Златого Севера в драгоценной вышивке, редких самоцветах и морском жемчуге. Впервые видевшие Двиниар считали своим долгом восхищенно ахнуть и рассыпаться в похвалах щедрости лвэссэра и его смиренному почтению, подкармливая дракона княжеской гордыни; так было до появления последнего гобелена, что вышел иным, скромнее и проще, но куда более впечатляющим и внушающим зрителям отнюдь не благоговейный трепет. Все до единой швеи отказались исполнить поручение князя, хоть он и обещал оплатить и труды, и муки женской совести сверх всякой меры; тогда Лиар, владевший кистью куда лучше, чем иглой, взялся за дело сам и воплотил образ кровожадного бога, которого не почитали молитвами и дарами, но боялись более остальных — Отца Смерти(5). И лвэссэра весьма позабавило то, с каким неподдельным отвращением скривилось лицо настоятеля Скриптория при виде восьмого гобелена, красовавшегося в центре Стены Почтения.       — Всеблагая Богиня... наша сияющая благодетельница, — губы оскорбленного старика дрожали от возмущения, — отдала свою жизнь... дабы попрать смерть! Дабы...       — Воскресить павшего в бою брата и показать всем превосходство жизни над неизбежным, — вкрадчиво, как на исповеди, произнес Лиар. — Но разве я, о Светлейший, защищая Север, не приношу боль и смерть врагам своим? Разве не умерщвляю я лесных созданий, чтобы на ужин подали сытную похлебку вместо перловой каши? Отчего же я не есть презренный слуга Овээ Снарра?       Бросив вызов всеобщему трепету перед хищным божеством, лвэссэр в глубине души счел себя избранным, благословенным черной дланью слуги Малкут. Но легенда госпожи Сфирот — Дайааны, Цветущей богини Древа, умершей молодой Создательницы мира живых — волновала воображение лвэссэра с того дня, когда он впервые услышал о ней.... Мартовский снегопад, объявший столицу Зарнэ Эглерен, застал лвэссэра Иллиара одиноко бредущим по незнакомой улице, застроенной сплошь однообразными строениями, судя по всему, торговыми домами с символикой четырехлистного клевера или алой розы — древними лепреконскими гербами — и украшенными замысловатой росписью. Южные ветры принесли весеннее тепло и пушистые снежные хлопья мгновенно таяли на нагретых каменных плитах, потому Лиар старательно обходил бегущие по мощеной улице ручьи, пачкающие сапоги и полы длинных одежд. Лвэссэр посещал сумрачный Мирнлакор редко и, как ему казалось, всегда тайно, но в тот день каждый прохожий, спешивший укрыться от непогоды, узнавал Лиара и подобострастно кланялся ему, замедляя шаг и неловко стягивая головной убор. Поймав на себе очередной любопытный взгляд, хмурый князь набросил капюшон и наугад свернул в первый попавшийся проулок. Миновав его, обойдя заполненные грязными ящиками склады, лвэссэр перепрыгнул через забор, что совсем не приличиствовало великому правителю Севера, и очутился у моста, ведущего к высокой, высеченной прямо в бурой скале кальдерэ(6). «Лучше бы нашел таверну», — хмыкнул озябший Лиар, с трудом втискивая обветренные руки в бархатные перчатки, но монументальные стены величественного — не чета горбатому Скрипторию — древнего храма привлекли князя строгостью и совершенством линий, разбудив его любопытство.       Придержав тяжелую дверь, дабы грохотом не помешать проходившей службе, князь проскользнул в полутемный зал и скромно замер у входа, рассматривая обстановку и вслушиваясь в согласное пение хора. Лиар чрезвычайно плохо разбирался в многообразии религиозных обрядов и канонов объединенных народов Зарнэ Эглерен, предпочитая силу оружия мифическим богам, но по венкам из белых цветов и вынесенной в центр огромной медной чаше догадался, что сегодня чтят память Великой Дайааны. Сняв мокрую, забрызганную уличной грязью мантию, Лиар повел плечами: внутри еще было холодно, но совсем скоро — князь помнил это с прошлого раза — прохладу вытеснит пламя жертвенного костра. Скрытый за перегородкой хор исполнил предпоследнюю главу песни и замолчал, позволяя прихожанам без спешки разобрать подносимые послушниками цветы, высушенные особым способом и сохранившие свою призрачную мертвую красоту. На краткий миг воздух наполнился по-весеннему