Только небо

Цветы не нашлись и назавтра. Может быть, пришедшие наутро горничные успели выбросить в мусор увядший за ночь букетик. Тихо было в доме. Как звери в предгрозовом лесу, притихли холодильник и кофеварка, пылесос и стиральная машина. Даже профессор утратил обычную разговорчивость, ходил, будто провинившийся школьник, чуть заискивающе заглядывая Келли в лицо. Словно догадываясь, что их время вместе подошло к концу. Сейнор тоже не попадался на глаза, но Келли решил, что делать вид, будто ничего не произошло, и глупо, и трусливо, да и небезопасно. В следующий раз альфа может оказаться сильнее. В следующий раз он позовет на помощь друзей. Оставив профессора за шахматной партией, Келли постучался в кабинет Сейнора. Кабинет альфы производил такое же нежилое впечатление, как и весь дом. Казалось, в этом кабинете никто не бывает, и уж конечно, никто не занимается делами. Сейнор сидел за зеркально-чистым и совершенно пустым столом и сам при этом казался экспонатом музея восковых фигур. Если кто-нибудь делает фигуры с распухшими носами и синяками под глазами. В первое мгновение Келли даже испугался: а не сломал ли он своему работодателю нос? Но вспомнил о цели своего визита и поздоровался с ледяной вежливостью: — Доброе утро, господин Сейнор. Ответа не последовало. Он продолжил: — В свете нашего вчерашнего конфликта я не считаю возможным работать на вас. У вас две недели, чтобы найти мне замену. Мой последний день работы — шестнадцатое апреля. Снова молчание. — Желаете ли вы, чтобы я подал вам заявление об уходе в письменном виде? Сейнор вдруг вскочил, странной развинченной походкой направился к Келли. Тот заставил себя не отступить. Альфа постоял перед ним, разглядывая в упор, затем вдруг скользнул в сторону, направившись в обход, будто удав, берущий свою жертву в кольцо. Келли замер от ужаса, но все же не обернулся. Инстинкт вопил: «Прочь, беги, беги!» Но голос разума подсказывал: «Зверю нельзя показывать страх». Голос его прозвучал ровно: — Итак, подать ли мне заявление? За спиной раздалось: — Да уж, извольте. — Как вам будет угодно. Келли направился к выходу, стараясь не спешить, и не суетиться, и не шарахаться от Сейнора, замершего у двери. И услышал брошенное в спину: — На хорошие рекомендации можешь не рассчитывать. Келли и не рассчитывал. На обед к куриной грудке подали пюре и горошек. Профессор нашёл горошек чем-то явно несъедобным, зато забавным. Келли утомился, пресекая попытки старика засунуть горошек в нос, раздавить пальцем, размазать по столешнице, но в конце концов сдался, позволив своему подопечному выложить на столешнице сложное изображение и даже пожертвовав несколько горошин со своей тарелки. Мастер гордо взмахнул ладонью над готовой картиной и торжественно провозгласил: — Господа, имею честь представить: созвездие Спящего Дракона! А Келли подумал, что переоценил свои силы, взявшись за работу частной сиделки. Конечно, так привязаться, как к Бергу и его семье, он больше не сможет никогда, но и этот старый профессор, осколок давно ушедшей Астории, изысканной и прекрасной, этот трогательный ребёнок в теле старика уже присвоил кусочек его сердца. А ведь очень скоро им придётся расстаться, причём навсегда. Об этом он рассказал Бергу поздно вечером, закрыв глаза, погружаясь в родной голос, вспоминая холодный блеск серо-голубых глаз, строгое лицо, жёсткие губы. Нет, красивым его назвать, пожалуй, нельзя, только прекрасным. С него писались все портреты королей и воинов, богов и героев. Им нет нужды быть красивыми. Они поражают воображение другим: силой, скрытой в каждом движении, в каждом слове и взгляде… — …я догадался сфотографировать это безобразие на телефон, а потом сравнил фото с изображением созвездия. И конечно, оно совпало в