Только небо

Дни и ночи сменяли друг друга, как кадры черно-белого фильма, и трудно было понять, когда заканчивался один день и начинался другой. Планета Берга, замкнутая в опротивевших стенах, жила по своим законам, вращалась вокруг собственного солнца, зеленоглазого и белокожего, с ласковыми и лёгкими руками. День начинался, когда его солнце появлялось на пороге, и заканчивался, когда оно уходило. Он и сам старался не создавать лишних проблем: никаких истерик, никаких жалоб, от еды не отказывался, процедуры, хоть и неощутимые, но по-прежнему унизительные, переносил молча. Всё больше времени они проводили вместе: смотрели фильмы, читали книги, просто разговаривали. После ужина Келли приносил учебники, садился с ноутбуком к столу, устраивался так, чтобы Берг мог его видеть. И Берг смотрел на тонкие пальцы, замирающие над клавиатурой, на пушистые ресницы, на приоткрытые губы, шепчущие беззвучные тайны, на отливающий медью локон, выбившийся из скромного хвоста. Свет настольной лампы ложился на матово-белую кожу, теплым золотом вспыхивал на высоких скулах, превращая живое лицо в безупречный лик, слишком красивый, чтобы быть соблазнительным. Самыми трудными днями были понедельники, когда занятия Келли начинались в восемь. В эти дни он забегал к Бергу лишь на минуту, дать напиться и пожелать доброго утра. Иногда в качестве приветствия он кончиками пальцев касался виска Берга, или щеки, или шеи. Это заменяло рукопожатие. Этого хватало надолго. Потом снова возвращался ужас, наваливался душным и тяжёлым грузом, будто холм земли над могилой, из которой не встанешь. Тогда казалось, что ещё один день неподвижности в этой душной комнате, в этой живой могиле, и он не выдержит, просто сойдёт с ума. Но Келли возвращался и приносил с собой часть внешнего мира, оказывается, никуда не пропавшего, а просто существующего за пределами его планеты. Это мог быть журнал, подобранный в автобусе, пластмассовый стакан фруктового напитка, цветок, яркий камешек. Он кормил его обедом и рассказывал о том, что видел в городе, о занятиях, об университетских приятелях. Эти рассказы Берг слушал с удовольствием мазохиста. Как же он завидовал этим мальчишкам, которые могут просто перебежать улицу, подняться по лестнице, открыть книгу! Взять Келли за руку, коснуться его волос, обнять за плечи. И, наверное, берут, касаются, обнимают. Приглашают на вечеринки, в кафе, на концерт. Он никуда не ходит, но сколько ещё он выдержит? На сколько его хватит: быть прикованным к полутрупу? Его юность прошла у постели больного старика, теперь Берг висит у него камнем на шее, разве это справедливо? А потом вдруг наступил день, которого он боялся и ждал, день его первого визита в клинику доктора Норта, и был это, конечно, понедельник, кто бы сомневался. Из клиники прислали фургон с двумя дюжими альфами-санитарами, которые погрузили его неподвижную тушу на каталку и вывезли во двор, под мелкий дождик. Берг едва успел вдохнуть горьковатого осеннего тумана, когда небо над его головой сменилось тесной утробой фургона и позади с лязгом захлопнулись двери. Фургон тронулся. Берг почувствовал тошноту. Раньше его не укачивало никогда, теперь это было не просто мелким неудобством. Берг попытался сфокусировать взгляд на зеленом проводке, бегущем по крыше фургона. Вот если бы рядом был Келли, он заметил бы, как ему плохо, как страшно. Он отвлёк бы его разговором, милой улыбкой, ласковым прикосновением. А потом фургон остановился, и Берг вспомнил потолки… Доктор Норт встретил его радостной улыбкой, обменялся с Элоизом теплым рукопожатием. Пришлось постараться улыбнуться, ответить на вопросы. Да, самочувствие прекрасное, настроение отличное. Конечно, дома и стены лечат. Взорвать бы эти стены, да силой разума как-то не получается. Снова его закатывали в гудящие цилиндры, и длинные иглы впивались в его тело, туда, где у нормальных людей располагался позвоночник. Он, разумеется, этого не чувствовал. Потом ему поставили капельницу. Знакомое сонное спокойствие потекло по венам. Доктор Норт снова показывал снимки, на которых Берг уже смог различить