Только небо

Жизнь возвращалась к Бергу по частям: быстрыми тенями, пляшущими на белом потолке, запахом духов Элоиза, тихими звуками смутно знакомых голосов. Вместе с жизнью вернулся и страх: он не чувствовал своего тела. Совсем. Не было ни рук, ни ног, ни боли, ни тепла, ни холода. Не было ни тяжести одеяла, ни прохлады простыней. Его, Берга, больше не было. Лёгкие пальцы коснулись виска, знакомый голос вернул опору. — Берг, помните, мы говорили об этом. Первые семь недель так и будет. Потом к вам вернутся руки. Ещё через месяц — ноги. Слезы, скатившиеся по вискам, напомнили: он ещё жив. А вот реветь нельзя, вчера ещё отревелся. Сегодня и сопли не вытрешь. Берг сжал зубы до хруста. Он знал, на что шёл. Снова осторожное прикосновение, голос гениального омеги, на сегодняшний день самого главного на свете: — Вы слышите меня, Берг? Скажите, вы ведь можете. — Да… Собственный голос показался чужим. — Операция прошла удачно, вы молоды и здоровы. Будем надеяться на лучшее. Вам нужно просто запастись терпением и верить. Я знаю: это трудно. Я верю: вы сможете. Снова пришлось собрать в кулак остатки силы, осколки того альфы, что стремился к небу, и нифига на свете не боялся, и не сомневался в своей неуязвимости. — Спасибо, доктор. Будем работать. Элоиз тихо рыдал, Гарет был рядом несокрушимой опорой, к несчастью, беззвучной. Потом понял, что Берг его не видит, тихо прокашлялся. И, как всегда, внёс подобие порядка в мир, рассыпающийся на части. — Значит так, Берг. Ты привязан к такой узкой доске, по виду пластмассовой. Зафиксирован жёстко, зажимы на груди, на бёдрах, на ногах. На шее шина, так что голову ты тоже не повернёшь. Изо всяких мест торчат трубки, об этом можешь не беспокоиться. Вообще-то ты накрыт тонким одеялом, я поднял его, посмотрел. Все идёт по плану, просто расслабься и ни о чем не думай. А ещё я тебе планшет принёс с фильмами и сериалами. Смотреть ты их все равно не сможешь, не на потолок же мне планшет прилепить. Но слушать можешь. Хочешь? — Хочу, — ответил Берг. — А что ты там скачал? Неожиданный фрагмент реальности оказался спасительным напоминанием о том, что за пределами этой палаты с белым потолком есть ещё жизнь, а в ней есть и глупые вещи, типа фильмов и сериалов. Гарет огласил список, Берг выбрал то, что уже видел и знал чуть ли не наизусть. Это тоже было правильно. Это позволило если не вернуться в мир живых, так хотя бы немного отвлечься. Гарет и Элоиз приходили каждый день. Впрочем, вскоре дни и ночи смешались в медленное течение мутной реки, берегов которой Берг не видел. Лишь свет по-разному падал на белый потолок, и звуки за дверью палаты становились то тише, то громче, а других примет Берг не различал. Он много спал, видимо, ему давали для этого какое-то лекарство, и даже в перерывах между сном он не слишком ясно воспринимал реальность. Какая-то часть его дремала, какая-то говорила с папой или слушала знакомый сериал, но большая часть сознания обмирала в панике, как беззащитный, загнанный в угол зверёк. Время от времени, Берг полагал — через день, его возили на процедуры. Ему объяснили, что в корсете, так называли доктора привязанную к спине доску, оставлены специальные отверстия, через которые в матрицу вводится жидкость, содержащая стволовые клетки. Инъекций он, конечно, не чувствовал, лишь видел, как потолок его палаты сменяется длинной чередой неоновых ламп, за которой следует другой потолок, тоже белый, но белый по-другому. Первый праздник случился недели через две. С него сняли шейную шину. Теперь можно было повернуть голову, поглядеть по сторонам, увидеть, наконец, экран планшета со знакомым сериалом. Увидеть в окно, как бегут по небу облака, цепляясь за ветви деревьев с первыми жёлтыми листьями. Оказывается, скоро осень, а он и не заметил. Каждое движение головы отдавало нудной, будто зубной, болью. Берг обрадовался боли, как старому знакомому. Как знаку того, что он ещё жив. Хуже, гораздо хуже боли был страх. Тёмный, безмолвный