нежным ароматом, и следом за темными спинами окруживших чашу прихожан вспыхнуло яркое пламя. Иллиару, стоявшему поодаль и тянувшего время в раздумье, стоит ли участвовать в обряде или остаться лишь зрителем, достался последний цветок — серебристая с выцветшей сердцевиной ромашка. Бесцеремонно разрешивший сомнения господина лепрекон робко поклонился лвэссэру, отставляя ненужный поднос, и Лиар волей неволей направился к чаше, поглядывая на невзрачную ромашку, терявшуюся на фоне расшитой золотом черной перчатки. Тревожный перезвон колоколов, словно при пожаре, возвестил о начале траурной церемонии, и взошедший на постамент священник воззвал к собравшимся. Его хриплый голос мешался с треском разгорающегося костра и погребальным колокольным стоном, но Лиар и без того знал, о чем идет речь. Точнее, о ком.       — Во славу Богини! Во славу Спасительницы! — воскликнул священник, осыпая толпу белым пеплом, и сотни восхищенных голосов вторили ему. Всеобщий трепет обратился в волну незримой силы, объединяющей сердца и души в стремлении почтить память их Создательницы.       Вновь зазвучавшая молитва поглощала разум князя, вытесняя иные желания и тревоги, и зачарованный Лиар покорно совершал десятеричный обход вокруг жертвенной чаши, наблюдая, как безжалостный огонь поглощает падающие в него цветы, как самые смелые прихожане мимолетно касаются руками языков пламени, беззвучно терпя боль от ожогов. Последняя глава священной песни, название которой Лиар забыл подобно плохому ученику, взбудоражила воображение лвэссэра, воплощавшего легенды об ужасной войне, свершившейся на заре времен, и о том, как слабейшая из богинь победила зло. Ибо до начала отсчета времен юный мир находился во власти Стихий, оберегаемый белой дланью его отца, Пресветлого Бога, но Великая Ночь — Малкут принесла на черных крыльях беду. Незримый враг нанес сокрушительный удар, и Верховный Хранитель, что создал небо и повелевал ветрами, пал, а следом была низвергнута его сестра — Владычица океанов, и алчная Пустота принялась пожирать их тела. Синий небесный покров был сорван, воды рек и морей иссохли, и над погибающим миром воцарилась безрассветная звездная ночь. Стражница Мисмирис сберегла живые сердца сраженных собратьев, укрыв их от взора Малкут, но у иных богов — владык тверди земной и подземного пламени, более не оставалось сил, способных исцелять чужие раны. Белый Бог оставался глух к молитвам своих детей, храня молчание, и тишина эта исполнилась невероятной скорби.       Мир угасал, обращаясь в прах. В самый темный час юная Дайаана, Зеленая богиня, та, чей неугомонный разум и заботливые руки воплотили главный Замысел ее Отца и создали эльфов, людей, гномов и каждого зверя на земле и в воде, и каждое дерево, и мельчайший цветок, прокляла тьму. И над сердцем любимого брата она поклялась, что несмотря на поражение сильнейших богов, враг все равно не победит, и вскоре бездонные глаза Малкут узрят еще одну войну, тихую и неприметную. И Ночь стала свидетельницей, как боль превратилась в победу, а страдания — в величайшую благодетель. Ибо Раэгот, повелитель глубинного пламени, вняв молитвам Дайааны, разжег недра Роковой горы, чья раскаленная лава хлынула в долину, заполняя зияющие пропасти вместо ушедшей воды. Сменив зеленые одежды на белоснежные, Дайаана с сердцем Хранителя в руках вошла в огненную реку и совершила жертвенный обряд самосожжения. Когда её тело обратилось в пепел, освобожденная сила богини принесла возрождение Небу и спасение всему миру.       В то время как лвэссэр Иллиар погружался в раздумья, догоревший закат ознаменовал наступление за Кругом Льёдэ Безрассветной ночи — тьмы, длинной в три сотни человеческих лет. Едва огненный край солнца исчез за горизонтом, в тот же миг волна разрушительной силы пронеслась сквозь время и пространство, наполняя ближние и далекие земли страхом и злобой. Спящие вулканы Огненного кольца вздрогнули, и их безмятежный покой подернулся тревогой, грозя пробудить глубинный огонь и ввергнуть мир в Пляску Хаоса, как уже бывало на заре времен. То был первый зловещий знак, никем не замеченный и непонятый. Оберегающие силы Хранительницы Мисмирис легко сдержали натиск чужого гнева, а её Исцеляющая Песнь по-прежнему летела с Востока на Запад, замыкая круг, но за Льёдэ воцарилась тишина, и даже свирепые ветры обходили его стороной. В том Беззвучии после долгих скитаний отныне находили прибежище все неугодные и неудавшиеся существа, враждебные породившему их миру, уцелевшие в схватках с охотниками и воинами; прозванные верьянами, они превозмогали невыносимый холод, разреженный воздух и беспросветный мрак ради того, чтобы единственным видящим глазом узреть наступление новой эры.       