полупрозрачные позвонки. Элоиз старался сдержать восторг, доктор тоже был доволен. Берг спросил: — Вы говорили, через месяц вернутся руки. Прошло уже почти два, а я ничего не чувствую. Доктор принялся рассказывать о том, что история болезни каждого пациента сугубо индивидуальна, что процесс восстановления тканей в его случае развивается ускоренными темпами, а значит, есть хорошие шансы на полное восстановление. Нужно только набраться терпения и верить в лучшее. В голосе доктора послышались ему фальшивые ноты. Он хотел спросить: «Сколько же ещё ждать? Когда же, в какой момент времени придётся признать, что надежды больше нет, что ему предстоит провести остаток жизни вот так, по шею в живой могиле? Когда же он должен напомнить Гарету о данном ему обещании?» Вопрос так и не сошёл с губ. По дороге домой он сам принял решение: до нового года. Если в его состоянии ничего не изменится, в первый день нового года он уйдёт из жизни. С помощью Гарета или без неё. Как угодно, любыми путями, он найдёт способ, не может не найти… Берг закрыл глаза, притворился спящим, лишь бы не слышать голоса Элоиза, не видеть его искусственной улыбки. Не видеть, как одна могила сменит другую, лишь на миг качнув над головой серое простуженное небо. Пропали знакомые стены его спальни, звуки и запахи родного дома, темная воронка подхватила его, потянула на дно, всё плотнее стягивая горло петлей подступающего отчаяния. Но коснулись щеки прохладные пальцы, погладили ёжик коротко остриженных волос. Берг расцепил судорожно сжатые челюсти, торопливо вдохнул, шумно выдохнул. Раскрыл глаза и увидел перед собой знакомое лицо, немного встревоженное, немного грустное. — Что так рано? — растянул в улыбке непослушные губы. Но Келли остался серьёзным. — Ушёл со второй лекции. — Прогульщик… — Есть немного. Мне просто не терпелось услышать твои новости. Берг рассказал ему про позвонки, уже вполне различимые, но все ещё призрачные, полупрозрачные. Про руки не стал говорить ничего. Он справится с этим сам. Или не справится, но все равно — сам. — Это же замечательно, Берг, это же настоящее чудо! — проговорил Келли осторожно и как-то вопросительно, будто пытаясь сказать: «Отчего же ты не радуешься?» Берг не ответил, и Келли спросил. — Хочешь что-нибудь? Пить, есть? — Спать хочу. Но ты не уходи, останься, если не занят. — Конечно, Берг. Конечно. Я сделаю тебе массаж. Берг закрыл глаза. Он не чувствовал прикосновений Келли, но ощущал его близкое присутствие, запах массажного масла, прислушивался к тихому дыханию. Если бы можно было заснуть вот так, тихо и спокойно, заснуть навсегда… А потом это случилось. Сначала Берг не обратил внимания на маленькую точку немного выше локтя, чуть заметно пульсирующую теплом. Потом ощущение стало сильнее, пульсация сменилась лёгким покалыванием. Берг распахнул глаза почти со страхом. И тотчас же встретился взглядом с Келли, в глазах которого безмятежный покой мгновенно сменился тревогой. — Что, Берг? Что-то случилось? Ну, не молчи, говори же! — Келли… Выше локтя. Правее… Да, здесь. Мне кажется, я чувствую… — Силы Света, Берг! Ведь это… Ну, что, чувствуешь? — залепетал Келли, волнуясь. Он положил руку Берга себе на плечо, прижав запястье щекой и пробегая тонкими пальцами по предплечью, будто скрипач, подхваченный вихрем вдохновенной мелодии. — Да, да… Келли, ещё, сильнее! — Все хорошо, Берг! Ты только не волнуйся, пожалуйста! Его пальцы задевали невидимые струны, отзывающиеся острыми электрическими разрядами в плече, в запястье, в сердце. Берг взмолился: — Подожди! Подожди минуту! Глотая воздух, сгустившийся до болотной тяжести, Берг закрыл глаза. И тотчас же почувствовал прикосновение теплых пальцев к шее, уловил нежный запах мяты и лаванды, напомнивший ему, что он ещё жив. А новая жизнь бежала по его венам, языками огня охватывая левую руку от плеча до запястья. Берг резко выдохнул. Повернув голову, успел прижать щекой прохладную ладонь. Проговорил, почти касаясь губами тонкой кожи: — Подожди, Келли… Дай мне минуту… Минута в его руках. Ладонь под щекой, лёгкие пальцы чуть заметно касаются