Правда

— Не жалей меня, пожалуйста, — попросил Роман, стоило только Ивану взглянуть на его истерзанные руки. Взрывпакет, который лежал в пакете, оставленном возле его дома, только изуродовал аккуратные белые пальцы. Гумилев сразу же бросился в агентство, прихватив с собой шокированного и оттого заторможенного Славенова, отдавая его младшим медикам. Вернулся Рома такой же странноватый с виду: с плывущим взглядом и тяжелой усталостью на лице. Бинты нельзя было снимать несколько недель, а это значит, что он, как агент Правды, был полностью недееспособным. «А, значит, совершенно бесполезным», пробормотал Цветаева, когда Маяковский, прилетев с миссии, наведался в магазин. Роман часто недооценивал себя. Наученный слушаться и не перечить, он периодически впадал в состояние, близкое к амебному, слепо повинуясь приказам и просьбам. Когда такое случалось, Энхель тут же уводил его в одну из спален бункера, разговаривал, убеждал и просил. Потом целовал так нежно, так крепко, что у Ромы мгновенно улетучивалась вся нервозность, уступая под натиском быстро бьющегося сердца и тихих обещаний спокойной жизни. А потом, уже на выходе, им всегда встречался Саша, который рассказывал о последнем задании, их с Мирой походах в кино и многое-многое другое, окончательно стирая плохие мысли и опасения. Александр — с его маниакальной верой в Пушкина, с его неконтролируемым гневом и периодическими вспышками чего-то, отдаленно похожего гениальное сумасшествие, — умел довести человека до ручки одной фразой, буквально убивал словом, и не распространялось это только на старших товарищей и непосредственных коллег, которые сумели проявить себя. Агенты, которых Флиров считал своими друзьями, удостаивались чести знать некоторые моменты из его жизни, видеть и принимать на себя всю тщательно контролируемую нежность и искренность. Иногда это сбивало с толку, но, по большей части, располагало, отчего о Саше томно вздыхала вся женская часть агентства. — Я и не собирался, — тут же отозвался Маяковский, прикидывая, сколько Рома не спал, учитывая темные круги под глазами. — Но не спросить о твоем самочувствии я все же не могу. — Все хорошо, — криво улыбнулся Цветаева, теребя любимый томик произведений Гумилева. — Все замечательно. Я почти оправился, осталось только залечить шрамы. Но их так много… Ваня устало глянул на руки, оглядел каждый рубец и тихо вздохнул. Все должно было случиться не так, Маяковский обещал Мире, что разберется со всем, но Цензоры действуют на несколько шагов вперед и идут, если не вровень, то очень близко — того и гляди — догонят. Дверь магазина звякнула, помещение вмиг наполнилось ароматом улицы: дождя, мокрого асфальта и свежеиспеченного хлеба — находящаяся рядом булочная таким нехитрым способом привлекала к себе голодных клиентов. Осень вступала в свои права, и свежесть первого питерского мороза прошлась по ногам Славенова, заставив поежиться. Мира завалилась в помещение, совсем не элегантно чертыхнулась и сгрузила несколько сумок на пол. — Как ты? — не утруждая себя приветствием, начала она. — Все хорошо, — тут же оживился Рома. Иван на это заявление фыркнул, поправляя выбившуюся прядку волос. Мира автоматически отразила его жест и присела на диванчик, разглядывая мужчин. — А Саша где? — уточнила она, оглядываясь. — Они с Вистом на задании, — пробормотал Славенов и встал. — Я тоже, наверное, займусь делом, раз уж вы оба здесь. Вань, останешься в магазине на несколько часов? Должно быть новое поступление книг. — Да, конечно, — покивал Заринцов. Когда парень скрылся в комнате, ведущей к бункеру, Пушкин вздохнула, почесав голову. Иван полистал журнал продаж и присел на стул Ромы, замечая забытый им томик. Полистал и его, находя в страницах отбывки бумаги, и задумчиво пощипал края страниц, чуть сминая острые углы. Роман никогда с ним не расставался. — Что говорит Энхель? — уточнила Пушкин, когда за дверью комнаты послышался тихий звук закрывшихся дверей лифта. — Он все время странно смотрит на Рому и периодически что-то говорит ему, но с нами это не обсуждает, — отчитался Иван, отвернувшись и тяжело вздохнув. — Не знаю — сам Цветаева его об этом попросил или Гумилев просто не хочет рассказывать нам что-то, но ситуация не из приятных — один ходит как труп, руки в карманах прячет, да кофе пьет, отслеживая местоположение подрывников по мониторам, а второй ходит за ним следом, не дает ничего трогать, даже чаю налить, и все больше начинает походить на кентервильское привидение, только, слава богам, без гремящих цепей. — Перестань, — попросила Мира, проведя рукой по волосам и оставив после этого мокрый темнеющий след. — Они оба