точности, Берг! Представляешь? Нет, ты не знаешь, в этом созвездии пятьдесят три видимые звезды! А я не могу запомнить кости кисти руки, хотя их всего двадцать семь. Или двадцать восемь? — Слушай, когда я пересел на «Кречета», там была предвзлётная инструкция из восьмидесяти двух пунктов. Если такой тупица, как я, её запомнил, то что такое пятьдесят звёзд? Или тем более двадцать костей. Ты справишься, мой свет, просто не психуй. — Берг, — поделился Келли сокровенным, — я потерял твои цветы. Вечером оставил их в гостиной, а утром их там уже не было. Наверное, горничные выбросили их вон. — Ай-яй-яй! — пожурил Берг, смеясь. — Значит, нет у тебя привычки получать букеты. Придётся прививать. — Это было так здорово, увидеть тебя и Элоиза! — вздохнул Келли. — Спасибо большое! — Мы снова придём! В следующую среду, в то же время, на прежнем месте? Пусть это будет нашей традицией. — Прекрасная традиция, Берг! Келли позвонил в агентство, сообщил о своём желании уволиться. Решил снова попытать счастья в муниципальном госпитале. Там пациенты не задерживаются надолго, там не будет такой опасности привязаться, прикипеть сердцем. Пусть это будет только работа, а с жильём можно разобраться и позже. Он также начал составлять подробную инструкцию для своего преемника, где каждый день появлялись новые пункты. …Не оставляйте профессора Кассела одного на первом этаже: он не захочет подниматься по лестнице без сопровождения. Следите за тем, чтобы яйца к завтраку подавали хорошо прожаренными, иначе неизбежно расстройство желудка… Кому-то другому придётся быть Муром и Адди, слушать истории о балах и презентациях, играть в шахматы. Зато кто-то другой натолкнётся в коридоре на нездорово бледную тень альфы с дрожащими руками. А он, Келли, будет в это время уже далеко. Впрочем, своего недруга он не встречал. Бледная тень затаилась где-то в глубине мертвого дома. И там ей самое место. Однажды монстр вышел из укрытия, чтобы присоединиться к ним за ужином. Причёсанный, одетый в строгий костюм, он казался почти человеком. Сейнор любезно поинтересовался здоровьем дедушки, одарил Келли сдержанным и приличным комплиментом, заметил, что погода для этого времени года необычайно хороша и снег уже почти растаял. Профессор принялся рассказывать о поздней весне шестьдесят второго, когда коллегия астрономов пригласила на пикник физиков из университета Помоны, но Сейнор прервал воспоминания: — Келли, я глубоко сожалею о произошедшем между нами недоразумении… — Это не было недоразумением, господин Сейнор, — Келли осторожно положил на край стола салфетку. — Это было нападением и попыткой изнасилования. — Не сомневаюсь, так оно и выглядело в твоих глазах. Я признаю свою вину и хочу лишь объясниться. — В этом нет нужды… — В этом есть самая острая необходимость. Мне давно следовало поговорить с вами, объяснить, чем я занимаюсь и с какой целью. — Я полагаю, мне это известно, — Келли хотелось сбежать из-за стола, уйти от этого ненужного, а может быть, и опасного разговора, но профессор едва принялся за еду. — Вы раздвигаете границы реальности. А проще говоря — принимаете галлюциногенные препараты, запрещённые в Астории. И, вероятно, в остальном цивилизованном мире. — Келли, — мягко пожурил Сейнор, — не повторяйте чужих и недальновидных высказываний. Вы — без пяти минут врач. Вам известно, что нервная система человека в процессе эволюции сформировалась с одной единственной целью — выживание вида. Так же, как и любая другая система организма. Теперь перед нами уже не стоит проблема выживания. Мы изнуряем себя диетами и физическими нагрузками, которые были бы губительны для человека на любом этапе, кроме нынешнего. Теперь они необходимы, чтобы заставить органы пищеварения, железы внутренней секреции и весь