В минувшее столетие Север чаще обычного сотрясали подземные судороги, зимние льды оставались в заливах дольше положенного срока, а морские животные больше не возвращались с зимовки в южных водах. Здесь, на просторах Зарнэ Эглерен многое указывало на грядущие перемены, способные со временем склонить чашу весов в сторону Низвержения, но до поры до времени его обитатели приспосабливались, используя смекалку и накопленный опыт, а верьяны, оставив заведомо проигрышную войну с северянами, терпеливо ожидали возрождения некоего Могущества и возведения нового Престола, что даровал бы им благую жизнь. Лихие твари ничего не знали наверняка: ни имен, ни деяний, владея лишь обрывками лживых знаний и выдуманными слухами, но их чаяния и страсти рождали самую искреннюю веру, на какую способно голодное чудовище. Прячась в ледяных лабиринтах, они неистово верили в то, что два столпа из необходимых четырех уже возведены: Тьма и Беззвучие. Еще один — Пустота, был хоть и известен им, но непонятен, четвертый же и вовсе оставался загадкой. Впрочем, непостижимость божественного промысла лишь укрепляла надежды на долгожданные события, ведь когда все столпы будут созданы, спящие в вулканах Огненного кольца драконы вернутся на Север и своим пламенем растопят извечные льды, в которых погребен Черный меч. Оружие поднимет рука неживого воина, обратив королевства властвующих богинь в прах, Эра Паука завершится и настанет Эра Дракона.

***

      Накинув шерстяной платок, Эйда вышла на крыльцо и ночь тут же лизнула лицо холодным языком, на все лады зашелестев опадающей листвой. Подрагивая от холода, женщина подставила находку под лунный свет и чуть не выронила склянку — на стекле и вправду появились незнакомые буквы! То были руны, четыре серебряных символа, принадлежавшие, вероятно, живущим на Севере народам. Хотя Эйда и могла прочесть охотничью клинопись, которой выучилась, помогая покойному супругу вести дела, но мудреные письмена на стекле истолковать не смогла. «И спросить не у кого. Как жаль...» — вздохнула Эйда, стараясь запомнить витиеватые знаки. Вскоре луна скрылась за облаками, и руны тотчас померкли, но женщина осталась довольна собой: еще бы, сделать первый шаг к разгадке внезапно свалившейся на ее голову тайны! Уж назавтра она подготовится получше и исхитрится срисовать чудные руны: углей в печи всегда вдоволь.       Тем временем, пока Эйда придумывала, где раздобыть выделанную кожу или полосу коры, дабы сохранить записи, в лесу раздался шорох. Некто, словно потерявший тропу дикий зверь, брел наугад, приминая сухие травы. Шум становился все сильнее, но женщина на поляне ничего не заметила: к старости её слух совсем ослаб. Вдруг все стихло, когда некто замер в ночной тени, присматриваясь и выжидая. Одинокая хижина и ее пожилая хозяйка на крыльце не таили в себе опасности, чужак быстро понял это и перешел в наступление. Вскоре к жилищу Эйды, тяжело дыша, вышел гном в легкой кожаной броне. Увидев женщину с поблескивающей стекляшкой в руке, он грубо крикнул что-то на своем языке и метнулся к ней. Увы, зрение у гнома было куда лучше, чем у пожилой женщины, поэтому Эйда поздно заметила опасность, и, испуганно вскрикнув, бросилась к двери. Едва она успела задвинуть засов, как снаружи обрушился первый мощный удар. Гном явно намеревался прорубить себе путь, а выбраться из хижины иным путем, кроме как через дверь, было невозможно: маленькие окна наглухо закрыты, а прятаться в полупустом погребе бессмысленно. Оставался лишь один путь — на чердак, благо можно было залезть туда прямо из комнаты.       