Альфа в три Д.

      — Омеги все идут в своё общежитие и сидят там, пока не выясним причины того, что только что произошло.       А произошло вот что. Мы как всегда выстроились перед уроками и разбились на пары, чтобы удобнее было в этой неразберихе идти к своему классу. Нам всем по десять лет, и вот эти держания за ручки меня жутко выводили из себя. А потом все закричали вдруг от страха, увидев огромного альфу в окне. Он, сделав страшным лицо, разбил стекло в окне и, посмотрев на меня, грозно выдохнул, будто совсем рядом со мной.       — А тебя, Лин, я скоро помечу для себя.       Мои волосы встали, наверное, дыбом. Но половина омег попадали в обморок. Вот тут суматоха и пошла такая, что все наши учителя вскинулись на защиту нашей чести, видимо, у некоторых омег честь была затронута в этом году, причем не один раз. Так что выделывания учителей были лишь паясничеством и актерством, они знали, что на этой неделе приезжают наши родители, и им надо как-то реабилитироваться перед всем этим. Я вошел в свою спальню и нервно сел на кровать.       Я Лин Крован, единственный сын своих двух отцов альф. Они были оба альфы, и скандалы в моей семье были самым нормальным явлением. Если их не было, то значит, дело было плохо. Впервые в моей жизни ко мне лично обращался кто-то из альф. Обычно отцы вообще не давали никому подойти ко мне и мне внушали с детства, что на меня могут обратить внимание лишь только из-за денег моих отцов. А деньги я ненавидел больше всего. Мою зависимость от них я осознавал, но переносил очень плохо, с каждым днем погружаясь все больше в депрессию.       Мои учителя, что учили меня на дому, развели руками, говоря, что мне надо быть среди таких же, как я. И это, как ни странно, стало помогать. Буквально на втором году учебы в элитной закрытой школе для омег план по вытаскиванию меня из депрессии стал работать. Я начал нормально реагировать на шутки и на всякого рода вызовы со стороны других омег по части кто красивее и, загнав себя на самую нижнюю ступень уродливости, сам успокоился и стал адекватно учиться и участвовать в концертах, что устраивали наши меценаты, чтобы качественно преподнести нам своих сыновей для нужных политических браков. Я оказался в группе для особо умных, наши учителя не знали, как нашу группу и обозвать-то. Ведь все родители платили поистине огромные суммы, чтобы все группы считались умными, не важно, что больше половины омег вообще не интересовались самой учебой, только танцами и правилами поведения за столом и в обществе.       Для своих десяти лет я довольно хорошо разбирался уже в структуре отношений, родитель-учитель, и наоборот. Сказывались разговоры моих всемогущих отцов с подчиненными при мне. Странно, что я вообще оказался здесь, в этой школе, и не хотел обратно к ним. Я знал, что мой брак будет, нас готовили к нему с восьми лет, наверное, и считалось не зазорным, что все омеги хотят быть уже к десяти годам красивыми для своих избранников. Все думали наивно, что это они будут выбирать, а альфы будут стоять в ряд. Хотя, в моём случае, наверное, так и будет. Но в большинстве случаев альфы всё же сами выбирали себе омег, и не одну даже, в свои гаремы. У некоторых альф считалось, чем больше омег они содержат, тем это престижнее. Потому и было очень много скандалов у моих отцов, когда мне стали выбирать няню. Я так и не понял до сих пор, кто именно из моих отцов мой биологический папа. Но я разберусь ещё, дайте мне только время.       Несколько часов ожидания, и вот за мной уже отправляют одного из слуг, чтобы он привел меня к классу.       — Лин, спасибо, что не поднял скандала и не позвонил сразу своему… своим отцам.       Беспечно пожимаю плечами, когда мой учитель склоняется передо мной в низком поклоне.       — Лин, прошу в аудиторию. Если хочешь пожаловаться, то я могу принести телефон, и ты…       Махнув рукой, нервно открываю дверь класса, и все на меня жадно смотрят. Рты даже у некоторых приоткрыты от любопытства. Киваю сразу всем и сажусь за свою первую парту во втором ряду. Парты у нас одиночные, и потому чувствую на своей спине прожигающие взгляды одноклассников. Весь урок напряжен, как никогда, и едва раздается мягкая трель звонка, меня сразу окружают.       — Лин, а ты его знаешь? А кто он такой? А он хорошенький и такой огромный!!! Лин, а твои отцы разнесут, наверное, этот пансионат, да? А ты жаловался? — вопросы сыпались на меня со всех сторон до той поры, пока в дверь не просунулась голова учителя. Увидев меня под перекрестными вопросами со стороны моих одноклассников, он, побледнев, потребовал:       — Господа омеги!!! Прошу отпустить Лина, к нему… пришли… отцы.       Теперь побледнел я. Ну вот, начинается самое страшное. Они ведь утверждали, что я такой страшненький, что на меня никто не посмотрит, что же теперь они скажут о том альфе? Затравленно смотрю на идущих на меня грозных отцов и сам про себя гадаю, глядя на их лица, кто же из них мой настоящий отец. Мне уже сказали, что я похож на обоих, но лишь один из них мой настоящий отец, а другой… просто позволил мне родиться от одного из омег. Наверное, он меня ненавидит, но кто же из них?!       Грэм, генеральный директор и собственник огромной судовладельческой верфи, грузовых и пассажирских кораблей. Тани, он собственник компаний строительного назначения, и почти всё в этом городе и даже нескольких других построено его архитекторами и строителями. Они действительно самые лучшие. Я слышал, как он распекал кого-то из своих подчиненных, говоря, что надо всегда всё делать качественно, несмотря на то, кто делает заказ. Бедняга омега или богач альфа. Ведь он своим именем расписывается во всех документах вне зависимости от того, что именно ему заказали.       — Тани, он, кажется, осунулся и похудел, не находишь? — Грэм встревожено всматривался в мое лицо. Тот, лишь беспечно пожав плечами, ответил нехотя:       — Кормят его тут на убой, я за его меню слежу каждый день… А ещё два учителя за отдельную плату следят за тем, как он развивается.       