механизм обмена веществ работать НЕ так, как они привыкли в процессе эволюции. Точно так же и мы пытаемся понять: как бы видел мир человек, перед которым не стоит задача выживания? Какие мы на самом деле, когда угроза вымирания не висит над нашими головами? Неужели вам не интересно? Увидеть новыми глазами вот этот бокал, закат за окном, дерево? Поверьте, вы сможете почувствовать, как под корой пробуждаются соки, как оживают набухшие почки, как цветок отзывается на солнечный свет, ведь вы обладаете органами чувств, которым люди не дали названия. Эти тонкие, удивительные инструменты не давали преимущества в нашей бесконечной войне со смертью, вот они и остались неразвитыми, невостребованными, непонятыми! Поверьте, Келли, вы увидите цвета, которым нет названия, вы увидите грани бытия, недоступные нашему биологическому виду! Наконец, вы узнаете самого себя. Не так, как о вас говорят и думают другие, не через призму условностей, привитых вам с молоком папы, а именно таким, каким вас создал единственный бог — Её Святейшество Жизнь! Келли промолчал, немало удивлённый страстью в голосе Сейнора. Тот воспринял его молчание как приглашение к продолжению. — Вот этот ужин, вот это вино, даже секс — все воспринимается нами как оружие, нужное для войны за выживание. А как бы воспринимал секс человек, перед которым не стоит задача размножения? Кого считали бы мы красивым, кого любили бы мы? Сейнор улыбнулся Келли неожиданно нежно, тепло. — Так вот, открою вам секрет: я видел вас, настоящего. Вы прекрасны, Келли. О, не говорите, что вы слышали это тысячу раз. Вы слышали лишь эхо воплей пещерных людей, совокупляющихся у огня. Пещерные люди научились выражать эмоции словами, но это все те же эмоции. — Простите, господин Сейнор, я вижу, профессор уже заканчивает… — Келли, ещё несколько минут вашего внимания, прошу вас, — альфа сложил ладони в умоляющем жесте. — Всё это было лишь вступлением. Теперь непосредственно о нас. Мы — это сообщество учёных, художников, артистов, интеллектуалов, людей, которым тесно в рамках наложенных обществом запретов, людей, которые понимают, что в развитии нашего биологического вида пора сделать следующий шаг. Пока в условиях, к которым мы не подготовлены эволюцией, не произошла необратимая деградация нашего вида, пока мы ещё не превратились в жвачных животных, безразличных ко всему, кроме следующего приёма пищи. А мы уже превращаемся, поверьте. Вот перед вами типичный представитель будущего человечества, когда-то блестящий учёный, один из обладателей выдающегося интеллекта… Впрочем, простите, я отвлёкся. Вы говорите, я потребляю запрещённые препараты. Это не так. Этих препаратов нет ни в одних списках. Их разработали наши учёные. Заметьте, не для продажи, не для того, чтобы прославиться или разбогатеть. Для того, чтобы совершить подвиг. И вы можете послужить той же цели. Вы — вершина мироздания, тот самый божественный идеал, самой природой предназначенный не для размножения, а для любования. Для удовлетворения потребностей не тела, а духа. «Ну да, — подумал Келли, — именно поэтому ты зажал меня в темном коридоре, полез мне в штаны. Чтобы удовлетворить духовные потребности. Ничего низменного». Сейнор между тем продолжал: — Поверьте, мы построим свой храм Жизни. Будет ли это на средства моего дедушки, или же кто-нибудь из моих братьев найдет возможность для финансирования, а скорее всего, средства поступят из нескольких источников, но это случится, причём очень скоро. Мы будем жить в обществе, свободном от борьбы за выживание. В котором нет нужды бороться, чтобы урвать себе лишний кусок, чтобы не умереть с голоду, чтобы обеспечить себя более надёжным укрытием, чтобы добиться внимания желанного партнёра для размножения. — Но все же в вашем идеальном