Правда

Правда была в том, что книжный клуб, который находился напротив часовой мастерской, близ детского сада и магазина «Солнышко», был секретным агентством, которое занималось самыми тяжелыми делами страны. Правда эта, честно говоря, ошарашивала, но была истинной и непреклонной. Петр зашел в светлое чистое помещение, оглядывая широкие книжные стеллажи и уютные кресла, стоящие чуть в отдалении. Навстречу ему вышел мужчина с непроницаемым лицом. Его уставшее, изможденное лицо с нахмуренными бровями и цепким, изучающим взглядом, будто бы на секунду изменилось, но стоило моргнуть, как эти перемены исчезли. Мужчина остановился возле полки под названием «Классическая литература» и перевел взгляд с Петра на книги. — Мне сказали, что вас надо встретить, — достаточно громко проговорил он. — Да, я думал, что не найду нужный магазин, но таксист знает город. — И как же вы назвали пункт назначения? — Поинтересовался хмурый мужик, вытаскивая из плотного ряда томик Есенина. — Книжный магазин «Правда», как и сказала… — Пушкин, правильно? — Правильно, — улыбнулся парень. — Это ее фамилия? — Это ее должность, — поправил незнакомец и широко ухмыльнулся. — Добро пожаловать в нашу ебанутую семейку, товарищ Есенин.

***

Правда была в том, что «ебанутая семейка» — это вовсе не ласковое отношение к родным и близким, а реальная ситуация. Семейка — четыре сослуживца — действительно относилась друг к другу как к надоедливому, но любимому родственнику. Которого и знаешь с рождения, и жизни своей без него не представляешь, но устал по-страшному и мечтаешь уже свалить куда подальше. Есенин был новеньким. Пушкин, настоящее имя начальницы Петр не знал, не раз намекала на то, что это подозрительность со стороны сослуживцев скоро уйдет, но Пушкин на многое намекала. Она почти всегда говорила намеками, что не могло не напрягать. В то же время Маяковский, мужчина, что встречал его в магазине, вообще почти не разговаривал с ним, а остальные либо умело делали вид, что Есенина нет, либо кидались из крайности в крайность. Про крайности Петр узнал исключительно из-за агента Лермонтов и агента Цветаева. Мужчины были сильны, умны, но по-женски капризны и иногда позволяли себе ослушаться прямого приказа. И если Цветаева получал нагоняй от Гумилева, одумывался и извинялся, то Лермонтов делал все, чтобы привлечь внимание Пушкина. Начальница смотрела на него как на идиота, когда он проваливал миссию, трепала по кучерявым волосам за выполненное задание и в целом относилась как к безумно любимому брату. А еще молодой человек ни разу не слышал про своего предшественника. Вообще ничего. Будто бы эта должность всегда была занята лишь им одним. В штабе - огромном бункере под Линдуловской рощей - были вещи всех сотрудников, но ничего лишнего. Ни-че-го. Это настораживало. — Не волнуйся, — как-то обронил Гумилев, когда Есенин нес к Пушкину документы. — Совсем скоро ты все поймешь. Ты умный мальчик. Мужчина был почти на две головы выше. С острыми скулами и темными волосами. И, к стыду Петра, он был единственным, кто не вызывал страх. Каждый агент «Правды» был опасен. И это понимание иногда взрывало что-то в голове. Особенно в те редкие моменты, когда за командой замечались обычные человеческие эмоции. Но Гумилев отличался от всех. Только он мог успокоить взбалмошного Цветаеву, только он был героичен до невозможности. Маяковский называл его «рыцарем», и Есенин был с ним абсолютно согласен. — Что пойму? — Уточнил молодой человек, разглядывая визави. Мужчина дернул плечом, глотнул из белой чашки крепкий кофе и опустил взгляд в томик Гумилева. Как интересно, однако. — Прошлый Есенин, — мужчина перевернул страницу. — Прошлый Есенин был скверным поэтом. Он ушел сам. Мы не плохие, на самом деле. Не я, не Цветаева. Он просто нелюдим. Как и все тут, наверное. Просто одни научились пользоваться этим, а другие — Цветаева. Меня, кстати говоря, зовут Энхель Вист. — Петр Анисов. Но зачем вы все это мне говорите? — Чтобы ты не боялся нас, — Энхель потер переносицу и улыбнулся. - Мира возлагает на тебя большие надежды. Она сама приняла тебя, хоть большинство было против молодого сотрудника. — А кто, если не секрет? — Пробормотал Петя, догадываясь, что Мира — это Пушкин. — Не секрет. Ты, не будь дурак, сам понял бы, но ладно. Лермонтов, Цветаева и Маяковский. — Маяковский? — Да. В миру Иван Заринцов, но я тебе этого не говорил. Ваня не любит распространять личную информацию, — Гумилев поджал губы, и Есенину показалось, что сама его натура, добрая, спокойная и размеренная, негодует от такой вопиющей бестактности. — Даже имени. — А ваш Цветаева? Вист вновь улыбнулся, посмотрел куда-то в пространство. Его длинные крючковатые пальцы огладили корешок книги. Взгляд заметно потемнел, будто белоснежный сахар сварили в густую, темную карамель. — Мой Цветаева, — начал мужчина и запнулся. — Он расскажет о себе сам. Если ты хорошо попросишь. — Вот как, — откликнулся Есенин. — Именно так, — с улыбкой кивнул Гумилев, скрывая взгляд в строках стихотворений. — Но ваша светлая беспечность зажглась безумным пеньем лир, невестой вашей будет Вечность, а храмом — мир.