Но Грэм, не слушая его, подбежал ко мне и, присев передо мной на колени и взяв меня за обе руки, спросил:       — Он навредил тебе чем-то? Ты испугался? Ну, ответь же!!! Он шантажировал тебя? Он трогал тебя?       Я в сердцах отшвырнул его руки от себя и прошипел ему в лицо:       — Да я его впервые сегодня увидел. Что за представление вы разыгрываете для всех? Я вам интересен стал? Да вы дома только собой и занимаетесь!!!       Грэм, удивленно вскинув брови, прошептал:       — Мы были не правы и просили не раз у тебя прощения за то, что ты слышал наши ссоры, малыш. Прошу, не обижайся на нас. Ты разрываешь мне сердце, Лин.       Я на миг смягчился, видя неподдельную грусть своего отца. Тани подошел не спеша и, взглянув на нас, спросил тихо:       — Может, мы заберем тебя отсюда? Здесь тебе небезопасно. У нас много недоброжелателей.       Я зло смотрю и вздрагиваю от такого знакомого взгляда, именно так я смотрю на себя в зеркало, когда раздражен. Да, мой отец — Тани. Он смотрит на меня сурово, и вот сейчас его взгляд начинает таять, когда я вот так разглядываю его, наверное, впервые в жизни.       — Лин? — спрашивает он и ещё более удивленно смотрит на меня.       — Да, отец? — мой голос ровный.       — Что-то случилось? — они ведут меня в маленькую комнату для переговоров, и там я, присев на большой стул, спрашиваю:       — Грэм, ты ведь не мой биологический отец?       Тот вскидывает голову и смотрит почему-то сразу на Тани. Тани кивает ему, и он, обреченно опустив голову, отвечает:       — Для тебя есть разница, кто твой биологический отец?       Вот теперь я смешался и замолчал на какое-то время.       — Ну, не так чтобы, но ведь ты, наверное, меня должен ненавидеть…       Он поднимает на меня взгляд, и в нем я вижу непонятную тревогу.       — Я что? — переспрашивает он.       — Ну, ненавидеть, я ведь рожден от омеги, а ты альфа, и мой отец альфа.       Он отводит взгляд.       — Ты слишком быстро взрослеешь, Лин. Слишком. Твои вопросы не для твоего возраста. Твой психолог сказал нам, чтобы мы не отвечали на такие твои вопросы.       Тани вдруг обрывает его.       — Грэм, ответь ему правильно. Именно от себя ответь. Наш мальчик растет, и ему нужна информация.       Я киваю Тани и перевожу взгляд на Грэма. Тот смешивается, но, видимо, взяв себя в руки, говорит ровным голосом.       — Ну, в начале — да, я, не увидев тебя, уже ненавидел. Но потом, потом, Лин, я увидел тебя, такого маленького и доверчивого ребенка, и понял, что не смогу оставить вас. Именно из-за тебя я тогда и остался у Тани. Мне ведь тоже есть, где жить. Всё это мое имущество отойдет рано или поздно тебе. Ты наш наследник. Я очень, Лин, слышишь? Я очень люблю тебя и не представляю, что будет, если мы лишимся тебя.       Я киваю ему, покраснев от смущения. Как же мне не хватало их слов о любви. Он вдруг порывисто пересел ко мне и, обняв меня, вновь тише уже прошептал:       — Очень люблю тебя.       Я верил ему, но захотелось задать и следующий назревший вопрос.       — А кто мой второй биологический отец? Он в этом городе?       Отцы оба замерли, отведя от меня взгляды. Я тоже насторожился.       — Мы не знаем, где он. Он родил тебя для нас за деньги. И потом просто исчез, получив деньги. Мы понимаем, что ему тяжело было с тобой, таким милым малышом, расставаться. И даже не стали его искать.       Молчание между нами затянулось, и я сказал, чтобы разбавить молчание:       — Я хочу остаться здесь. Но не в том классе, где я сейчас учусь, я хотел бы сдать экзамены в следующий класс. Пройти тесты, и если надо, то и гимнастику бы сдал. Мне нравятся упражнения на гибкость, но не танцы.       Оба кивнули.       — А ты молодец, учителя тебя все хвалят.       Я поморщился и добавил:       — Ага, как ваши подчиненные. Я помню ваши уроки, чем вы богаче, тем умнее и красивее меня считают.       Мои отцы посмотрели друг на друга, и внезапно Грэм положил кулаки на стол и, разжав их, стал усердно массировать пальцы то одной руки, то другой.       — Ты… прости, что мы называли тебя не очень красивым, но мы не хотели, чтобы ты возгордился своей красотой. Это потом нам сказал всё тот же твой учитель, что…       Я махнул рукой.       — Да не будем об этом. Я остаюсь тут, у вас много дел, чтобы отвлекаться на меня. Потому меня всё здесь устраивает.       Но Тани начал:       — Тебя могут украсть отсюда, ты… мы рискуем тобой. Я не хочу, чтобы тебя… прости, Лин.       Я переспрашиваю его:       — Что не хотел бы? Чтобы меня убили? Так тот альфа, между прочим, обещал меня всего лишь пометить, что в этом страшного?       Оба покраснели, посмотрев снова друг на друга. Опять я чего-то не понимаю?! Эх, взрослые, вечно они недооценивают нас, маленьких детей. Наконец Грэм сказал:       — Ладно, мы оставим тебя до первого случая и там уже заберем, если что-то случится. Ладно? Договорились?       Я киваю послушно и радостно. Мне не хотелось сидеть в огромном особняке нашего дома, зная, что моих отцов там нет. Они могли неделями не приезжать домой, занимаясь своим бизнесом и ночуя в гостиницах. А если и собирались все дома, то опять был какой-то скандал, ведь газеты с желтыми страницами находили, что можно сфотографировать для очередной бомбы. И у нас опять наступала холодная война, в которой меня заставляли тоже участвовать, то с одной стороной, то с другой стороной. Заваливая подарками и резким повышенным вниманием. Я не выдержал этого. Не говоря уже о том, что мне говорили, что я некрасивый. Пусть это и было сказано в мягкой форме, но почему-то было обидно. Учителя говорят одно, а для своих отцов я страшненький.       Они ушли через час монотонных разговоров обо мне, опять поссорившись друг с другом. Я выдохнул облегченно, едва дверь за ними закрылась. И снова ни объятий, ни поцелуев. Они снова позабыли обо мне, уйдя в свои ссоры с головой.

