Маска

Не стреляйте, я всего лишь робкий шаг, Всего лишь тихий вздох перед остановкой. Не смотрите, эти шрамы не про вас, Не для ваших грустных глаз, мне неловко.

      Антону хотелось бы верить, что время дрожащих от безысходности рук и дрожащих на ресницах слёз, время самокопания и бессонницы, вызванной неутешительными мыслями, ушло вместе с подростковыми годами.       Но вот Антон уже большой мальчик, а те, казалось, совсем детские чувства одиночества, непонимания происходящего, дезориентации и ненужности остались. И каждый вечер, заходя в слишком большую для него одного квартиру, давно переставшей быть настоящим домом, Антон снова оказывался в окружении своих страхов. Призраки прошлого ехидно улыбались и смыкали свои холодные мокрые ладони на шее юноши. И как бы Антон не пытался отогнать их, и как бы громко он не кричал мольбы оставить его в покое, стоя посреди пустой квартиры, он никогда не был одинок. С ним всегда были воспоминания. Воспоминания, гнетущие, больные — часть самого Шастуна, а от себя, как говорится, не убежать.       Антон — не по годам смышлёный юноша, он прекрасно понимал эту простую истину и даже не пытался бежать, не пытался играть в догонялки с собственными эмоциями. Шастун понимал, что всё в жизни можно пережить, переждать, переболеть, перестрадать. Он знал, что рано или поздно он перестанет видеть в зеркале испуганного подростка, а не 20-летнего юношу, что однажды он сумеет проспать всю ночь без кошмаров, что однажды сумеет заснуть без снотворного. Что однажды сможет вернуться домой, туда, где будет защищён от всего, в первую очередь, от себя, от своих мыслей, от своих слишком беспорядочных и сильных эмоций. Но Антон чертовски устал ждать.       Иногда Антон громко и искренне смеялся, закидывая голову назад, иногда он горячо спорил, размахивая руками и звеня своими многочисленными браслетами.       Но каждый раз, заходя в просторную и тихую прихожую, захлопывая входную дверь и снимая тяжёлые ботинки, Антон понимал, что его призраки всё ещё с ним, вон там, поджидают в углу, готовые наброситься и растерзать в любой момент.       Арсений каждую ночь просыпался с криком ужаса на устах и больше не засыпал, боясь закрывать глаза. Ведь каждый раз, когда он это делал, перед ним всплывали обрывки воспоминаний, такие яркие, что становилось больно. В ушах гудело, и, будто сквозь стеклянный купол, Арсений слышал: «Ты виноват. Это всё ты. Ты.»       Вина тяжёлым грузом ложилась на грудь, мешая сделать хоть один вдох. Арсению оставалось только натянуть одеяло, пытаясь спрятаться от самого себя, свернуться на слишком большой для него одного кровати, и пролежать так всю ночь, одними губами шепча в пустоту бессмысленные оправдания, моля совесть оставить его в покое.       А совесть смеялась и, получая неимоверное удовольствие, заставляла Арса вспоминать всё снова и снова, прокручивать в голове все возможные варианты развития событий и искать новые поводы ненавидеть себя.       И Арсений вспоминал. Вспоминал, спрятавшись от всего мира, а утром вставал, выпивал две кружки чёрного крепкого кофе без молока и с двумя ложками сахара, и продолжал жить. Он ясно понимал, что жизнь должна идти дальше, даже если топливом для этого является ложь. Поэтому Арсений врал. Врал своему лучшему и единственному (чужое горе отпугивает людей) другу, Добровольскому, говоря, что принимает антидепрессанты, выписанные несколько месяцев назад сильно озабоченным состоянием мужчины психотерапевтом, врал самому себе, говоря в зеркало, что ничего не будет от ещё одной бессонной ночи и ещё одной банки энергетика на работе, врал всем, день изо дня цепляя на себя такой привычный и такой фальшивый образ счастливого человека.       Попов убеждал себя, что он сильный. Что пусть лучше вина сожжёт его изнутри, чем кто-то увидит настоящего Арсения. Испуганного, одинокого, виноватого, сломленного. Слабого.