обществе будут есть, пить и размножаться… — заметил Келли. — О да, — небрежно взмахнул рукой Сейнор, — у нас будут самки и самцы, будет еда и пища. Но добыча самок, еды и вина не будет целью нашего существования. — Простите, господин Сейнор, я все же слишком приземлённая натура для таких возвышенных идей, — с облегчением поднялся из-за стола Келли. — Придётся вам поискать другой идеал. — Вы непременно поймёте меня, Келли, — улыбнулся Сейнор, склоняясь в почтительном поклоне. — Это только первый разговор из многих. Странный разговор взволновал Келли, разбудил его воображение сильнее, чем он сам готов был в этом признаться. «В самом деле, — думал он, глядя в огненную спираль калорифера, будто в первобытный костёр, — каким я увидел бы себя, если бы никогда не слышал, что беты — бесполезные создания, ошибка природы, балласт любого общества? Откуда я узнал бы, что красив, если бы другие люди не сказали мне об этом? И как я глядел бы на Берга, если бы не эта невозможная, животная жажда родить от него детей?.. Ведь о его детях я мечтаю не меньше, чем о нём самом. А что сказал бы об этих идеях сам Берг? Не понял бы, не принял. Он слишком альфа. Слишком человек.» В понедельник пришлось задержаться в университете, сдать зачёт по правам пациента. Келли ушёл одним из последних. Мысли о скором свидании с Бергом мешали сосредоточиться на скучных предписаниях государственных агентств, на обязательных к подписанию документах и рекомендациях, на инспекциях и судебных исках. Уже складывая вещи в рюкзак, он вдруг заметил на столе маленький телефон, явно омежий, с отделкой из розового перламутра. Хоть убей, не мог он вспомнить, кто сидел рядом с ним на зачёте. В телефон удалось войти без пароля. В списке контактов обнаружился Ройс, и Келли, едва выйдя в коридор, набрал его номер. — Привет, Ройс! — Келли, это ты? Что за прикол? — Я нашёл этот телефон на столе после зачёта по праву. Чей это? — Мелисса. Я позвоню его альфе, скажу, что телефон у тебя. А ты принеси его в среду на семинар, Мелисс там будет. Переживёт до среды, растяпа. Повезло ещё, что ты нашёл, а то… Келли опустил маленький обмылок, похожий на розовое ушко, во внутренний карман куртки и позабыл о нем. В среду он его отдаст. В среду он снова увидит Берга. И в этот раз, если они останутся одни, молчать он не станет. Скажет что-нибудь не слишком откровенное, но правдивое и приятное. Например: «Я скучаю по тебе». Это ведь так просто сказать: «Я скучаю по тебе». А в городе все больше пахло весной. На оживлённом перекрёстке уличный музыкант заставлял саксофон петь и грустить, в кафе напротив кто-то распахнул окно, а на клумбе у фонтана раскрыли белые лепестки душистые нарциссы. Прогуливались по улицам пары, слышался тихий смех, и аромат омег смешивался с терпким запахом альф, и Келли сам себе казался частью этого весеннего праздника, пусть чужого, на который он смотрит со стороны, но смотрит же! А всё это оттого, что послезавтра он снова увидит Берга и в этот раз скажет ему: «Я скучаю по тебе…» С улыбкой он вошёл в тёмный дом. В огромной промозглой передней, где было холоднее, чем на улице, сбросил с плеч рюкзак, расстегнул куртку. — А говорил, никогда не опаздываешь… Слишком тихо подошёл он, слишком близко оказалось бледное лицо с покрасневшими веками и дрожащими губами. Келли не смог скрыть страха. — Простите, у меня был зачёт… — А твой дражайший профессор, между прочим, обделался! — Я сейчас помогу ему принять душ и все уберу… Договорить он не успел. Влажная ладонь зажала рот, и что-то острое больно впилось в шею. Келли очнулся на голом полу. Сначала он почувствовал холод, который исходил от бетонных плит и просачивался в кости, в каждую клетку заледеневшего тела. Долго не удавалось пошевелиться. Вспомнился Берг