***

      Уроки закончились для меня поздно, и на следующий день я начал подготовку к тестам для перехода в другой класс. Легко ответив на все вопросы тестов, что дали мне с утра, я прошел в комнату, где занимался упражнениями и, дождавшись учителя гимнастики, начал обычную тренировку. Сегодня мой учитель зверствовал.       — Лин, плохо выкладываешься. Надо пошире делать замах ногой. А тут не так руку держишь. Позиция неправильная.       Я весь вспотел и, остановившись, прогундел зло:       — Такое ощущение, что мы занимаемся борьбой, а не гимнастикой.       Учитель замер на миг и спросил меня тихо:       — А ты хотел бы?       Я с улыбкой отрицательно мотаю головой.       — Ой, нет, я быстрее сломаю сам себе что-нибудь, чем на кого-нибудь просто замахнусь рукой.       Смеемся оба, и наш урок продолжается уже в обычном темпе. Учитель почему-то расслабленно садится и смотрит на меня как-то по-другому. Я застываю перед ним.       — Учитель?       Тот, кивая, поясняет:       — Понимаешь, после других учеников непривычно видеть тебя, такого не заносчивого и не упрямого. Я веду всего пять ребят, а ты самый тихий и не придирчивый. На меня за два года столько жалоб написали, а ты единственный, кто поднимает мне настроение и ни разу не пожаловался на меня. Лин, ты просто чудо, оставайся таким же.       Я, смущаясь, рдею отведя взгляд. Урок закончен. Я перехожу вновь к тестам, и меня уже никто не дергает. Еда принесена, и я, неспешно просматривая уроки, начинаю кушать. В дверь заглядывает иногда моя охрана и, убедившись, что я живой, вновь закрывают дверь. Моя охрана — двое альф — и учителя омеги бесстрашно заигрывают с ними. Вот и сейчас тот учитель, что должен сидеть рядом со мной, отсутствует, флиртуя с ними.       В глазах на миг стало темно, и я даже привстал, чтобы убедиться в этом. Еду тотчас отложил и кое-как дополз до унитаза и там, опорожнив желудок, как меня учил когда-то Тани, начал пить прямо из-под крана воду, набивая свой желудок для промывки. Курс от ядов я прошел ещё в шесть лет, когда Грэма пытались отравить наши слуги прямо у нас дома. Я тогда не знал, что это такое, но сейчас сипел, хватая ртом воздух, от резкой боли в животе. Боль отпустила лишь час спустя. Я сел за стол и, сделав независимым лицо, позвонил в колокольчик.       — Пожалуйста, уберите еду. — махнув рукой на стол, я приказал слуге, и он быстро убрав поднос на маленький столик, поклонился и вышел. Мои охранники тотчас вошли.       — Лин, отец Грэм спрашивает, не хочешь ли ты сегодня пройтись по магазинам?       Удивленно смотрю на них. С чего это я и по магазинам?!       — Нет, конечно. Я никогда не любил магазины, да и сейчас не люблю. Пусть отправит мне всё сюда, как обычно.       Оба кивают и исчезают за дверью. Я ухожу вновь в учёбу и очухиваюсь лишь затемно. Да, к одному предмету я готов. Поспешно иду к автоматам с едой и, заказав себе легкий ужин, дожидаюсь его прямо у автомата. На меня все удивленно смотрят. Обычно эти автоматы для тех, у кого мало денег. А мне же заказывают еду из ресторана. Но я с вызовом встречаю их взгляды. Пусть думают, что хотят. Еда из автомата и впрямь невкусна. Но взяв соли и специй, сдабриваю бумажный вкус. Ну и пусть. Иначе ноги протяну быстрее, если буду есть то, что приносят.       Так прошло несколько дней, и скоро я получил вожделенное направление в следующий класс. Через неделю у меня день рождение и мне исполнится одиннадцать лет, но справлять не хочется. Подарками завалят и так.       — Лин, прошу в класс. — передо мной склоняется все тот же мой учитель. — Если ты не против, я буду твоим учителем и в этом классе?       Нервно киваю. Мне-то что, пусть будет. Он провожает меня в класс и шепотом говорит:       — Твои отцы такие красавчики!!! У них есть гарем?       Я отрицательно машу головой.       — Они не держат, иначе убьют друг друга, точно!       Он смеется, и я следом.       — А то я бы кинул к ним обоим заявку в их гарем! — со смехом говорит он. Я переспрашиваю удивленно:       — А что, можно просто взять и кинуть к ним заявку?       Он кивает.       — При наличии у альфы гарема.       Я вновь переспрашиваю:       — И что дальше?       Он останавливается.       — Ну, я бы стал их мужем, и они бы потребовали, чтобы я родил им ребенка. После рождения малыша, у меня бы заметно вырос банковский счет, и возможно, я мог бы даже родить и второго, но если бы я им понравился, или мой ребенок их бы устроил.       Я удивленно переспрашиваю:       — Понравился?! То есть дети могут ещё и не нравиться? — он кивает       — Ну конечно, тогда они отказываются от прав на меня и ребенка, и я ращу его самостоятельно, лишь иногда получая помощь от них.       Это меня ударило в самое сердце. Я слышал, что когда-то один из моих отцов держал гарем.       — А подать может только омега?       Учитель мотает головой.       — Нет, конечно, может и альфа, если он стеснен в средствах. Но тогда заключается договор об имуществе, о том, что ребенок, рожденный в этой семье, будет наследовать всё и от этого альфы, если его дела начнут приносить доход.       Я киваю, что-то не вяжется в голове ничего. Почему-то не дает покоя этот ответ. Он словно что-то разбудил в моем сердце.       Дальше дни так и бегут, словно специально не даваясь мне в руки. И день рождения пролетает быстро и незаметно. Лишь горы подарков говорят о том, что он был. Даже и не запомнил свой выход в ресторане к своим отцам. Помню, что все гладили по голове, и каждый норовил мне сунуть в рот конфетку, как малышу какому-то. Это обижало и сердило. Но я сдерживался весь свой праздник.       Зима наступила как-то резко и как-то неприятно. Я подышал на свои озябшие пальцы и посмотрел на своего учителя, что стоял в стороне и наблюдал, как падают снежинки.       — Лин, эти снежинки — жизнь обычного омеги.       Я удивленно смотрю на него и наблюдаю, как красивая снежинка, что падает, кружа над нами, вертится ещё от легких порывов ветра и, наконец, не долетев до земли, тает.       — Почему же? — спрашиваю, затаив дыхание, следя за следующей снежинкой.       — Омега, пока красив — востребован. Ему не разрешают работать на уровне альф, не пускают во многие клубы и, тем более, на тяжелые работы. А ведь очень много омег, уже родивших, ищут себе работу и не могут найти, идут на всё, чтобы устроиться неофициально на тяжелые работы. Но закон и тут их преследует, говоря, что омеге нельзя работать, портя тем самым рождаемость. Но те омеги, что уже родили, они никому не нужны и не в силах себя прокормить. Получается, чтобы им выжить, надо рожать каждые три года. А тем, кто вышел уже из возраста? Им как себя прокормить?       Я понял, что неспроста этот учитель задает мне такие вопросы, урок начался. Не отвечаю, чтобы слушать, что он скажет на волнующую меня тему омег. Ведь он говорит о всех нас. Ему посчастливилось найти работу в этом пансионате, а тысячи других омег влачат тяжкое существование с малышами, и не одним порой, на руках. Это к тому, что альфы иногда и бракуют детей. Спрашиваю его вслух то, о чем давно уже думал:       — Почему нам не разрешают к вам обращаться по имени?       Он неопределенно пожимает плечами.       — Мы можем повлиять, так считают все психологи, на вашу причастность к нашей дальнейшей судьбе. Это может сказаться на отношениях, на доброте или ненависти. Чтобы это не мешало нам в будущем. Так сказать, мы избегаем опасности быть вами подавленными в будущем. Были уже такие случаи.       Я киваю ему, а внутри себя не соглашаюсь с ним. Мы недолго ещё обмениваемся мнениями по поводу омег в целом и переходим в класс. У этого учителя интересное отношение к светлому, к культуре, к жизни омег, о которой он готов говорить часами. А ещё он любит подолгу сидеть в музыкальном классе, наигрывая на фортепиано незамысловатые этюды. Я не любил сам играть, а вот послушать других — это да, я любил и часто сам, спрятавшись в углу, слушал своих одноклассников, а потом уже и сокурсников.

