Проклятый

Ричи четырнадцать, когда у него на запястье золотая вязь с дерьмовыми завитушками складывается в «не называй меня так»; хочется поднять голову вверх и спросить у святого Иисуса (его ведь так зовут, да?), а, собственно, как? Но чертов Иисус (да-да, так) отчего-то молчит, а Ричи чувствует себя проклятым. Вместо трепета и эфемерной любви остаётся лишь глухое раздражение и боль в шейных позвонках, которая проходит лишь через пару дней, когда хочется раздирать короткими ногтями кожу и безостановочно кричать в пустоту. Ричи скрывает надпись за браслетом из грубой кожи, просто потому что другого найти не смог, а всякие повязки смотрятся странно и даже как-то вызывающе. Ричи клянется себе никогда не влюбляться, ведь так пережить чью-то смерть намного легче. Весенние каникулы заканчиваются, апрельское солнце чуть согревает, наполняя энергией и силой. Ричи снова ходит в школу, замечая, что раздражение преобразилось в томительное ожидание и вечную нервозность. Во всём, конечно же, виновата чертова метка со своими дерьмовыми завитушками (их, кстати, семь, и Ричи не то, чтобы считал, но), а где-то в голове голосом Сони Каспбрэк звучит «Проклятый». И если это Иисус, то у него отвратный голос, кстати. Это почти комплимент.

***

Смотреть на кровавое месиво, в которое превратилось левое запястье, отчего-то очень смешно. И интересно. И даже почти не больно. Почерневшая кровь остаётся на красных бинтах, а глубокие порезы покрываются чуть заметной коркой. Ричи бережно проводит по мягкой исполосованой коже, чуть выше, по вязи золотистых букв. Чертовы буквы. Ричи их ненавидит, пытается проткнуть ножом, скребсти с собственной руки, выжечь украденной у отца зажигалкой, но они не исчезают, продолжая поблескивать в лучах майского солнца. Ричи страшно. Ричи чувствует, что скоро внутри него что-то умрет. И от этого становится ещё страшнее. Подросток судорожно откидывает на обшарпанную скамью алые бинты, тянется из портфеля достать новые, как... — Ричи, ты охренел? Эдди Каспбрэк пялится на его руку, разглядывая раны и прекрасно понимая, что их могло нанести. Ричи слишком быстро обматывает новый бинт, но трясущимися пальцами узелок завязать никак не получается. Эдди Каспбрэк — та ещё проблема. Темноволосый, наивный маменькин мальчик, с психосоматической астмой, а ещё очень солнечный и почему-то свой. Тозиер даже не пытается понять, почему его так тянет к нему, а Эдди садится рядом, аккуратно, слишком — слишком! — ласково берёт перемотанную руку Ричи в свои две и с какой-то грустной мольбой в глазах говорит: — Бип-бип, Ричи, что случилось? И Ричи не знает, что отвечать. В голове проносятся миллион слов, которые подходят: от правды до возмущения, но Тозиер выбирает самый безопасный (и самый тупой). — Твоя маменька в порыве страсти покусала, Эдс, — и пытается улыбнуться. Эдди фыркает, закатывая глаза, но руку не выпускает, проводит большим пальцем по пока ещё белоснежным бинтам, а после говорит: — Всё будет хорошо, Ричи. Это того не стоит, ты ведь знаешь, — и встаёт, намереваясь уйти, разворачивается, а потом оглядывается, будто бы спрашивая «ты идёшь?» И лишь заходя в школу Каспбрэк оглядывается назад, с раздражением — конечно, показным — говорит: — Не называй меня так. Внутри Ричи разбивается на осколки целая вселенная, а конечности будто бы сводит судорогой и единственное, что четко ощущается через озноб и лёгкую тошноту — покалывание в левом запястье, в том месте, где под бинтами спрятано кровавое месиво и золотая вязь слов. Тех самых, которые сейчас сказал Эдди так, будто бы ничего не случилось. Но ведь для него реально ничего не случилось. И, заходя в свою комнату и снимая повязку с кривым узелком, Ричи видит абсолютно чистую кожу, на которой ярким контрастным пятном выделяется алая надпись... «Не называй меня так» — говорит Эдди, и Ричи ни разу не слушается его.

***

Собственное обещание ни в кого не влюбляться летит в тартарары, потому что Эдди, находящийся совсем рядом, способствует совсем обратному. Июльским жарким днём Ричи понимает, что влюбился. И что скоро что-то случится. Ему снится сон, в котором Эдди умирает с улыбкой на окровавленном лице, а волосы путаются в грязных пальцах самого Ричи. Тозиер просыпается в слезах, с судорожным криком в горле, но спустя пару дней забывает, ведь большинство снов у него красочные, другие. Краснеющий Эдди, прижимающийся к Ричи всем телом. Целующийся Эдди, оставляющий лилово-бордовые засосы, которые непременно нужно будет скрывать. Ричи просыпается с ужасным возбуждением ниже живота и получает блаженное удовольствие, думая об Эдди. И всё было бы хорошо, но...

***

В своих руках Ричи держит собственный мир, смысл жизни, и что-то внутри него ломается пополам, трещит по швам, без возможности восстановиться. Перед глазами — пелена слёз, и изображение такое нечеткое, размытое. Перед глазами — улыбающийся Эдди, с хрипом падающий на бетон, и кровь. Много вязкой, теплой крови, которая остаётся на руках Ричи. Сон становится реальностью. Эдди продолжает улыбаться, а Ричи хочется сдохнуть вместо него. Потому что это нечестно. И больно. И очень-очень неправильно. Ричи не знает, что сказать. Ричи говорит слишком много: — Эдс, не умирай, пожалуйста, слышишь? Всё будет хорошо, — и сам себе не верит. Ничему не верит. Перед глазами — улыбающийся Эдди, который выглядит, как живой. Ричи знает, что он ответит. — Не называй меня так... — хрипит, цепляясь за жизнь, а Тозиер зарывается пальцами в темные волосы. Никого больше нет — лишь Ричи и Эдди, так отчаянно протягивающий руки, почти обнимая, желая вложить в эти объятья все свои чувства. Ричи рыдает взахлеб. Ричи говорит, что любит. Ричи знает, что осталось около минуты. ‌Но Эдди чудом не умирает.