Правда

Многие знания — многие печали. Даже вырванная из контекста Библии, эта цитата была для агента Пушкина постулатом жизни. Вот только был тот, кто на протяжении всей жизни Миры Мориц, опровергал это кредо: агент Лермонтов, один из самых нервных, один из самых жестоких ее подчиненных. Подчиненным, если быть предельно честной, он стал только лет пять назад, а знакома женщина с ним уже дольше, чем себя помнит. Иногда это заземляло, дарило скрытую гордость, что только она знала настоящего Александра. Мира никогда не забудет тот момент, когда она прошла испытание на место Пушкина. Не сам момент, он стерся под более сильными, под более ошеломляющими воспоминаниями. Это произошло так быстро. Вот Саша сидит в комнате — каждому кандидату выделялась комната — и держит в руках красиво украшенную коробку. Коробка большая, картонная — Мира это знает, потому что сама держала такую буквально несколько часов назад. А еще она знает, что там сердце. Человеческое, с сосудами и густеющей темной кровью. А на крышке коробки написано имя самого дорогого человека. Вот Саша открывает коробку, и глаза его становятся сумасшедшими, страшными от переполняющего их гнева. И все это так быстро, так странно, что Мира просто не успевает выйти из комнаты наблюдения, куда ее пустили только потому, что она справилась со всем на «отлично». Когда она распахивает дверь его спальни, то видит только груду щепок, в которые превратилась добротная кровать. Она видит Сашу, его дрожащие руки, окровавленные из-за сердца, которое он бережно вытащил из коробки, и чувствует, что готова расплакаться. На коробке, стоящей рядом с его ногами, написано ее имя. Большим, размашистым почерком наставника. — Ты жива, — первое, что слышит Мира, когда подходит близко-близко, чтобы этот идиот и не думал сомневаться в ее живучести. — Жива, — просто кивает девушка, сжимая его руки со всех сил. Александр не прошел испытание. Пять лет назад, когда Лермонтов решил уйти со своего поста, агент Пушкин объявила о новом наборе, выдвинув от своего имени кандидатуру Александра Флирова. И в этот раз Саша сумел стать агентом Правды. Многие знания… Печали бывали разные. Мира знала о том, что Пушкин — это сидячая работа. Он и главный, и координатор, и главный координатор, но не была готова к тому, что ей придется каждый день сидеть на чертовом кресле по двадцать часов, уделяя сну и еде оставшиеся четыре. И дело было вовсе не в отчаянном желании Миры быть везде и сразу. За своих мужчин она волновалась, стараясь всегда искать лучший выход из ситуации, но когда подчиненные, со свойственной «русскому духу» ебанутостью на всю голову, кидались в горящие здания за важными документами, или выпрыгивали за секунду до взрыва, или в одиночку расправлялись с целой бандой бандитов, то тогда она понимала, что не уйдет спать, пока не поможет им настолько, насколько ее хватит. Единственным, кто всегда поддерживал Миру в этом сложном задании, был, как не странно, их дежурный лекарь — Цветаева. Роман Славенов. Прекрасный врач, почти волшебник. На должность агента Правды пробовался с широкой руки своего предшественника. Мальчишка, не имеющий ни таланта к убийству, ни навыков элементарной самообороны, учился всему с самых азов, почти не давая себе спуску. А когда Наставник скоропостижно скончался на миссии, остался совершенно один. Может быть, юный Роман так и остался бы в миру, со своими людскими проблемами и мечтами, но за него взялся тот, кто обычно оставался в стороне от всех организационных дел Правды. Агент Гумилев, Энхель Вист, разбирался в людях, как никто другой, а потому Мира и спорить с ним не стала. Хочет взять мальчишку под крыло? Пусть берет, только бы потом не отплевывался. И так пошатнувшееся моральное здоровье парня этого бы не выдержало. Удивительно, но агенты сладили, а потом, намного позже, Мориц начала замечать долгие взгляды, которые Славенов бросал на своего наставника. Гумилев держался как мог; миссии его были долгосрочными и опасными, а когда Мира или Есенин заставляли его взять несколько дней отгула, уходил в свою квартиру и зарывался в книги. Есенин, самый старший из них, бурчал что-то про Сталина и посылал всех в бар — запивать горе товарища. Горе это было весьма эфемерным, но раскрученным лучше, чем некоторые передачи в телевизионном вещании. А Есенин, как старый вахтер, знал всех, всяк, и делился с товарищами любыми сокровенными секретами, которые ему довелось услышать от других людей, не скупаясь на собственные домыслы, подтвержденные классическим «честное пионерское». Для агентов Правды его рассказы были почти так же привычны и интересны, как Санта-Барбара для любой женщины восьмидесятых. Иногда даже Маяковский «на огонек» заглядывал, но это было такой редкостью, что неподготовленные люди отвлекались от рассказа, когда раздавался очередной саркастичный комментарий или фырканье. Несмотря на абсолютную противоположность, Иван и Есенин легко сошлись с первых дней работы. Их гармоничное сочетание позволяло Мире вздохнуть спокойнее. На тех нередких миссиях, где Маяковский и Есенин работали вместе, почти отсутствовали живые пленники. В силу природного пофигизма Вани и врожденной вспыльчивости старшего агента, все умирали почти без мук, но с ужасом в глазах. Заринцов никогда не говорил этого вслух, но он до безумия уважал и почти любил своего негласного наставника. А потом Есенина подстрелили. Шел третий год службы Романа в агентстве Правда. Недопонимание Цветаевой и Гумилева переросло в большую и искреннюю любовь, а Лермонтов стал серьезнее в несколько раз, сдержаннее и храбрее. Мира искренне гордилась своими мальчиками. Иван и Есенин сейчас были в Германии, подавляли секту фанатиков со сдвигом в мистику и дьявольщину. Впрочем, ничего нового. Сжигание людей на добровольной основе, обряды из книг с интернет-магазинов… Красота, одним словом. Пушкин и представить не могла, что фанатики окажутся подготовленными лучше, чем они думали, а Есенин, как они поймут позже, забьет на бронежилет. Что Маяковский пропадет на три дня. И что в огромном амбаре они найдут только кучу трупов и тело Есенина на столе для жертвоприношений. Теперь Мира поняла, что значит быть главной, и какую долю она на себя взвалила. Поняла она это только тогда, когда увидела мокрого и замерзшего Ивана возле магазина. Дело было в том, что она, как Пушкин, должна всегда находиться в штабе, а вот остальные агенты, не задействованные в миссиях, отправились искать блудного Заринцова. Перед тем, как перенести явно лихорадившего Маяковского, Мориц распорядилась, чтобы из штаба волшебным образом исчезли все личные вещи товарища Есенина. Многие знания — многая ответственность, — вот что ответила бы Мира Мориц Библии и всем, кто ее писал.