сейчас просто не знают, что делать. Как и ты. Маяковский замер, повернулся к девушке и почему-то даже дышать перестал. Мира всегда была до жути проницательна, но никогда не показывала этого так явно, словно давала понять: что бы вас не пугало — не скрывайте, я все равно увижу и расскажу об этом. Все равно, рано или поздно, об этом узнает не только Пушкин, но и остальная семья. Узнает и будет опекать до посинения, позеленения и кучи других цветов, которые едва ли подходили под нормальное описание человека. — Я разберусь со всем этим, — на выдохе пообещал Маяковский, но Мориц только покачала головой. — С этим разберемся все мы. *** Александр стоял рядом со столиком захудалого кафетерия и ежился от промозглого осеннего ветра, который забирался через открытое окно. Тяжело дышащий и оттого едва ли способный говорить Энхель чуть заметно морщился, осматриваясь и подмечая новых посетителей — молодые люди, лет по двадцать с небольшим, чувствовали себя как дома и оттого сели за первый же попавшийся столик. Флиров, впрочем, не обратил на них совершенно никакого внимания, все время пристально смотря на задыхающегося коллегу. — Это все ранение в ногу, — патетично заявил мужчина, стараясь не поворачиваться к наблюдающему. — Ты так перед Ромкой оправдывайся, — хмыкнул Саша и стих, когда обратил внимание на человека за окном. Человек этот стоял неподвижно, но напряженно и, быть может, все это можно было списать на профессиональную шизу, но Саша нутром чуял подвох в этой его позе. В каждом движении сквозило такое напряженное отчаяние, что агент замер, взвешивая в голове возможные варианты событий. Погоня, от которой они не так давно оторвались, была всего лишь приманкой, продуманной ловушкой для более важного плана. Цензоры знали, что они спрячутся тут, знали о каждом их шаге и это внушало параноидальную уверенность в телепатии со стороны вражеских сил. Саша отступил от Энхеля, сразу же подмечая то, как напряглась спина последнего и одними губами прошептал: «Заметил?». Вист кивнул, все также блестяще отыгрывая роль безумно уставшего человека, и, будто по мгновению ока, полетел к окну, надеясь сбить убийцу и спасти гражданских от, казалось бы, неминуемой перестрелки. — Ложись, — только и крикнул он под звук разбивающегося стекла. Флиров, привыкший исполнять то, что советовалось товарищами, сразу же упал, закрывая глаза и прикрывая голову руками. Все утонуло в секундном, почти безумном оглушающем крике, и Александр вмиг поднял голову, узнавая в силуэте сползающего по стене человека агента Гумилева, рядом с которым уже лежал мужчина в плаще. Лермонтов подскочил, отобрал у визжащей официантки телефон и направился к раненому, стараясь оставаться спокойным и собранным даже в этой непростой ситуации. Вист вздохнул тяжело, из его живота вытекала кровь, и мужчина так живо представлял эту кровь на руках у Романа, что его вмиг закоротило, словно Цветаева, сумей он взять в руки скальпель и иголку, вдруг разлюбит его, уйдет от боли и тяжести решений самого Гумилева, оступится именно в этот судьбоносный момент. В голове собралась картинка узкой спины, напряженных от горя косых мышц и подрагивающие плечи. Эта картинка добавила какого-то яркого ошеломительного восторга перед скорой встречей. Рома мог быть кем угодно, но не убийцей Энхеля, а потому рука Саши, проверяющего его пульс, оказалась в цепких пальцах. — Не дай Роме увидеть мою смерть. Казалось, что он кричал, но на самом деле все было очень тихо и даже торжественно. Мысленно чертыхнувшись и послав нахуй и перерождение Ромео с Джульеттой, и Маяковского, который предложил отправиться на задание именно в этом тандеме, Саша покачал головой, вставая. Телефон в кармане ожил, оповестил о звонке мелодией незабвенных Muse, и Флиров рассеянно подумал, что будь они в каком-нибудь фильме про странных, но крутых спецагентов, эта музыка, возможно, играла бы на фоне. Тем не менее, звонок он принял быстро, а, услышав голос Миры, успокоился, пресекая вмиг начавшееся паническое раздражение. Гумилев отключился или от боли, или от потери крови, так что его сумасшедшая просьба могла быть проигнорирована. — Пушкин, нас нашли, — коротко отчитался мужчина, выразительно смотря на таксиста, который, как и прочие зеваки, стоял рядом с разбитой витриной забегаловки. Мужчина намека, увы, не понял и попятился в сторону машины, что, впрочем, нисколько не усложняло ситуации. — Скажи Цветаевой, что мы скоро будем. И задействуй Маяковского, у меня есть их человек. Кинув Цензора в багажник, а Энхеля на заднее сидение, Лермонтов вжал педаль газа в пол, оставляя позади опешившего таксиста с бумажкой номера в руке.