в первые дни их знакомства. Ужас захлестнул его, и Келли услышал собственный крик, странным эхом летящий издалека. Он почувствовал под ладонями холодный бетон, раскачиваясь, теряя равновесие, поднял себя на четвереньки. Раскачивался не он, это зыбкий пол убегал из-под него, уплывал в сторону, горячим воском оплывали стены, вздувались, прогибались, дышали рвано. Келли застонал. Его тошнило, но пустой желудок отзывался болезненными спазмами, лишь липкие нити повисли на губах. Потом от пола, от стен, от невидимого потолка поднялся густой туман и Келли исчез. В тумане можно было бродить вечно, но спрятаться в нем не удавалось. Под лиловым небом с оранжевыми звёздами, похожими на нейроны, с лучами тонкими и длинными, на концах которых вспыхивали новые звёзды, под этим странным небом его ждали. «Бездушная, бесполезная тварь! — визжал Джен. — Ты не знаешь, как это — хотеть своего альфу, с ума по нему сходить!» «Я знаю», — хотел ответить Келли, но Джен вонзал в его шею ядовитые клыки, и Келли умирал от боли, которую уже не чувствовал так давно. «Чтоб ты сдох!» — плевал ему в лицо отец, и Келли хотел сказать, что уже сдох, много раз, но голоса не было. Заботливый Элоиз подносил к его губам дымящуюся чашку чая, но слышался рядом знакомый голос: «Не пей. Ты мне понадобишься сегодня». И Келли отворачивался, чтобы скрыть гримасу отвращения. Они все правы, он всего лишь бета. Есть такие беты, которые не способны испытывать оргазм, и, наверное, Келли — один из них. Но здесь, в тумане, никто никого не слышит и никто никого не любит, а значит, он такой же, как все. Ему не стыдно и не больно, просто очень холодно и так хочется домой. «Забери меня домой, Берг, — шептал он в темноте, сжимаясь на сером льду в одну озябшую крохотную личинку. — Пожалуйста, пожалуйста, забери меня домой!» Второе пробуждение было мучительнее первого. Келли долго рвало желчью, от жуткого озноба стучали зубы. Но все же ему удалось разглядеть свою темницу, небольшую комнату, вероятно, бывшую кладовую, с пустым громоздким стеллажом у стены и крохотным мутным окошком под самым потолком. Где-то далеко гудел колокол, бессмысленно и неритмично. В глухих раскатах, то близких, то далёких, слышались чужие голоса: — …надоела эта дешёвая драма… выйдешь отсюда моим соратником или не выйдешь вовсе… пойми ты, тупая, приземлённая тварь, я предлагаю тебе бессмертие… ты будешь одним из нас, избранных, чтобы изменить мир… Келли дополз до угла, сел, облокотившись на стену, крепко приложился затылком. Боль помогла. Он понял: Сейнор вколол ему какой-то дряни, от которой ему так плохо, от которой в его галлюцинациях появляется всё самое тёмное, отвратительное, гадкое. От которой плывет пол и дрожат стены. И колокол-Сейнор зовёт его сейчас за собой. Но он не пойдёт за ним. Если Берг не заберёт его домой, он так и сдохнет в этом бетонном склепе. Сдохнет от жажды. Пить хотелось нестерпимо. А колокол не умолкал: — Если в какой-то день тебе вздумается бежать, я позвоню в полицию. И заявлю, что ты украл кольцо с бриллиантом. Я даже знаю, где оно лежит, вернее, лежало. И даже если по какой-то нелепости тебе удастся избежать тюрьмы, тебя уже никогда, ты слышишь, никогда-никогда не возьмут ни в один дом! Ни протеже, ни сиделкой, ни уборщиком! Какую чушь он несёт, какую ерунду. Не все ли теперь равно? Он умрет здесь, в этом дурацком склепе. Через год или два умрет и профессор. Сейнор продаст дом. Новые владельцы обнаружат в этой кладовой его труп. Смогут ли его опознать? Да, наверное. По хорошим часам, по… Келли хлопнул себя по карману. Нет, телефона, конечно, нет, его забрал Сейнор. Воздух вдруг выскочил из лёгких, будто кто-то ударил его под рёбра. У него же есть другой телефон! Тот самый перламутровый, омежий! Телефон