***

      Закончил школу я, как ни странно, со средними оценками и очень был рад, что я не выделился из всех омег. Мои отцы часто навещали меня, но из газет я узнал, что они ждут ещё пополнения в нашей семье. Но мне они об этом решили, видимо, не говорить до последнего.       — Лин, а ты в какой гарем будешь проситься? Хотя, о чем это я, ты ведь сам будешь свой гарем из альф заводить, да? — со смехом сказал мне один из одногруппников, Стен, не отличавшийся красотой или чем-то ещё. Обычный заурядный омега, о которых пишут все любовные романы. Я заметил ещё в младших классах, что он мечтает поразить своего будущего альфу танцем или умением петь. К этому он и готовился, продолжал распевать на вокальном, тратя там всё свое свободное время. Я завидовал его упорству, желанию чем-то выделится. Я же считал, что мне выделяться и не надо. Деньги моих отцов скажут всё сами за себя. И даже если и не деньги, то я сам не хочу стоять на коленях и ждать внимания альфы. Своего альфу я надеялся не встретить никогда.       — Наверное, да, Стен. Я сделаю гарем из альф. И позову вас всех, чтобы вы выбрали понравившихся вам там альф.       Стен, сузив глаза, прошипел на мой выпад:       — И десятой доли твоих денег хватит, чтобы каждому из нас устроить светлое будущее. А ты шутишь об альфах, придурок!!! — он обдал меня ненавистью и презреньем у всех на глазах. Пришлось ответить и на этот выпад.       — А тебе-то что волноваться о своем будущем? Ваших денег тоже должно хватить на тебя и всех твоих друзей. Так что ты моих-то денег не считай. Хотя это деньги моих отцов. А не мои. Так что все вопросы к ним. Я могу даже попросить их, чтобы они научили твоего отца или отцов как ими управляться. Но не думаю, что твои отцы будут рады этому.       Всё его окружение так и застыло в удивлении, услышав мой ответ. Я впервые, наверное, за все время подал голос. Раньше я всегда отмалчивался и позволял хаять себя за спиной всем абсолютно, вплоть до учителей. Но почему-то сейчас не сдержался. И сейчас, видя недоуменные лица, жалел о своей несдержанности. Поумничал, называется.       Все молча прошли мимо меня, и я остался, как всегда, один. Что тоже было странным само по себе. Я не держал рядом с собой лизоблюдов-стервятников. А ведь вначале от них не было отбоя. Омеги начали шептаться, лишь отойдя от меня к другому классу. Но шептались так, чтобы я слышал их слова о том, что я глупый омега и только за счет отцовых денег позволю себе нормальную и красивую жизнь. Пусть говорят, мне-то что.       Первый и второй курс я ничем не отличался среди всех омег, что решили и дальше делать себе хоть какую-то карьеру ради удачного брака с альфой. Мне хотелось для самого себя доказать, что я чего-то да стою. Мои отцы не давили на меня, и о том, что в нашем особняке растет ещё один ребенок, почему-то не говорилось.

***

      Третий курс для нас начался с бала маскарада. Мы вышли к толпе родителей разодетые в такие дорогие костюмы, словно в доме моделей известных кутюрье. Маски скрывали наши счастливые лица. Только вот у меня было наоборот упадническое настроение. Я не верил в этот праздник омег. Это начало, это начало конца. Среди толпы не менее разряженных отцов были и альфы, что выбирали себе омег для брака.       Я был одет в костюм пастушка с красивой вышивкой по краям туники и брюк. Широкий шелковый пояс гармонично сливался со светло-зеленым цветом моего костюма. Маска была будто бы из бересты, но конечно же, всё было прозаичнее: обычная бархатная ткань раскрашенная местами, были даже бусины и перья у висков. Моя кудрявая шевелюра была выпрямлена и спрятана под тонкую шелковую шапочку пастуха.       Был объявлен танец, на который мы сами выбирали себе кавалеров, и я смело ринулся из зала. На самом выходе я наткнулся на высокого альфу, также спрятанного под маской. Его волосы были почти белыми. Я попробовал его обойти, но он не сделал ни шагу в сторону, и я, покраснев под маской от смущения и волнующего запаха альфы, кое-как протиснулся мимо него. Он жадно втянул мой запах, когда я побирался мимо, и его могучая рука легко обвила мой стан.       — Потанцуем, малыш?       Но я, отрицательно мотнув головой, попробовал было убрать его руку, но не тут-то было. Он вытащил меня силком почти на середину танцпола и, крепко зажав в своих руках, словно тисках, повел в танце. Танцевал он, конечно, отлично, но я отдавил ему все ботинки и даже не смог обнять за плечи, как того требовал танец и приличия. Так мы и танцевали, я с опущенными руками, зато он, наоборот, жадно прижимал меня к себе. Его огромный член терся о мой пах, и мне казалось, что я сейчас умру, если танец не прекратиться. Но пах предательски сжался и, казалось, одеревенел от напряжения, я впервые в жизни почувствовал желание. Да так, что невольно приоткрыл рот, когда этот великан, чуть наклонившись надо мной, прошипел:       — Малыш, ты волнуешь меня. Можно я украду тебя отсюда?       Я мотаю головой, но он тащит меня уже к выходу, даже не чувствуя моих слабых попыток вырваться из его рук. Как ни странно, учителя словно и не видят нас. У окна, к которому он меня прижал, он попытался сдернуть маску. Сзади раздалось оглушительное рычание. Мой отец, Тани, судя по рычанию, набросился на нас. На этого блондина. Он резко отвернулся от меня и удивленно выговорил:       — Тани, прости, это ведь не… прости. Уже ухожу. Но у меня к тебе разговор, и он устроит нас обоих.       Я не знал, что эта встреча будет для меня судьбоносной и решающей.