ужас при мысли о том, что все так и закончится для него, что никогда он уже не почувствует своего тела, пусть изломанного, пусть больного, но своего. Берг пытался бороться с этим страхом. Получалось плохо. В один день, ничем не отличающийся от прочих дней и ночей, доктор Норт показал ему снимок. Берг легко узнал белые дуги рёбер, ажурную трубку матрицы, местами покрытую туманными отпечатками. Будто кто-то уже смотрел этот снимок и захватал экран планшета грязными пальцами. — Что это? — спросил Берг, немного волнуясь. — А это ваш позвоночник! — улыбнулся довольный омега. — А почему так?.. Кусками? Неравномерно? — Это вполне естественно! Ткань в первую очередь образуется там, где обнаруживаются наилучшие условия для приживления, оптимальная поверхность матрицы и концентрация… Берг понимал лишь одно: у него растёт новый позвоночник. Все идёт так, как и обещал его хирург. Это было ошеломляющим открытием, настоящим чудом. Берг замер в эйфории потрясающего, почти религиозного восторга. — В связи с этим спешу вас обрадовать: вы можете отправиться домой. Можете и остаться в клинике, как пожелаете. Но господин Элоиз очень настойчив, он хочет вас забрать, и у меня нет больше повода препятствовать ему в этом. Раз в две недели вам придётся приезжать сюда на процедуры, но это можно будет устроить. Процедуры продолжаются от семи до десяти месяцев, не держать же вас в клинике все это время. Ну как, Берг, хотите домой? — Очень хочу! — обрадовался Берг. И, стесняясь, прибавил: — Спасибо вам большое, доктор Айвор! — Не благодарите меня пока что, — отозвался врач серьезно. — Вот поднимете на руки своего первого сына, тогда и поблагодарите. До первого сына нужно было ещё дожить. А вот домой хотелось уже сейчас. Дом встретил Берга знакомыми запахами, шумом дождя на веранде, аскетическим минимализмом его небольшой спальни. А вот кровать была новой: точной копией навороченной койки в клинике доктора Норта, со стойками для капельницы, с опускающимися перилами и механизмами, позволяющими зафиксировать спинку в любом положении. Впрочем, положение ему полагалось только одно — строго горизонтальное. Новым был и телевизор, черный монстр в полстены. Им Гарет гордился особенно. — Смотри, здесь голосовой контроль. Ты можешь нажать на эту кнопку и дать команду. Вот список команд, довольно большой, кстати. Можно включить любой канал, играть музыку из твоей библиотеки, спросить время, погоду, новости… Вот выход в сеть, электронная почта, игры… — А минет он делает? — поинтересовался Берг. Он не стал напоминать Гарету, что никаких кнопок он нажимать не может. — Судя по всему, должен. — Нет, к сожалению, — вздохнул Гарет. — Минет идёт с мультимедиапакетом и альтернативной реальностью, там подписка нужна, а она дорогая… Посмеялись, спокойно, по-домашнему. Потом Берг сказал: — Гарет, а если серьёзно, мне просто срочно нужна сиделка. О минете вопрос пока не стоит, но все остальное… Ты понимаешь. Я просто думать не могу о том, что Элоиз будет возиться с моим дерьмом. Или ты, не дай Свет. Гарет принялся протирать линзы очков, что было для него единственным признаком волнения. — Ни мне, ни Элоизу это не составило бы никакого труда. Как, я уверен, и ты не погнушался бы уходом ни за одним из нас. Но я уважаю твой выбор. Мы начнём отбор кандидатов сегодня же. В клинике нам дали координаты агентства, которое как раз этим и занимается. Можем прямо сейчас посмотреть, кого они предлагают. Хочешь, посмотрим вместе. В выбор включился Элоиз и внёс в процесс изрядную долю неизбежного омежьего абсурда. Один из кандидатов в сиделки напомнил ему маньяка-педофила из известного фильма, другой — жертву пластической операции, третий был решительно отведён по уважительной причине, сводящейся к фразе: «Я на него смотреть не могу». Силы Света не дали альфам возможности спорить с такими аргументами, и в результате на интервью были приглашены сиделки, в резюме которых не оказалось фотографий. Берг волновался