Мелисса! Гладкая игрушка выскользнула из дрожащих пальцев, но упала лишь на колени. Крохотный экран загорелся в полутьме, заплясали перед глазами неровные буквы. Надо сосредоточиться! Взять под контроль сначала дыхание, дышать медленно и глубоко, вдох и выдох на шесть счётов: раз, два, три… Зрение немного прояснилось, на экране появился длинный список контактов. Новый приступ ужаса захлестнул Келли: ведь он не знает телефона Берга! Конечно, в его контактах Берг всегда был первым, но ведь ему никогда, никогда не приходилось его набирать. Может быть, всего однажды, когда он записывал его в свою телефонную книжку!.. Снова сбилось дыхание, паника перехватила горло. Пришлось напомнить себе, что все это не имеет значения. Он уже спасён. Достаточно просто позвонить в полицию. Конечно, это будет ужасно. Трудно будет доказать, что он не принял наркотик добровольно, что не крал этого злосчастного кольца. Но все равно он не умрет. Он выйдет отсюда, так или иначе. Келли успокоился, вдохнул глубоко и медленно. И тотчас же пальцы сами забегали по экрану, касаясь знакомых цифр, всплывших из глубин памяти. Только подними, только ответь! Знакомый голос, так далеко, так близко: — Берг слушает! Келли сжался в углу, накрылся курткой с головой, зашептал в крохотное розовое ушко: — Берг-Берг-Берг, это я, Келли! Берг, помоги! Помоги! — Келли! — он рявкнул так громко, что Келли инстинктивно сжался. — Говори спокойно и ясно. Ты не ранен? Не травмирован? — Нет… Да… — спокойно и ясно не получалось, снова нервная дрожь сотрясала все тело. — Это Сейнор. Он вколол мне какой-то дряни. Запер в кладовой, здесь, в доме. — Говори адрес. — Аллея принца Родрига, дом Касселов. Прямо напротив памятника принцу. Я заперт в подвале. Здесь есть маленькое окошко, я вижу свет фонарей, значит, окошко выходит на фасад. Берг… — Я еду, Келли. Ничего не бойся. Постарайся как-нибудь запереть дверь. Держи телефон под рукой. Он едет, он сказал, что едет. Он сказал запереть дверь. Подняться на ноги удалось лишь с третьего раза. Пополз вдоль стены, цепляясь пальцами за шершавый бетон, вскоре упёрся ладонями в дерево стеллажа. Он оказался страшно тяжёлым, но это было лишь к лучшему. Келли раскачивал стеллаж, как маятник, каждый раз лишь на миллиметр больше, дальше от стены, а вот уже на ладонь, на две ладони. Стеллаж рухнул на пол со страшным грохотом. — Что это? Что ты там делаешь, идиот? — завопил за дверью колокол. Келли упал на пол. Упираясь ногами в неподъемную тяжесть, стал двигать стеллаж к двери, снова по миллиметру, ещё, и ещё, и ещё немного! А в замке уже поворачивался ключ, последний рывок, последний отчаянный крик, а из узкой щели приоткрытой двери уже упал на пол желтый клин тусклого света, который тут же закрыла тень. — Дай мне войти! — завопил альфа так близко, совсем рядом. — Нет. Так он ответил и тотчас же решил: он не позволит ему войти. Потому что в противном случае одному из них придётся убить другого. — Келли, открой мне. Давай поговорим как цивилизованные люди. Сядем в гостиной, разопьем бутылку хорошего вина. Моё предложение всё ещё в силе. — Говори, мой господин, — засмеялся Келли, — мне слышно тебя очень хорошо. Всё это было смешно, так смешно, и Келли хихикал, все так же придвигая к двери огромную деревянную раму, замечая, как все уже и ярче делается на полу луч света. — Выйди отсюда сам, я не буду тебе препятствовать. Можешь собрать свои вещи и уйти на все четыре стороны… — Врешь, врешь! Где-то совсем рядом послышался звон разбитого стекла, через несколько секунд звук повторился ещё ближе. — Что это? — завизжало за дверью. — Кто это, твои дворняжки? — Нет, это мои волки, — рассмеялся Келли. А потом брызнуло осколками стекло его каморки, и Келли заорал: — Берг! Берг, я здесь! Я здесь!