волос, и так легко поверить, что вот сейчас, в этот самый миг всё изменится, и случится чудо, и вернётся небо. Его дыхание так близко, а в словах тревога: — Берг… Нужно позвонить в клинику. Может быть, мы должны что-то делать? — Звони… И исчезла тёплая близость, зато к боли в левой руке добавилось покалывание в правой. Или это только показалось? А может быть, это всё только кажется ему?.. А потом в комнате стало тесно и шумно. Там суетился плачущий Элоиз, о чем-то спрашивал радостный Гарет, Келли пересказывал то, что порекомендовали ему в клинике: — Лёгкий массаж… Держать руки в тепле… Лучше обойтись без обезболивающих и снотворных препаратов, но при сильных болях можно принимать ненаркотические нестероидные анальгетики… Элоиз принёс старый шерстяной свитер, отрезал рукава. Когда тяжелые руки-плети Берга просовывали в эти рукава, он чувствовал чужие прикосновения, будто короткие и не слишком сильные разряды тока. Элоиз предложил открыть шампанское. Берг отказался: побоялся сглазить. Келли неожиданно поддержал его опасения: — Да, в клинике сказали, что чувствительность может исчезнуть, а через несколько дней снова вернуться… Берг устал от этой суеты, от переизбытка эмоций, от смеси радости, страха и боли. Он пытался выставить Элоиза и Гарета прочь, те вроде бы уходили, но вскоре возвращались, и только после ужина Берг наконец-то остался один. За окном шумел дождь, ветер стучал в окно, скулил под крышей. Вернулась боль, старый враг, знакомый и оттого нестрашный. Эта боль была предвестником жизни. Его тело рождалось заново, а родов без боли не бывает. Вопили внезапно разбуженные нервы, дрожали в судорогах дряхлые волокна мышц, сотни острых игл пронзали воспалённую кожу. Впервые за многие годы вдруг вспомнился последний полёт, запах гари, тяжёлое, тёмное отчаяние неизбежной гибели. Панические крики Крейга, бывшего второго пилота, бывшего лучшего друга. По его вине подбили их самолёт. По его вине Берг стал калекой. Впрочем, Крейг и не пытался оправдываться. Сам составил рапорт, сам подал в отставку. Его лишили звания и выбросили из авиации. И он ушёл к мужу и сыновьям, ушёл на своих ногах. Когда Берг вышел, а вернее — выполз из госпиталя, они ещё некоторое время общались. Крейг вымаливал прощение, бесконечно вспоминал последний полет, и однажды, в особенно паршивый день, Берг не выдержал, наорал на друга. Сказал ему: «Да, это ты виноват! Посмотри на меня, как мне жить теперь?» Потом ему было очень стыдно, и он даже позвонил Крейгу, извинился. Тот ответил что-то вроде: «Ты меня никогда не простишь, так что лучше нам с тобой не видеться пока. А то я только тебя злю». И было это больше двух лет назад. Когда он встанет на ноги, он непременно разыщет Крейга. Придёт к его дому на своих двоих, пожмёт руку. Скажет: «Вот видишь, я в порядке. Значит, и тебе терзаться ни к чему». Сейчас звонить не время. Не нужно, чтобы друг видел его таким. Может быть, он свяжется и с другими, с бывшими сослуживцами, с товарищами, когда-то делившими с ним небо. С надменным красавцем аристократом полковником Роуландом, командиром эскадрильи, всегда горой встававшим за своих соколов, с шумным капитаном Хайтом из звена Берга, с безбашенным Клодом из аэродромной поддержки, сердцеедом, вруном и хвастуном. Все они пытались помочь, все приходили и говорили правильные слова, но он оттолкнул каждого, намеренно грубо, иногда жестоко, не в силах выдержать их сочувствие, не в силах принять того факта, что у них есть небо, а у него нет и никогда не будет. Перед каждым из них ему придётся повиниться. Он сделает это с радостью. Как только встанет на ноги.  