***

      Наконец я решился все-таки приехать домой и, предупредив отцов, приехал в наш фамильный особняк. Грэм встретил меня у порога и, сделав таинственным лицо, провел через все комнаты и, открыв мою детскую, прошептал, обняв меня:       — Добро пожаловать домой, малыш. Мы соскучились по тебе.       Но того умиления, на которое он надеялся, он не получил. Я так и застыл как вкопанный, осененный новой догадкой. Едва сдерживая гнев, прошептал свой вопрос больше как утверждение, чем просто спросил:       — Вы забраковали ваше дитя?       Грэм побледнел так, что даже веснушки проявились темными точками. Но он смолчал не в силах ответить. Он так и стоял, пока я, наконец, не дождался от него ответа.       — Так ты всё знал?       Киваю медленно. Неверяще смотрю на него и цежу презрительно:       — Он был не похож на тебя, Грэм? А я похож на Тани?       Тот смотрит на меня так нелепо виновато. Неужели бывает такой взгляд? Да, видимо, бывает.       — А меня, значит, не забраковали, а где он? Тот малыш?       Тот, взяв себя наконец в руки, сказал сухо:       — Он с отцом, и поверь, мы выделили достаточно денег, чтобы организовать их жизнь даже до старости. Я слышал, что ты увлекся правами омег во всем мире, и все твои рефераты и доклады лишь на эту тему. Но я посмотрю на тебя во время течки, посмотрю на твое состояние, когда ты будешь готов лечь под любого альфу ради огромного узла в тебе.       Я уже знал, о чем он говорит, и был готов к этому, только не был готов услышать это от того, кого называл отцом. Смешавшись на короткий миг, кивнул ему.       — Значит, я буду не таким, как все. Я не буду зависеть и в этом от альфы.       Грэм, подбоченившись, сказал ехидно:       — Твое будущее будет безоблачным, Лин. У тебя будет всё, что твоей душе будет угодно. Альфы в ряд будут ложиться, чтобы твои ножки прошли по ним и выбрали самого твердого альфу. Но у тебя будет также и самый богатый альфа. У него, правда, есть гарем, но ты проведешь с ним лишь одну ночь, и он даст тебе половину своего состояния, чтобы ты родил ему альфу. Если омегу родишь, то ничего страшного. Он не отвернётся от него. И сделает ему жизнь не менее счастливой, как и мы тебе.       Я неверяще смотрел на него. Да, моя жизнь уже разложена по полочкам. А меня и не спросили. Лишь нашел в себе сил на ещё один вопрос, перед тем как покинуть этот дом:       — Сколько вы родили детей, сколько вы забраковали их?       За него ответил Тани, появившийся в дверном проеме.       — Ты был четвертым. Остальные…       Я кинулся к двери и, закричав не своим голосом, упал в обморок. Темнота так и не хотела отступать, пока голоса не стали звать меня громче и громче. В руку больно кольнуло, и я, задышав чаще, наконец-то смог открыть глаза.       — Лин, боги, ты что творишь? Что с тобой? Надо сделать тесты на гормоны. Может, в тебе сидит какая-то запрограммированная болезнь? Тани, надо проверить его.       Грэм сидел, держа мою руку в своих ладонях. Хриплю ему в лицо, которое он наклонил надо мной:       — Идите вы к черту, оба. Не нужны мне ваши деньги. Возвращайте себе всех ваших детей.       Грэм прошептал:       — Это твой наследственный характер, Тани, сам и справляйся с ним. Моё терпение кончилось. Я не могу смотреть на то, как из нас, альф, вьет веревки эта омежка. Ему место… — он захрипел от мощной длани Тани, что сковала его шею.       — Еще слово, Грэм, и я сверну твою куриную шею. Пошел прочь отсюда. Я думал, что ты действительно считаешь его своим сыном.       Грэм ушел не сразу, напоследок все же выцедил, словно выплевывая из себя слова, сузив глаза.       — Он зарвался, этот красивый принц Лин. Вот увидишь, он скоро сам будет ходить с огромным животом, выклянчивая у тебя денег на своих щенков.       Тани вскочил.       — Моих щенков, моих внуков!!!       Тот рассмеялся сухо.       — Если бы он был альфой!!! Внуки были бы твои. А так они будут у других альф продолжением рода. Я говорил тебе, чтобы мы его забраковали, а ты пожалел. Взгляд у него какой-то увидел. Сидел бы сейчас в вонючей дыре и был бы уже брюхат и не красовался бы за права омежек. — он вышел, гордо подняв голову и не глядя на нас. Тани так и остался стоять у двери, которую так и не закрыл.       — Зря ты его обидел. Он волновался о тебе всегда и все твои выходы и речи просмотрел, что посылали учителя.       Отвернувшись, я хрипло огрызаюсь:       — Так беги за ним и облизывай его зад, говоря, что он во всём прав. Мне плевать на вас, если вы считаете, что омеги это не…       Он обрывает меня.       — Ты зря считаешь, что он думает, как сказал. Он всё время интересовался тем, чем ты там дышишь, и волновался о тебе.       Я выплюнул ему в лицо:       — Да, конечно, он волновался обо мне!!! Как же!!! Какой ты наивный и сухой!!! Тебе плевать на то, что он творил у меня там в пансионате. Вся твоя охрана меня, твоего сыночка, омежки вшивой, была подкуплена и пыталась отравить меня всеми возможными способами. Я надеялся, что он исправится и успокоится, когда я заявлю всем, что откажусь от его и твоих денег. Но нет. Он уже и здесь открыто дал мне отравленную еду, которую я просто не стал есть. Я отвлек его разговором, разозлил не случайно. Вон, на камине она, на подносе. Камеры, надеюсь, не отключены. Я не подходил даже к этой еде, но на все сто процентов даю гарантию, что она отравлена.       Отец кинулся к подносу и, посмотрев на меня взбешенным взглядом, процедил:       — Если ты не прав, то ты извинишься перед ним за то, что подумал о нем плохо.       Киваю с усмешкой. Как же они меня все достали. Надо уходить отсюда. Кое-как встаю с кровати и начинаю одеваться. Весь мой гардероб состоял из поношенной старой одежды, которую я покупал на сбережения от стипендии, что мне давал пансион, как ни странно, за работу и помощь библиотекарю. Я штопал старые учебники. Зачем им это нужно было, я не знаю. Ведь мы в основном все книги читали на мобильных экранах, что были натянуты во весь стол для удобства нас, будущей золотой молодежи омежек.       Да, конечно альфы тоже были золотой молодежью, но они были во всяких Институтах по разрабатыванию условий выживания в космосе, подготовки капитанов кораблей моря и межгалактических путей. А ещё более десяти тысяч профессий, но все они были для альф! Омегам там не было места. И если альфа не мог себя порой прокормить, то и его считали омегой, кинув в Нищий квартал, где прозябали омежки, которых выкинули просто на помойку, чтобы не тратить на него и его малыша, которого они же, альфы, и забраковали, лишние деньги. А так как омегам мало кто давал доучиться, профессий у них не было, и они шли на поприще проституции или того хлеще, убийц.       Воры, карманники или хакеры тоже были, но я пока вообще не видел жизни. Все мои знания об омегах были понаслышке от других учителей. Я боялся даже заглянуть в этот Нищий квартал. Нет, конечно, я буду там рано или поздно, я не возьму ни копейки из денег своих отцов.       — Лин, сыночек. Прости, как же я мог в тебе сомневаться.       Даю ему себя обнять и спрашиваю ехидно:       — Убедился?       Он прячет взгляд.       — Он травил… хотел отравить самым быстрым ядом, после которого даже следа не остается. Но я вовремя пришел.       Киваю ему, он действительно пришел вовремя. Было бы трудно отвертеться от его приглашения на ужин.       — Ты куда-то собрался?       — В пансионат конечно. Там мне легче дышится.       Отец, чуть прижав меня, просит тихо и проникновенным голосом:       — Останься на ужин. Прошу…       Киваю обреченно. За стол в большой гостиной садимся оба и сразу. Я вижу, как отец грустно смотрит на место Грэма, и спрашиваю:       — Уже скучаешь по нему?       Он кивает, вот что мне нравится, он редко врет. И сейчас смело смотрит на меня даже с неким вызовом. Конечно, я ему сочувствую, но Грэм хотел моей смерти не один год. Я и научился жить на не их деньги больше из-за того, что боялся даже одеть купленную для меня одежду или поцарапаться о ядовитый подарок. Я стал шизофреником, преследуя везде полное отрицание Грэма. Мои шкафы были забиты дизайнерской одеждой модных знаменитых кутюрье. На эти деньги можно было купить несколько домов для омежек, что они выкинули. Я научился даже стирать носки. Конечно, смешно, а мне вот не было смешно, когда один из охранников умер, оцарапавшись о тяжелый ремень, что мне подарил Грэм. Я навязал этот ремень для сына охранника, и когда он, играя пряжкой, на моих глазах поцарапал себе руку о какие-то блестящие камни, через две минуты буквально грохнулся на пол. Врачи так и не поняли, от чего он умер. Всё свалили на нервное напряжение, что вызывает эта профессия, и труп увезли через час. А мне потом снился этот охранник ещё очень долго.       Словно по команде начали вместе кушать, я ел быстро и старался как-то украдкой бросить взгляд на отца. Тот, поймав мой взгляд, вопросительно посмотрел на меня, пришлось объяснить свое поведение.       — Я так долго боялся быть отравленным, что сейчас впервые, наверное, ем нормальную еду без страха.       Тот, подавившись, закашлялся и, отпив воды, кивнул.       — Всё будет по-другому, прости мне мое незнание. Я доверял ему, видят боги, я доверял ему. — киваю, а отец продолжил: — Он будет влачить свое существование в Нищем квартале. Вот увидишь. Конечно, я не смогу его вот так сразу посадить. Но поверь, я отомщу ему за тебя, сынок.       Смотрю на него неверяще. В жизни не поверю, что мой отец отвернется от Грэма. Да, он пытался меня убить, но мой отец очень черств и максимум, что он сделает, как мне кажется, это отдалит его от меня. Ну не будет Грэм больше в этом особняке. Конечно, мне рано ещё судить отца, но я вспомнил случай из детства.       Мне сделали операцию на сердце, и в тот день меня после длительного лечения все врачи оставили. Так мой отец в этот же день привел ко мне учителей и заставил меня перезнакомиться со всеми, и они даже провели несколько уроков со мной, так сказать, ознакомительных и чтобы показать, на что они способны. На всех уроках присутствовали оба отца, и я, наверное, перенервничал в тот день больше, когда Грэм смеялся от моего незнания даже простейшей программы. А когда мне было её узнавать? Я почти полгода был прикован к больничной койке. А когда очнулся, то вокруг меня уже была куча учителей. Грэм, как ни в чем не бывало, стал отчитывать меня перед Тани, а он кивал ему, глядя на меня свысока. Они тогда сказали два непонятных мне предложения:       — Дадим ему ещё один шанс, чтобы остаться с нами.       Я вот ей богу не понимал значения этих слов. Они до меня дошли намного позже. Когда я узнал, что детей можно браковать и выкидывать их в приюты или в Нищий квартал вместе с тем омегой, что родил этого малыша.       — Пап, а давай вернем всех омег, что ты выкинул? И я хочу быть… жить с братьями. — я сам не ожидал, что такое предложу. Тот смотрел на меня долго и, наконец, выдавил:       — Ты необычный омега, да, ты лидер, ты бунтарь. Но ты, наверное, такой один. И знаешь, мне твоя мысль нравится. Она свежа, она нова. Может, действительно, вернуть их, но ты будешь тут жить?       — С удовольствием. Ведь они моя семья.       — Я обдумаю твое предложение. А пока познакомься. — он кивает слуге, и тот уносится куда-то в одну из дверей гостиной. А отец продолжает: — Это мой будущий, наверное, компаньон. Предупрежу сразу, чтобы не было истерик с твоей стороны, это твой будущий муж. Сын, сразу скажу, просто выслушай меня.       Я так и сажусь, оттолкнув от себя тарелку с едой. Она встала мне поперек горла после его слов.       — Он, Атоль, не то чтобы и бизнесмен, он магнат. Он держит в своих руках всю западную и восточную часть страны. В его сетях также и многие влиятельные лица. А что мы с ним можем натворить в космосе. Мои суда и его суда, и всё!!! Космические и межгалактические, а морскими в нашем мире владею я полностью. Я очень надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю? — он смотрит на меня в бешенстве, пожимаю плечами, и он цедит, багровея: — О мировом господстве!!! Он очень могущественный альфа!!! С ним я могу всё, что хочу, твоя роль проста, ты родишь ему альфу, и мы породним наши сферы во всём. Он даже согласен после этого распустить гарем… гаремы. — на последнем его поправлении приподнимаю изумленно бровь.       — Даже так отец? ГареМЫ?       Он отводит взгляд ненадолго и шипит:       — Я настоял на этом, и поверь, он пошел на это из-за светлых побуждений породниться со мной. Ты моя копия, только более изящная. Ты очень умный и светлый омега, омежка, сын мой. Прошу тебя, это единственное, о чем я тебя прошу. Я дал тебе шанс. Ты тоже дай мне его. Разве я этого не заслужил? Грэм не переступит порога нашего дома. В котором будут бегать МОИ внуки, альфы и омежки. Он и с омегами, что родятся у тебя, не поступит плохо. Он даст им блестящее образование, как и мы дали тебе.       Я вскакиваю, чтобы уйти, но сзади презрительный голос спрашивает моего отца, хотя я чувствую, как он буравит взглядом мою спину.       — Неужели это твой сын, Тани? Тот сын, что позорит имя своего, своих отцов-альф? Имена тех, что вырастили его и дали ему блестящее будущее?!       Мое лицо, наверное, перекосилось от гнева, но я не прячу свои эмоции, никогда не прятал, потому, наверное, и молчал всё время, чтобы не выдать и мыслей. Обернувшись смотрю на крупного альфу блондина, конечно от такого в нашей группе омеги бы, наверное, сразу потекли, но не я. Чуть тоньше моих губы. Я жгучий брюнет, как и мой отец. Глаза у него зеленые и яркие такие, что хочется смотреть и смотреть в них. Большие глаза с чуть приподнятыми уголками у висков, он был похож на хитрого лиса. Брови были темными и изящными, словно он ходил их подкрашивать и выщипывать. Узкое породистое лицо с чуть продолговатым лбом и носом с горбинкой. Мелькнула мысль о том, что ему его ломали, и сердце радостно потерло ручки. Но его голос заставил меня собраться мыслями о другом.       — Что, не нравлюсь? — спросил он безразличным тоном, но с интересом разглядывая меня. Пожал плечами, как и мой отец (это у нас наследственное) и также безразличным голосом вернул ему ответ:       — Нравится — не правильно подобранное слово. Скорее рассматриваю как первого… хотя нет, второго альфу, виденного в своей жизни, кроме, конечно, моих отцов. Ведь я всё это время провел в закрытом пансионате.       Тот, чуть заметно побледнев, быстро посмотрел на моего отца и спросил глухим голосом:       — Он девственник?       Отец кивнул, не без гордости конечно. И дальнейший его вопрос поверг меня в шок. Он спросил деловым тоном бизнесмена, о, я-то уж знаю этот тон меж альф.       — Течка была?       Мой отец с азартом выдавил, глядя на меня с гордостью:       — Ждем со дня на день.       Я смотрел на них с отупением и обреченностью. Атоль выдохнул:       — Конечно, не ожидал от тебя такого шикарного подарка, Тани. — и уже мне деловым тоном, собрано и по полочкам разложил: — Значит так, Линар, сын своего отца. У меня было встречное предложение твоему отцу. Ты, так как вызвал сумятицу в обществе своими высказываниями, должен быть наказан и отдан мне в мужья. Не сразу, нет, только когда родишь мне альфу. Там мы провозглашаем о браке, и все видят, что ты стал как все омеги. Все успокаиваются. А мы с твоим отцом соединяем наши сферы влияния и даже больше, я даю вам, вашей семье, уже нашей, карт-бланш. Вы ведете свою политику к мировому господству. Я не против, денег, золота и много чего я имею, я вам даю. И сам попутно помогаю твоему отцу, которого я уважаю за то, что он из воздуха умеет делать деньги и власть, мы соединяем наши возможности. Ты на пути у нас не стоишь. Ты просто рожаешь сына, АЛЬФУ. Если будут омеги, брака не будет. Но я даю тебе три попытки родить мне альфу и устраняюсь. Если мы не находим нормального решения. Вы продолжаете жить уже без меня. Но попытаться стоит, не так ли, Тани?       Тот кивает, но смотрит на меня удрученно. Он знает этот мой взгляд. Я едва выдавливаю из себя:       — Что ж, делайте свой бизнес, но без меня.       Отец вскакивает со стула.       — Линар, прекрати!!!       Я тоже вскакиваю.       — Ты сказал мне об этом сегодня!!! Если бы я знал, я бы не приехал сегодня сюда ни за какие обещания и посулы.       Тот подойдя ко мне, наотмашь бьет меня по щеке.       Прекрати истерику. — шипит он мне в лицо. Затем смотрит на место, где сидел раньше Грэм, и Атоль замечает:       — Твоя половинка была бы как нельзя кстати сейчас здесь.       Мой отец благодарно смотрит на него и мотает головой.       — Спасибо за понимание, но мой сын не поладил с ним.       Тот, скрестив руки на груди, хладнокровно бросает:       — Ну, это не проблема, если ты согласен со всем, что я сказал сейчас твоему сыну, то с этого момента он — моя забота.       Отец смотрит на него долго и, наконец, выдавливает:       — Дай ему сегодня переночевать в своей комнате.       Тот снисходительно замечает:       — Со мной. Я должен быть рядом, Тани.       Я выкрикиваю в какой-то обреченности:       — Я для тебя никто, дай мне побыть один день без тебя!       Но тот смотрит на меня злым взглядом.       — Зачем? Для чего? Скажи мне, и я приду за тобой завтра вечером.       Вскидываю на отца глаза полные слез и прошу его:       — Отец, я хотел поговорить с тобой о нас. О нашей семье.       Голос Атоля привносит диссонанс в мой незримый диалог глазами с отцом.       — Твоя семья на сегодняшний день — я! Вот мы и поговорим о нас, Лин. О нас. Есть только…       Я перебиваю его.       — Нет нас. У тебя свои гаремы.       Он тотчас поправляется.       — Я и забыл сказать, если ты рожаешь альфу, Лин, я распускаю все гаремы. Я готов быть дальше твоим мужем как во всех сказках и песнях, сохраняя тебе верность. Это ведь хороший толчок к тому, чтобы ты забыл о доли омежек в этом мире?       Мотаю головой.       — Мне плевать на тебя и твои гаремы. Я не буду твоим мужем, и уж тем более, я не буду рожать для тебя кого-то, омегу или альфу. Отец, ты слышал меня.       Щека, что он ударил, горела и пекла. Кровь текла во рту. Удар был неплохой для щуплого меня. Вот теперь вскочил Атоль и перехватил руки моего отца, прежде чем тот поднял их на меня, видимо, в желании задушить. Он успокаивающе зашикал на него, и я услышал то, чего боялся.       — Это уже мой омега, Тани! Ты бьешь моего омегу. И нашу связь. Давай побережем моего будущего носителя сына-альфы.       Тот, обреченно кивнув, прошептал несвязно:       — Видишь, во что он превратил меня? Я уже не держу себя. Грэм, мне нужен Грэм. Лишь он один может успокоить меня.       Атоль кивнул.       — Сегодня я ночую в комнате твоего сына, прошу не…       Но мой отец его перебил.       — Я не буду сегодня ночевать тут, прошу, не беспокойся.

***

      Тот лишь кивнул и обернулся ко мне. Я сделал шаг назад и побежал от него, от них. Я не побежал к себе в спальню, нет, я побежал к своему убежищу, через которое я убегал раньше на улицу. И слава богам, оно было не заперто. На улице стояла зима, и я понимал, что и ночи не продержусь там, но был готов и на это. Вылез на улицу и, вдохнув морозного воздуха, в чём был, так и побежал. Тонкая шелковая белая рубашка и широкие тонкие брюки. А уж о летних сандалиях и вовсе молчу. Я перемахнул высокий забор, благодаря своим тренировкам и, оказавшись по ту сторону забора, на миг почувствовал себя свободным.       Во дворе нашего особняка включилась сирена, и свет на миг ослепил меня. Я так и стоял, как слепец, не в силах сделать и шагу. Наконец-то дернулся и пошел, затем побежал от дома туда, куда раньше я сбегал, просто по привычке. К старым складам моего отца, когда он ещё только начинал свой бизнес. Это я о Грэме, которого до сих пор считал своим отцом, как ни странно. Он тогда так мне и сказал, что начинал он свой бизнес заново именно с этих складов, и дал мне все пароли от входов. Там, конечно, было очень холодно, но всё же одна комната была моим спасением. Я надеялся, что он её не заморозил. Пульт охраны. Он, конечно, не действовал, но Грэм частенько туда приходил, чтобы просмотреть свои склады на мониторе.       Ноги уже не чувствовались, словно они были кольями, что буравили снег. Колени ещё чувствовались, но то, что ниже, казалось, всё смерзлось накрепко. Никогда я так не боялся, как сегодня. Никогда я не думал, что со мной поступят как во многих историях омег, что рассказывали о своей участи. Я не думал, что буду точно таким же. Я думал, что я буду избранным омегой, которому все нипочем. Я думал, что буду помогать деньгами отца, пусть и работая против него. Но лишь сейчас ко мне пришло понимание того, что за всё надо платить. Посмотрев назад, я охнул. За мной неслась огромная собака, четко шла, по следам. Даже колени подогнулись. Как я перемахнул ворота складов и не помнил. Как вбежал в ангары складов и, найдя комнату охраны, тоже не помнил.       