Маска

      Вы когда-нибудь испытывали настоящую ярость, слепящую глаза, заставляющую пальцы мелко подрагивать, а сердце биться в учащённом темпе? Вы когда-нибудь чувствовали настолько яркое желание отомстить, что мысли об этом мешали вам спать по ночам, бьясь о череп и, кажется, разрывая его на куски? Антону это знакомо. Именно это он чувствовал, когда узнал, что его девушку сбил на машине какой-то пьяный мудак. Он пытался всеми правдами и неправдами выяснить имя мерзавца, лишившего его единственной за всю жизнь настоящей семьи, но, видимо, у убийцы были связи и деньги. Антону так ничего никто и не сказал.       На смену гневу пришла тоска. Тоска, заползающая под кожу, проникающая в кровь, текущая по венам, наполняющая всё существо. Чувство, не покидающее ни на минуту, заставляющее выть, как раненный зверь. Заставляющее лезть на стены, пить литрами алкоголь, лишь бы забыться, и выкуривать по несколько пачек сигарет в день.       Когда отступает тоска, приходят воспоминания. Ненасытные, высасывающие из тебя все соки. Они обнимают Антона, как старого друга, шепчут на ухо всякую ерунду и не отпускают. Когда Шастуну удаётся вырваться из их лап, он может сойти за счастливого человека, но, пока воспоминания уютно обустроились в уголке его сознания, он счастлив не будет.       Антон не знает, кого винить, глядя на себя в зеркало, и видя на плечах старые, уже давно не беспокоившие острой болью, шрамы. Это — следы слабости, следы трусости, стереть которые невозможно. Антон не знает, кого винить, когда берёт в руки нож, подставляет к старым шрамам, и чувствует такое сильное желание посильнее надавить на кожу, что руки трясутся, а сердце пропускает удары. Антон не знает кого винить, то ли отчима, регулярно издевающегося над пасынком, то ли мать, в упор этого не замечающую. Шастун не знает кого в этом винить, поэтому винит себя.       Каких усилий стоило Антону не провести лезвием по коже, когда погибла Ира. Каких усилий стоило ему не шагнуть в старое болото. Он знал, что если начнёт, то остановиться уже не сможет. Он знал это, и иногда, держа нож у плеча и не видя ничего из-за слёз, почти срывался. Но что-то всё время останавливало его, будто желая поиздеваться над юношей ещё, помучать его.       Антон — чертовски весёлая игрушка. Он плачет, когда больно, срывается и пьёт, когда уже невтерпёж находиться одному в пустой квартире, дымит, как паровоз.       Но, когда руки не трясутся, взгляд ясный, а ум трезвый, Шастун берётся за акварель. Он ставит перед собой старый мольберт, находит набор кистей, холст и грифель. Он рисует до боли в запястье, до такого истощения, что подкашиваются ноги, он рисует до того момента, пока не будет опустошён настолько, что не остаётся сил ни на что. Это редкие случаи, когда он может проспать несколько часов без кошмаров. Редкие случаи, когда в углу комнаты появляются ещё несколько аккуратно сложённых картин, на которых изображена молодая девушка с карими весёлыми глазами и асимметричной полу-улыбкой.