Песнь без слов

Кое всегда любила весну, сколько Чуя ее помнил. Когда мир вокруг пестрел миллионом цветов и оттенков благодаря бесконечной веренице нежных лепестков, Озаки тоже словно преображалась. Да и Чуя, который не слишком любил весну, невольно перенимал настроение наставницы. В такие дни они вдвоем позволяли себе расслабиться совсем чуть-чуть – достаточно для того, чтобы улыбка на лице стала искренней, но слишком мало для того, чтобы забыться. Кое негромко рассказывала, как на языке цветов признаться в любви, поклясться в верности и попросить прощения, только вот Чуя мог лишь вежливо кивать головой ей в ответ, не желая огорчить. Он никогда не интересовался цветами, признавая лишь однажды запавшие в сердце камелии, но всегда старался внимательно вслушиваться в рассказы Кое. Зато он помнил, что ее любимые цветы – ликорисы – распускались лишь осенью. Когда Кое однажды заговорила об этом, она внезапно сделала паузу, задержав взгляд на рыжих волосах. – Ты и сам похож на осень, Чуя. *** Привычка кутаться сразу в несколько слоев одежды появилась у него еще очень давно, тому было несколько причин. Чуя не любил прикосновения чужих людей, стараясь максимально изолировать себя от них. Второй причиной было то, что по необъяснимым причинам он мерз куда чаще, чем ему хотелось бы. Но еще он часто мерз, хоть и старался ничем не выдавать себя. Исключением становилось лишь лето, которое Чуя не любил всей душой: приходилось снимать излюбленный плащ, черные вещи нагревались до невероятных температур за считанные минуты, и хотелось на стенку лезть (причем буквально) от невозможности снова спрятаться от всего с помощью одежды. В весне Чуя не видел ничего особенного. Да, цветы, которые так любила Кое, имели право считаться прекрасными, но не более того. Зимой Накахара мерз еще сильнее, чем обычно. Еще свежи были воспоминания о том, как в детстве он постоянно простужался, пусть даже сейчас здоровье подводило его крайне редко. Но осень… Осенью дышалось свободнее. Привыкнув всегда смотреть вперед, Чуя все же время от времени устремлял взгляд в небо. Когда ветер срывал пожелтевшие листья с деревьев и отправлял их кружиться в небесном вальсе, каждый танец становился неповторимым. Ни один листок не мог повторить за другим – вместо этого он задавал товарищам собственный ритм. Осенью Чуя куда чаще вновь брался за ручку и торопливо выводил аккуратные строчки. Где-то далеко осенней ночью Русло высыхающей реки Выложено галькой, точно Отдохнуть присели светлячки... *** – Осень, значит... Почему вы так считаете, Кое-сан? – Чуя не удивился, но тихо усмехнулся, потянувшись к своей чашке чая. – Мне кажется, ты и сам знаешь ответ. В ее взгляде было столько почти забытого тепла, что внезапно проснулось совсем детское, слишком глупое для мафиози желание обнять. Когда Чуя был младше, он даже не задумывался об уместности подобных жестов. Кое просто была рядом. Одобрит ли она сейчас? Или, как и всегда, в своей безупречной убийственно-вежливой манере напомнит о том, что Чуя уже не ребенок? Нет, нет, он поспешно отогнал от себя глупую мысль. Кое не такая. И никогда такой не была, но зато могла скрывать чувства искуснее любого члена Портовой Мафии. Пришлось отвести взгляд, с искусственным интересом рассматривая стену – да что угодно, только бы не выдать себя, ведь Чуя так и не научился лгать Кое. Даже сейчас его выдавал совсем лёгкий, почти незаметный румянец на щеках, скрывший в себе веснушки. Незаметный для всех, кроме Кое. Внезапно Накахара почувствовал, как теплая рука прикоснулась к его волосам. Он резко поднял голову, однако Кое не убрала свою ладонь. И все тревоги остались где-то далеко-далеко. Когда Кое приобняла Чую за плечи второй рукой, он подумал, что именно эти легкие объятия – самые теплые, самые желанные. – И все же, почему, сестрица? – Осенью светит рыжее солнце.