Закрылся на все мыслимые и немыслимые запоры и также ввел новые пароли и лишь потом устало выдохнул. Здесь были вода и туалет. Я проживу без пищи долго. Радовал работающий туалет. Комната стала нагреваться, и я, прислонившись к теплой стене, поспешно разделся догола и сел на узкую кровать. Тело нехотя отдавало холод, и ноги из синего стали более розовыми.       В дверь стучали и колотились с такой силой, что я на миг перепугался. Думать о том, что со мной сделают, если сейчас вскроют, как консервную банку, эту комнатку, не хотелось. Было страшно, и страшнее было уже некуда. Я знал, что делают, когда омежка течет. Как насилует его альфа, не считаясь с его болью. И ведь именно так со мной Атоль и поступит, если сейчас доберется до меня. Так и заснул, сидя, прислонившись к стене спиной. Проснулся в темноте, сначала было холодно, а затем резко жарко. Жар потек по всей спине сначала, затем по бедрам, и я, застонав, обреченно понял, что я попал в самый переплет.       Альфа Атоль вскрыл комнатку и, вытащив меня оттуда, понес обратно в особняк, течка наступила уже в самом особняке, видимо, нервы сказались на теле. Он что-то шептал мне на ухо, я, не слыша, лишь стонал от бессилия и заламывал руки, не открывая глаза. Не потому что не хотел его видеть, а потому, что всё тело словно спеклось, как и глаза. Ко всему прочему я, видимо, и заболел. Слышал в полусне, он звал меня, я просил, стонал чтобы он ушел и не трогал меня. Вздрагивал от его жарких прикосновений к моему телу. Он жадно целовал мое тело, покрывая меня всего поцелуями и укусами.       — Сладкий, какой же ты сладкий и вкусный. Я не могу оторваться от тебя, солнце мое. Все тело покрывалось мурашками от его голоса во мне, вокруг меня. В страхе пытался уползти от него, не зная, куда я ползу, не видя ничего в темноте, в которой я оказался. Острая боль пронзила мое тело так, что я выгнулся распластанный под ним как морская звезда. Руки и ноги ожгло болью, едва попытался дернуться от него. Так, связанный накрепко, я принял от него мощный удар по лицу и забылся без сознания, что было лишь к лучшему. Очнулся вновь от сильных толчков в меня и хриплого дыхания рядом с моим лицом.       — Очнулся? Открой глаза. И посмотри на меня, своего хозяина. Отныне ты только мой. Даже если и не родишь мне наследника, как все омеги, что заполнили мои гаремы.       Послушно открываю глаза и невидящим взглядом всматриваюсь в незнакомое лицо Атоля. Таким я его не знаю. Но это он. Властный и самоуверенный альфа. Вот таким все омеги и описывают ненавистных альф. Я был, конечно, прав во всех своих докладах и рефератах. В своих работах я приводил примеры, как избавить омег от необходимости заниматься проституцией или другими незаконными способами добывания денег для существования, даже о способах прокорма и малыша омежки, от которого отказался альфа. Атоль жадно поедая меня взглядом, прошептал:       — Теперь ты только мой, ты подарок судьбы, Лин. Именно ты будешь вещать с экрана, как хороша жизнь омеги, а не наоборот. Хочешь, скажу почему?       Я ненавидяще смотрю на него не в силах понять сути того, что он говорит, и когда до меня доходит, начинаю просто рыдать.       — Ты родишь мне ребенка, омегу. Вы все рожаете первых омег. А я не убью его. Я просто не дам тебе с ним видеться. И ты запоешь то, что я захочу, откуда угодно. В радость твоему отцу и мне, конечно же.       Его узел уже созрел, и он с готовностью стал пропихивать в меня увеличившийся крупный, почти в два кулака шар, так что я закричал от боли. Мои слезы, рыдания, стоны от желания этого ненавистного узла стали пропадать от его стонов перед мощным оргазмом. Я, застонав, начал тоже кончать вслед за ним и, на миг потеряв сознание, вынырнул и, с ненавистью глядя на него, заметил его странный взгляд. Он смотрел на меня жалостливо, и странным было ещё и то, что он молчал, не пытаясь больше меня унизить.       Он покрыл меня ещё несколько раз с узлом и ушел, оставив во мне след непонимания. Я, оглядевшись, увидел, что я нахожусь в своей детской комнате, и мои слабые попытки встать обратились лишь в падение с кровати.       Тотчас в комнату вошел он и, постояв надо мной, все же перехватил мое тело и закинул его в кровать обратно.       — Свяжу в следующий раз, если ещё раз встанешь. Завтра выезжаешь ко мне в резиденцию. Там всего лишь несколько моих омежек, которые выходят тебя. Мы не увидимся больше до твоих родов. Так что радуйся своему избавлению от моего общества. Я выполнил пока первую часть договора, ты должен выполнить вторую. Сделаем всё как надо, Лин, и забудем друг о друге, как о страшном сне. — он накрыл меня одеялом, и я тотчас отвернулся от него.

***

      Я забылся тревожным сном и проснулся от тихого шепота. Вскинув взгляд, чуть не закричал, рядом со мной сидел Грэм. Он прижал свою крупную ладонь к моему рту и прошептал:       — Не кричи! Я ничего не сделаю тебе. Ясно? Ты мне больше не враг. Лин, успокойся!!!       Кое-как справился с собой, меня била дрожь такая, что впору, наверное, было вызывать врачей из клиники для душевно больных. Его появление было явно лишним для моей уже больной психики.       — Лин, я не хотел, чтобы ты был разменной монетой. Тот яд был по моей задумке временной твоей смертью, чтобы ты пропал для общества. Я не хотел, чтобы тебя отдавали кому-то. Ты мой сын, и только мой, поверь!!! Прошу, Лин, Тани не твой биологический отец, а я твой отец. Но так вышло, что ты на него очень похож. Мы специально и омегу такого подбирали. Если бы ты умер для всех, я бы спрятал тебя от всех, и поверь, у меня бы ты жил, как тебе пожелается. Но всё пошло не так. Этот Атоль уже там в этом пансионе имел на тебя виды и менял мою охрану, когда вздумается.       Я спросил:       — Он знал меня раньше?       — Конечно знал и видел на всех записях лекций. Он первым и предложил этот неравный брак. Но я сумел все-таки отменить его гаремы, я хотел тебе, сынок, другой жизни. У нас мало времени. Прошу, не упрямься и просто доверься мне.       Киваю ему, неверяще глядя на него.       Я приготовил побег. Всё готово. Ты будешь жить в Нищем квартале для отвода глаз. Там тебя никто не найдет. Деньги я тебе оставлю наличными и на браслете крупную сумму. На первое время тебе и малышу, вам хватит. Квартиру там я уже давно купил. Но теперь я не буду травить тебя ядом. Вы можете оба умереть. Если бы ты не был беременным, риска бы почти не было. Я изучал все яды. Ладно. Я понесу тебя. Лежи только смирно и держи меня за шею. Камеры везде выключены.       Счастливо утыкаюсь ему в грудь, плача тихо от счастья и радости, что Грэм все-таки мой отец до мозга костей. Неужели так бывает?