Проклятый

Ричи был уверен, что после того случая его жизнь изменится: он как минимум будет счастлив в отношениях с Эдди, его милым и таким тёплым Эдди, улучшит свои оценки в школе и, в принципе, будет жить как обычный подросток, но... Всё было не так. Эдди его оттолкнул, сказав, что «извини, Ричи, но я не педик». И в его глазах читалось отвращение, а ещё, быть может, скрытая боль и сожаление, но последнего Ричи так и не заметил. Они практически перестали видеться и уж тем более дружить, а вечный балабол Ричи Тозиер стал мальчиком-отличником. Его старания окупились тем, что он смог поступить в университет и уехать в далёкий и удушливый Лос-Анджелес, зашивая своё разбитое сердце паршивыми нитками, оставляющими уродливые шрамы. Ричи хранил свой секрет бережно, стараясь стать нормальным. Избавиться от своего наваждения. Полюбить какую-то красивую девушку, которая обязательно будет смеяться над его шутками про геев и мамок. У него это почти получилось. Она была невозможно милой и забавной, любила мороженое, вино и комиксы. Она ласково целовала его по утрам, желая затопить любовью всю его боль, заполнить внутри пустоту, которую после себя оставил Эдди. Конечно, у неё ничего не вышло. К сорока годам у Ричи была квартира, машина и работа. Были полностью зажившие шрамы на сердце. Была и звенящая, давящая пустота, к которой он уже привык. Метка на руке, скрываемая под рукавами идеально выглаженных рубашек, не чувствовалась вовсе. Возможно, Эдди был счастлив, Ричи не знал. А потом сорвался в Дерри по первому звонку. И увидел его, конечно. Такого взрослого, без своих острых коленок и худых плеч, красивого до безумия, с лёгкой, но такой уставшей улыбкой на губах. А во взгляде его было разочарование и тоска. И тогда Ричи разрешил себе подумать, что, возможно, у них что-то получится. Вдруг, он так же все эти годы мечтал отмотать время назад, чтобы изменить свои слова, обнять Тозиера, прижать к себе и не отпускать до слов: «Не называй меня так». Эдди его тоже узнал. Улыбнулся, пожал руку, задержав на секунду дольше. И... может, подумал о том, любит ли его ещё Ричи. Тозиер никогда об этом не узнает. И когда Эдди лежал на земле, его в объятиях сжимал Ричи. Он плакал, так горько и невозможно сильно, боясь отпустить, желая, чтобы всё это было не с ними. Такое ужасное дежавю, удар под грудь. Ричи вспоминал себя четырнадцатилетнего, который так же сжимал худого и бледного мальчика, которого любил до безумия. Проблема в том, что его любовь никуда не ушла, а осталась вместе с ним, заперлась за замками в его подсознании, вшилась паршивыми нитками в сердце. Ричи молил Иисуса, вселенную, тихо нашептывал Эдди что-то успокаивающее, срываясь на крик. Ричи говорил: — Эй, не умирай, Эдс, пожалуйста, я люблю тебя, слышишь, тебе нужно в больницу, скорая скоро приедет... ты слышишь меня?! Не умирай, Эдс, прошу! А Каспбрэк улыбался — как в том чёртовом сне, — истекая кровью, и силы покидали его так же быстро, как и тогда, двадцать семь лет назад. Он держался за Ричи, как за свою последнюю надежду, а в глазах отражалась вся его боль с примесью огромного сожаления. — Прости меня... — хрипя и задыхаясь, прошептал он, а потом, набравшись сил, продолжил: — И... не называй меня так. Ричи держал в своих руках затихшего Эдди, который не дышал. Эдди, которого он любит всю свою жизнь. Эдди, который... нет. Метка на его руке почернела и стала больше похожа на красивую татуировку с семью завитушками. Чуть позже Ричи набьёт себе такое банальное: «R+E», зная, что никогда не сможет стать счастливым. В будущем он вернётся в Лос-Анджелес, попытаясь залечить кровоточащие раны внутри, ну а пока... а пока он плачет, держа в объятиях ещё тёплого Эдди, рассматривая его метку. Проблема лишь в том, что все эти годы Эдди знал, что причинит огромную боль человеку, который любил его. Потому что на его руке таким же чёрным с семью завитушками было выведено: «Я люблю тебя, Эдс».