так, будто интервьюировать будет не он, а его. Элоиз побрил его и причесал, но Берг остался недоволен результатом. Отвратительный образ бледного, неопрятного, бессильного калеки прочно врезался в его подсознание, и ему казалось, что каждый вошедший в его комнату должен испытывать смесь жалости и брезгливости. Если в ближайшем будущем ничего не изменится, лучше умереть. Да, намного лучше. Первый кандидат оказался омегой, рослым, полным жизни и энергии — явной противоположностью прикованному к постели альфе с неживым телом. Каждым нервом, каждой крохой сознания почувствовал Берг этот контраст. Он мгновенно возненавидел здоровый румянец на щеках омеги, его пряный и сладковатый запах, его сильное тело в самом расцвете плодородной зрелости, возненавидел и застыдился своего чувства. Омега приветливо улыбался и старался понравиться. Он не отличался особенной красотой, этот омега. В былые времена Берг и не взглянул бы на этого румяного, немного полноватого парня. А теперь он не мог простить ему сильного и здорового тела, чуть кривоватых ног, так прочно стоящих на земле, крупных рук, так ловко управляющихся с телефоном, со стаканом воды, с бумажной салфеткой. И какая же он после этого сволочь, какой жуткий мудак… Когда Элоиз вышел провожать первого кандидата, Берг выдавил из себя: — Гарет, ты прости. Я не подумал. Но это просто невозможно. Прошу тебя, никаких омег. Отчим лишь молча кивнул в ответ. Сам сообразил, что к чему. Новое требование существенно сократило количество кандидатов. Берг слышал, как в прихожей Элоиз открывал дверь и с сожалением врал, что место уже занято. Следующий претендент, допущенный к телу, оказался альфой, молодым, моложе Берга, к тому же бывшим спасателем, нынче подрабатывающим санитаром. Вот в его глазах Берг и увидел тщательно скрываемую брезгливость, будто глядел тот на раздавленную собаку на обочине скоростного шоссе. Этому альфе он сказал прямо в глаза: — Извините, что вам пришлось потратить время. Вы мне не подходите. Это было приятно — почувствовать контроль, когда-то естественный, как дыхание, теперь — практически недоступный. Это было чертовски приятно. Следующий кандидат, тоже альфа, чем-то походил на Гарета. Бергу он скорее понравился, а вот родители почему-то не пришли в восторг. — Какой-то он мутный, — заметил Элоиз. — Мне не все понятно в его резюме, — согласно кивнул Гарет. — Вот смотрите: три месяца в «Отраде», это, вроде, дом престарелых. Потом пять месяцев с генералом Бартоком. Три месяца в госпитале Негасимого Света. Похоже, оно просто идёт туда, где больше платят. — Это не преступление, — вступился за незнакомого альфу Берг. — Конечно, нет, — кивнул Гарет. — Но согласись, будет неприятно, когда через три месяца он потребует повышения, потому что получил более выгодное предложение. Пришлось согласиться: это будет неприятно. Пока Элоиз у входной двери давал омегам от ворот поворот, Гарету пришлось покормить Берга и убрать за ним. Выбор сиделки становился все более срочной нуждой. Берг готов был согласиться на похожего на Гарета альфу, когда в его спальне появился ещё один кандидат. — Знакомься, Берг, это Келлер Гилленброк, — радостно прощебетал Элоиз, интимно придерживая под локоть высокого и тонкого юношу. Берг что-то ответил, Гарет и незнакомец пожали руки. На мгновение Берг забыл обо всем: о неподвижном теле, о тяжёлом запахе маленькой комнаты, о боли и обиде. С невежливой жадностью он рассматривал юношу, будто спеша впитать взглядом густые волнистые волосы, каштановые с рыжиной, собранные в тугой хвост, высокие скулы с чуть заметным румянцем, тонкий нос, изящно очерченные губы небольшого рта. Зеленые глаза, грустные, внимательные. Элоиз что-то спросил, и Берг услышал голос, мягкий баритон, очень спокойный и мелодичный: — В течение трёх лет я был протеже лорда Окнарда. Последние два года лорд был прикован к постели, я ухаживал за ним. У меня есть необходимый опыт. — Мы не нанимаем омег, — прохрипел Берг. — Я — бета, — прозвучал невозмутимый ответ. — Когда вы сможете приступить к работе? — продолжал расспросы Элоиз. — Немедленно. — Вы знаете, мы ищем сиделку с проживанием? — Меня это вполне устраивает. Однако я должен вам сообщить, что намерен продолжить учебу. Те классы, которые можно взять онлайн, я, разумеется, возьму, причём в свободное от работы время, но есть лекции, посещение которых обязательно. Восемнадцать часов в неделю, я могу предоставить вам расписание… Берг оказался исключённым из беседы, но это не обидело его. Это дало ему возможность снова вглядеться в безупречное лицо, коснуться взглядом гладкой шеи, прочертить линию от уха до подбородка. За всю жизнь он не встречал никого красивее. И это почти пугало. — Вы такой тонкий-звонкий. Вы даже повернуть меня не сможете. Лёгкая улыбка тронула уголки нежных губ. — Лорд Окнард был крупнее вас, Берг. Я справлялся. Я сильный. Хотите, подниму вас на руки? Берг, Элоиз и Гарет хором ответили отказом, а потом рассмеялись, все трое. Резкое движение отозвалось болью, яркий огонь вспыхнул в затылке. А когда стих в ушах звон, он увидел тонкие длинные пальцы, сжимающие его предплечье. — Я не чувствую ничего ниже шеи, — проговорил он, с трудом выталкивая непослушные слова. — Вам не сказали? Пальцы исчезли. Тонкий румянец появился на скулах, опустились длинные ресницы, любой омега позавидует. — Простите. Это был инстинктивный жест. — Вы меня простите, — проговорил Берг, закрывая глаза. Его резерв на сегодня был исчерпан. — Я устал… Он отказался от ужина, попросил погасить свет. Ему хотелось сохранить ошеломляющую силу первого впечатления, не разбавляя её мелочами: звуками, светом, разговорами. Этот мальчик, ему едва ли двадцать. А уже был протеже, надо же. Протеже — завуалированное название для содержанца. Но этот не вписывался в образ. Шелковая рубашка, зелёная, в тон глазам, явно недешёвая, застегнута на все пуговицы, прямо под горло. Шлюха оставил бы открытыми ключицы, шею, грудь. А часы на запястье простенькие, с потёртым кожаным ремешком. Никакой косметики, духов, украшений. Руки с длинными пальцами, такие аристократически изящные, и эти руки будут вводить катетер в его уретру? Абсурд… Инстинктивное движение. Инстинкт помочь тому, кому больно, поддержать слабого. Эти пальцы созданы для того, чтобы их целовать, пробовать на вкус розовые лунки ногтей, прикусывать подушечки. Прервалось дыхание, ухнуло сердце, как при прыжке с парашютом. Можно ли испытывать возбуждение, не чувствуя своего тела? Может быть, у него сейчас стояк, а он ничего не знает об этом. А ведь если это так, сиделка заметит. Как это жалко, как мерзко и грязно, как унизительно… Нет, он не может позволить этому бете, похожему на произведение искусства, убирать за ним грязь, это неправильно. Таких, как он, нужно носить на руках. Назавтра снова приходили кандидаты. Берг их не замечал. Все они были чужими, ненужными, лишними. Каждый из них раздражал то фальшивым оптимизмом, то слащавым сочувствием, то нарочитой деловитостью. Под вечер, утомившись от сильных впечатлений, Берг сказал: — Давайте позовём того альфу, как его? Который часто меняет работу. Он, мне кажется, подойдёт. Элоиз и Гарет обменялись быстрыми взглядами. Элоиз взял руку Берга, заговорил мягко, негромко, будто пытаясь загипнотизировать: — Звонил Келли, ты помнишь, бета. Бывший протеже лорда Окнарда. Спрашивал, приняли ли мы решение. Сказал, что справится, что закончил курсы массажа и иглоукалывания. Видимо, мальчику очень нужны деньги. Или жить негде… Может, возьмём его с испытательным сроком? На месяц? Если не понравится, будем снова искать. Конечно, Берг понимал, что люди вновь пользуются его слабостью. Но поделать с этим не мог ничего. Неяркий румянец и белая матовая кожа, тонкие пальцы на предплечье, пушистые ресницы, а под ними — изумрудная зелень. Бета, похожий на омегу. Шлюха, похожий на мечту. — Ладно, зовите, — вздохнул Берг. И постарался проигнорировать резкий сигнал опасности.