Behind the masks

      Плавные аккорды и тягучий женский голос не в силах оказались ввести её в заблуждение и вытравить едкий запах страха и давящей силы этого древнего места. Потому Сантанико могла лишь совсем неторопливо — покорно и обречённо — приблизиться к тому, кто пленил её, сделав узницей некогда священного храма. Правда, от храма осталось лишь одно название и потрескавшиеся каменные стены, удерживающие её в ловушке и не дающие возможности сбежать. Он уже много лун назад стал эпицентром грязного порока и разбавленного дешевого виски, раздражающего острый нюх и вызывающего приступ неподдельного отвращения. А ведь раньше всё было иначе, раньше это было место, куда она приходила с надеждой в сердце на то, что боги услышат её молитвы и укажут ей путь. Как же наивна она была тогда...       Музыка всё ласкающе касалась её кожи, и она против воли, давно уже заученными движениями, плавно покачивала бёдрами, совсем перестав испытывать чувство стыда от столь пристальных и низменных мужских разглядываний, за которыми скрывалась лишь жажда воплотить в жизнь свои грязные желания. Впрочем, они тоже стали уже привычной обыденностью, равно как и прикосновения грубых ладоней к телу, которое ей давным-давно не принадлежит.       Раскинувшийся вальяжно в глубоком кресле мужчина был и впрямь красив, ровно настолько же, насколько и жесток. И изогнутые в насмешке губы, обагрённые кровью, которую он пил, смешав с выдержанным бурбоном, лишь вынуждали её лишний раз отвести от него в порыве загнанного испуга взгляд карих глаз. Ведь за этим ленивым спокойствием скрывался самый настоящий монстр, упивающийся видом крови и отзвуками агонии.       — Станцуй для меня, — в его голосе чётко звучал приказ, подкреплённый стальными нотками и ощутимым самодовольством, капающим с его языка будто яд.       Нервно сглотнув, Сантанико ласково очертила ладонями изгибы своего тела, с лёгкостью погружаясь в томную мелодию, силясь найти там спасение и притупить вновь зародившийся страх перед одним из пяти Первородных, ненависть к которому вынуждала её жить и делать вдох за вдохом вот уже множество лун подряд. Она ощущала на языке привкус скорого возмездия и грезила о том, как собственноручно убьёт его, раздавив ногтями ядовитую змею, что была у него вместо сердца.       — Ты прекрасна, — прошептал едва слышно Клаус, продолжая скользить пристальным взглядом по изящным изгибам женской фигуры, с жадностью ловя каждое движение округлых бёдер и стройных ног, очерчивая любовно тонкую талию и округлую грудь, заостряя особое внимание на пухлых губах и длинных угольно-чёрных ресницах.       Она ощущала на себе его изучающий взгляд, будто бы он проделал этот путь грубыми ладонями, потому силилась унять всё усиливавшуюся дрожь и отбросить воспоминания, что неизменно мелькали перед глазами каждый раз, стоило ей только оказаться с ним рядом.       «Они должны увидеть, как ты прекрасна. Во всех смыслах» — его голос тогда ударил её похуже грубого кнута, выбив из лёгких весь кислород и расколов на части надежду на спасение.       Ведь наивно полагала, что окончено её заточение в храме в качестве приманки для охотников за золотом и желающих узреть лик Богов. Но ошиблась. Ей предстояла куда более изощрённая пытка, очерняющая изнутри и оскверняющая все её устои, надежды. Жёсткий корсет, приподнимающий грудь, вынуждал её захлёбываться слезами и чувством глубокого стыда. И потому силилась прикрыть столь порочную наготу, лишь бы никто больше не увидел её обнаженные ноги вплоть до края ягодиц, выглядывающих из-под тонкой ткани, в которую её облачили по его приказу.       «Они не смогут устоять. Никто не сможет. Ты — та, на кого будут смотреть. Ты — та, кто будет вызывать их восхищение. Ты — последнее, что они все увидят в своей жалкой жизни, попав в ловушку твоей вечной красоты» — его любовный шёпот на ушко вынуждал её гореть в собственной агонии из загнанности и обречённости, и она могла лишь вкушать соленый вкус собственных слёз, зная, что никто не поможет; никто не осмелится рискнуть ради неё и навлечь на себя гнев самого сурового из Первородных.       Помнила, как дрожала от каждого неловкого движения тогда, следуя его жёстким приказам. И помнила отчётливо тот ужас, который охватил её тело, стоило только одному из его прислужников протянуть ей массивную змею, уложив аккуратно на покатые плечи. Она умирала от ядовитых укусов этих тварей, что раз за разом впивались в её тело своими острыми клыками, пуская по венам мучительную смерть. Пока одна из них, воспользовавшись криком боли, не скользнула между её губ, проникая в горло и заканчивая агонию смертного тела.       Она умирала от их яда, принесенная в жертву Первородным, которых глупцы наивно считали Богами. И сгорев изнутри, она сама стала подобным чудовищем, не смея покинуть стены древнего храма, заклейменного кровью и жертвенным смертями, которые так жаждала остановить тогда. Однако самым худшим оказалось то, что она попала в руки Клауса, убивающего её изнутри раз за разом. Он лишил её всего. Даже имени, вместо которого ей остался лишь ненавистный титул властительницы ночи.       Шагнув к нему ближе, она коснулась ладонями его расслабленных плеч, продолжая извиваться по-змеиному всем телом, сокращая между ними расстояние и опускаясь перед ним на колени, получая довольную ухмылку в ответ на столь покорные действия. Давно уже смирилась с неизбежностью, принимая отведённую ей роль и позволяя грубо вколачиваться в её тело, оставляя шрам за шрамом на теле и сердце.       Клаус склонил голову чуть набок, опасно прищурившись, будто бы готовясь к броску, и она поспешила повернуться к нему спиной, откинув лёгким движением ладони длинные волосы с плеч, позволяя ему скользнуть взглядом по выделяющимся позвонкам прямо к округлым ягодицам, не скрытым тканью маленьких трусиков. Плавность музыки давно уже сменилась порочной томностью, потому она опустилась на его колени, двинув лениво бёдрами в такт, и откинулась спиной на его грудь, продолжая следовать заданному темпу, ощущая под собой твёрдость мужской плоти.       — Это твой дворец, Сантанико, — его шёпот обжёг кожу её шеи, а затем он коснулся невесомо сухими губами мочки её уха, довольно усмехаясь, — Твой. Он ведь тебе нравится?       Знал, насколько больно ей от этих слов. Знал, что причиняет страдания каждым своим визитом, что были сродни пытки и очередной смерти, которая разрывала всё изнутри, обращая в тлеющий пепел.       — Да, — её голос невольно дрогнул, и она на миг прикрыла от отвращения глаза, стоило только ему ладонью скользнуть по коже её обнаженного животика, очертив кончиками пальцев ткань тёмных трусиков в дразнящем движении.       — Но ты бы хотела покинуть его. Я знаю, — он едва слышно хмыкнул, прежде чем коснуться кончиками пальцев её подбородка и вынудить повернуться к нему лицом, — Я знаю, ведь все ответы текут по твоим венам, — он проследил пальцами голубоватую линию на шее, ощущая размеренную пульсацию, и его губы невольно растянулись в пугающей усмешке, которую она приняла сорвавшимся нервным вздохом с пухлых губ.       Совсем уже не слышала музыки, продолжая движения бёдрами, видя желание в его взгляде и ощущая его каждой клеточкой своего тела, что напряглось в ожидании удара и дальнейших слов. Страх окутывал собой, вынуждая её истерично искать выход из сложившейся ситуации, будто бы зная интуитивно, что последует сейчас.       — Я знаю всё, о чем ты думаешь, — Майклсон подкрепил свои слова ленивой ухмылкой, которая вынудила её на миг потупить взгляд и попросту замереть, ведь всё её опасения и впрямь подтвердились, — О твоей ненависти. Она так подогревает интерес.       Клаус вновь усмехнулся и сжал пальцами её бёдра, притягивая к себе ещё ближе и вынуждая её вновь дразняще двигаться на нём, увеличивая в нём жажду её тела. И она могла лишь подчиниться, не смея выдать отвращение ни единой эмоцией на лице, что будто оказалось высечено из камня. За столь долгое время она научилась надевать маску Сантанико, скрывающую под собой все надежды наивной Кисы.       — Знаю, что ты хочешь расправить свои прекрасные крылышки и улететь отсюда, вот только не в силах противиться заклятию, — сильнее сжав пальцами густые пряди тёмных волос, он притянул её ещё ближе, обжигая губы едкими словами и не позволяя ей отвести взгляд, чтобы скрыть отголоски пляшущей в глазах боли и ужаса, — Быть может, мне стоит их вырвать и забрать с собой в качестве напоминая о твоей красоте?       Сантанико уже не ощущала своего тела, охваченного неподдельным страхом, ведь эта угроза была реальна. Она не сомневалась в этом ни на секунду. Ему наверняка понравилось бы выдирать её крылья по жалким лоскуткам, позволяя себе восторженно улыбаться и смаковать вкус её крови. И одна только мысль о том, что когда-нибудь он всё же это сделает, заставила её заторможено покачать головой из стороны в сторону и уцепиться с последними силами за жажду возмездия, всё ещё горящую в её сердце неистовым пламенем. Он ответит. Он заплатит за всё, что совершил. Совсем скоро.       — Ты все ждёшь, когда братья из пророчества прибудут, — Клаус понимающе улыбнулся, мигом ослабив хватку и сменив её на невыносимо нежные прикосновение, которыми он заправил прядь волос ей за ушко, упиваясь тем, как завораживающе блестят слёзы в её глазах, — Всё зовёшь его, туманя рассудок.       Слёзы застилали её глаза, и она совсем уже не видела того ликования, что плясало во взгляде серых глаз, потемневших на пару тонов от смеси голода и ярости. И она будто бы застыла в ожидании того, что он скажет дальше. Как ещё сможет причинить ей боль, вырвав из неё очередной кусочек жизни.       — Они мертвы. Я лично отрезал им лица, — с усмешкой проговорил наконец Клаус, вынося этим ей приговор о нескончаемости её пытки, а затем стёр соскользнувшую по нежной коже слезинку, с преувеличенной мягкостью притягивая девушку к себе ещё ближе и оставляя лишь жалкие миллиметры между их губами, — Хочешь взглянуть?       Она покачала слегка головой из стороны в сторону, силясь сдержать рвущиеся наружу рыдания, не желая ему доставлять этим радость.       — Хорошо. Ни к чему тебе видеть эти ужасы, моя Богиня, — Клаус вновь ласково улыбнулся ей, обнажая ямочки на щеках, и нежно погладил ладонью её по щеке, чуть затрагивая кончиками пальцев пухлые губы, как всегда, окрашенные красной помадой, под стать багровому цвету пряной крови, — А сейчас, порадуй своего Господина.       Сантанико прикрыла на миг глаза, силясь справиться с одолевающими её эмоциями, и покорно поднялась на ноги, отправляясь к широкой постели, стоящей всего в нескольких шагах, давно усвоив, что ей нужно делать и как именно следует ему угодить. И ощущая под собой мягкость простыней, она в очередной раз с силой прикусила губу зубами, дрожа лишь от одного звука расстёгиваемой пряжки ремня, зная, что ждёт её дальше. Знала, что сегодня он в очередной раз разорвёт в клочья бархатистую кожу, пустив яд по венам, пока с его губ будет слетать ласковый шёпот с ненавистным ей: «Богиня».