А дождь все так же стучал в окно, руки от плеч до кончиков пальцев превратились в пульсирующий пожар. Страшно хотелось пить, от запаха собственного пота мутило. Берг не выдержал, прижал подбородком пульт. Келли пришёл тотчас же, сонный, тёплый, какой-то особенно уютный во фланелевой пижаме, мягкой даже на вид. Присел рядом, стягивая в хвост густые волнистые пряди. Берг хотел было сказать: «Не надо». Он никогда не видел Келли с распущенными волосами. — Прости, Келли, что разбудил тебя… — Не надо извиняться… — Да, знаю! — перебил Берг. — Это твоя работа, ты говорил уже. Хреновая у тебя работа. Ладно… Дай мне напиться, пожалуйста. Келли протянул стакан воды и вдруг ответил: — У меня хорошая работа. Я нужен. Я помогаю людям. Тебе, в частности. — Ладно, не злись. Слушай, найди мне эспандер. Или теннисный мячик. Я хочу попробовать его сжать в руке. Келли улыбнулся: — Сожми мою руку. Я держу тебя, чувствуешь? — Да… Нет, — пробормотал Берг. — Я чувствую не прикосновение, а уколы. — Ну, все равно попробуй сжать. Его рука, тонкая, белая, с длинными пальцами и коротко обрезанными ухоженными ногтями. Берг видел эти руки столько раз. Сейчас он сожмёт её в ладони. В охваченной пламенем ладони. Струйка пота потекла по виску. Келли осторожно промокнул его лицо и шею влажной салфеткой. — Не думай об этом, Берг. Просто не думай. Завтра в девять придёт из клиники физиотерапевт, он покажет… Ах! Берг глядел в широко распахнутые глаза Келли и не мог сдержать улыбки. Ему казалось, он и сам почувствовал, как шевельнулись непослушные, будто принадлежащие кому-то другому пальцы. Келли склонился над его рукой. Берг видел, как подрагивают плечи его солнца, чувствовал, как рассыпаются по ладони снопы обжигающих острых искр. А потом ощутил и движение и прямо перед лицом увидел собственную руку, лежащую на ладони Келли. — Давай, Берг. Покажи себе, как это делается. Рука показалась ему огромной, худющей, бледной до синевы. Длинные пальцы, похожие на чуть подрагивающих червей, вдруг скрючились, обхватывая ладонь беты неплотным кольцом. И тотчас же их накрыла вторая ладонь, сжала тепло и сильно. — Вот, Берг. Какой день, а? — вздохнул Келли. — А ты ещё говоришь, что у меня плохая работа. Его лицо было так близко, невыразимо прекрасное, с сияющими глазами, с улыбкой на чуть приоткрытых нежных губах. Как заворожённый, смотрел Берг в его лицо. Боль и страх, надежда и раздражение сменились похожим на транс оцепенением. Исчезла опостылевшая комната, смолкли звуки, пропали запахи, осталось лишь одно лицо, одно солнце на пустом небосклоне. — Скоро утро… — проговорил Келли. — Сможешь уснуть? Или все же дать тебе таблетку? — Не нужно, Келли, — отозвался Берг, — я буду спать. Иди к себе, пожалуйста. И спасибо тебе. Он ушёл, напоследок коснувшись его виска поцелуем лёгких пальцев. Берг остался в тишине и в темноте. Конечно, ему не хотелось отпускать Келли. Хотелось ощутить тепло его рук, нежность его губ. Однажды он на мгновение потерял разум и попросил поцелуя. О, он его получил. Даже Элоиз целовал его более чувственно. Так целуют даже не брата, а двоюродного омегу-дедушку, почившего в бозе. Ну что ж, Келли был предельно честен. Он сказал ему в первый же день: «Это моя работа» — и с тех пор повторил это неоднократно, специально для тупых, для тех, кто любит выдавать желаемое за действительное. Берг себя к таким не причислял до поры до времени. Но можно ли было находиться рядом с Келли и не поддаться его очарованию? Серая предутренняя мгла сменила тьму. Берг вдруг понял, что ощущает гладкость и прохладу простыни под подушечками пальцев, неясно, но ощущает, будто касаясь белья в плотных перчатках. Впервые он понял, что встанет на ноги. Впервые задумался о том, что будет с ним после. Когда Берг научится управляться с инвалидным креслом и ухаживать за собой, Келли придётся отпустить. Он уйдёт к другому немощному инвалиду или старику и будет кормить его, мыть и брить, менять ему памперсы и смотреть с ним фильмы. И в знак приветствия касаться его щеки кончиками пальцев. Конечно, Берг может начать за ним ухаживать. Но сможет ли тот, кто отмывал его задницу от дерьма, когда-нибудь увидеть в нем предмет сексуальных желаний? Да и захочет ли близости сам Берг? Это сейчас весь мир вращается вокруг этого зеленоглазого ангела. А потом, не станет ли память о худших днях преградой и для него? Серое утро понемногу вползало в комнату. Мысли путались. Но среди них одна казалась ясной и правильной. Он встанет на ноги. Он будет ухаживать за Келли. Он сделает всё, чтобы однажды назвать его своим.