Оказавшись наверху, Эйда втянула к себе шаткую лестницу, и как раз вовремя — дверь рухнула под натиском топора, и гном ворвался в хижину. Старушка затаила дыхание, надеясь, что незваный гость утихомириться и скоро уйдет, но тот продолжал расхаживать по дому, страшно ругаясь, ломая и разбрасывая вещи. Тут-то Эйда и заметила, что до сих пор крепко сжимает в руке найденный сосуд с таинственным содержимым. Догадка поразила, как молния в ясную погоду. «Что же ты за проклятие такое, если за тебя готовы убивать?» — женщина отползла к слуховому окну, думая, как ей спастись. На выстуженном чердаке было холодно, а из-за возни поднялась колючая мелкая пыль.       — Аа-а-пчхи-и-и-и! — не выдержала Эйда, выдав свое укрытие.       Разъяренный гном крутился под закрытым лазом, как пес под деревом, на котором спрятался кот, но залезть на чердак ему было не под силу. Харкнув на пол, незнакомец вышел наружу, ударом ноги сбив с петель изломанную дверь. Эйда подумала, что он попытается забраться наверх по стене или еще что-нибудь придумает: лихие умы богаты на хитрые уловки. От тишины вокруг бросало в дрожь, но время шло, а развязка затянувшегося кошмара не наступала. «Все из-за тебя, гадкая ты склянка! Выброшу тебя разбойнику, пусть он убирается отсюда», — решила старушка и украдкой выглянула в оконце, где к своему ужасу увидела гнома, стоящего возле дома с пылающим факелом в руке.       — Э-э-эй! Чужак! — размахивая руками, позвала хозяйка дома, на что пришелец поднял голову и злорадно ухмыльнулся. — Забирай свою вещь и уходи! Прошу, оставь меня в покое! — прокричала Эйда, отчаянно и наивно надеясь договориться по-хорошему.       Но озлобленный гном остался глух к ее просьбам, видя в Эйде лишь дерзкую старуху, посягнувшую на его драгоценность. Он привык побеждать врагов любой ценой, а не торговаться с ними, потому плеснул на стены вязкую жидкость из фляги и поджег старый дом со всех углов. Высохшие бревна полыхнули слепящей смертью, клубы дыма потянулись к безоблачному небу.       — Это послужит тебе уроком, как красть чужие сокровища, старая бестия! — ответил гном на изломанном человеческом языке, выплевывая слова.       — Забери его! Потуши мой дом! — умоляла Эйда, понимая, что даже если она выпрыгнет из окна, вооруженный чужак просто убьет ее на месте.       — Я заберу эликсир с пепелища твоей хибары. Отыщу среди обгорелых костей! Он слишком хорош для такой, как ты! Гори вместе с домом, ведьма! — гном зашелся хриплым хохотом, отрывистым и мерзким, как воронье карканье.       Обида от несправедливого обвинения заслонила страх близкой гибели, ведь Эйда в жизни ничего не украла. Если бы тот чудной бородатый незнакомец пришел к ней с миром и вежливой просьбой, она немедленно вернула бы находку, да еще и пригласила отдохнуть с дороги: в северных краях издревле заведено помогать гостям словом и делом. Но он явился со злом, обратил её дом в пепел, и женщина твёрдо решила, что злобный чужак ничего не получит, а раз уж ей недолго осталось, то и бояться чего-то глупо. Крепко сжав крышку сосуда, Эйда, наконец, открыла склянку и сквозь запах гари и дыма вдохнула острый аромат темного зелья: «Может, это яд. Лучше уж отрава, чем огонь!». Умирать в родном доме, где прошла вся жизнь, было ужасно горько и несправедливо, но внизу трещало и клацало пламя, накаляя все вокруг, и его жуткие отсветы расползались паутиной огненных трещин. Эйда снова выглянула в окно и, наконец, решилась.       — Ты ничего не получишь! — объявила она и одним глотком выпила содержимое сосуда на глазах у врага.       На вкус зелье оказалась соленым и вязким, от него по всему телу мгновенно разлилось приятное тепло, а может, то был лишь жар подступающего огня. С каждым мгновением становилось все тяжелее дышать, перед глазами плясали багровые пятна, а кровь шумела в отяжелевшей голове. И когда крышу окутали черные клубы дыма, пустой сосуд упал под ноги чужака, отчаянно завопившего от досадного поражения. «И поделом... Вот и конец, старушка, вот и все...» — пронеслась в голове обессилившей Эйды последняя мысль.       А потом настала тьма.