Перевёрнутое небо

Пышная пена переливается в раннем рассвете, ночная чернота только-только лениво сползает с небосклона, а солнце едва проклевывается сквозь горизонт, словно потерянная песчинка на огромном покрывале. Взбитая тревожно, она разбивается хлопьями о прохудившуюся лодку, привязанную к берегу небольшого островка, где всего-то пару рыбацких домиков с сырой соломенной крышей. Лают собаки, петухи кричат о новом дне, и колокольчики, опущенные с сетью в воду, роняют тонкий перезвон в густом тумане. Мелкая роса щекочет босые ноги, и непроизвольно поджимаются пальцы, что оказываются на узкой тропинке, разбросанной осколками ракушек, извилисто ведущей к маленькому пирсу за раскинутыми занавесками ив. Ещё не дремлют светлячки, опасливо подглядывающие за водомерками, и кисточки камыша гнутся под лапками любопытных птиц. Всплеск чуть громче, вёсла намокают, и гладь разрывается острым носом лодки. Как колыбельная, колышется крохотное судёнышко, стремится по течению вниз, где глубже и волны взбивают мокрые облака, поднимающиеся по ветру над заливом. Всё дальше в море, в малиновое марево под стёртую границу с небом. Дарованные драгоценности золотыми бликами, словно монет металлический блеск, заманивают сорваться в толщу. Завораживает. Море будто древний дух, сердитый и несчастный в шторм и ласковый в прозрачно натянутых лучах солнца, вредный и игривый с одинокими рыбаками. Яблочный сок, стекающий по кистям рук, предплечью и падающий каплями в воду, разбавляется в пене. Чимин опускает ноги с бортика лодки, примеряется к холодному покалыванию между пальцев и, глядя вдаль, подставляет лицо солёному бризу. Сегодня на главной площади Королевства ярмарка, купцы разложат редкие товары с другого побережья, куда сердце рвётся крошечной пташкой. Поднимут шатры циркачи, спустятся с гор старцы, наделенные волшебством, и маги-проказники — их ученики — закружат голову на необычную безделушку. Развесят бусы и кружево рукодельницы, напекут пирогов тётушки, а мужчины, вставшие засветло, в деревянных ящиках выставят рыбу, и Чимин тоже. А с заходом разогретого солнца, когда земля немного остынет, утихнет пыл, падкий на прекрасное, появятся охотники. В их клетках не медведи, за поясом не дикие утки. В тяжёлых кандалах пройдут за ними кровавой поступью лесные нимфы, в стеклянных банках пикси, смиренные решеткой грифоны и в стеклянном сундуке с водой сирены. Дары молодому королю, коронованному два лета назад. Забавы ради у него сад из медных прутьев, все знают, но кто был в нём, тайком пробравшись либо существ приносивших, наивно полагали на щедрость, а после уходили навсегда в море, и разрывались лёгкие давлением, перед смертью захватив образ райского уголка, где страдали и выли странные существа. Чимин видел однажды сломанные крылья, перламутровую кровь и словно пайетки мелкие чешуйки, подхваченные течением от замкового стока. В груди щемило, однако, перебрав приоритеты, он находит себя погрязшим в жуткой мысли, что взамен на пыльцу фейри мог бы перебраться в город, избавиться навсегда от запаха рыбы, отмыться от тины всего лишь за перо феникса. Стать охотником, которым восхищаются глупцы и проклинают старики, страшащиеся гнева могущественных существ. Спустя время опомнился, забыл. Не с самым удачным уловом, когда ослепительный диск минул кроны деревьев, Чимин сворачивает сети, складывает бамбуковую удочку, возвращаясь обратно к островку. Другие хвастаются клёвом, отмеряют дюймы на руке, громко хохоча от рыбацких баек. Чимин пропускает мельком весть о проплывающем мимо корабле охотников, море не их стихия, а значит только одно — русалки или другие морские твари подплыли непозволительно близко. Одни из мудрых существ, если верить легендам, но очень хотят к людям, до беспамятства влюбляются в человеческую наивность и из-за слабости их погибают, растворяясь невесомыми пузырьками пены, или высыхают на суше из-за алчной потребности быть тесно связанными плотской утехой. Грех по глупости, расплата соответствующая — Чимин отказывается их оправдать. Вернувшись, по обычаю Чимин прячется в своём укромном месте, скрытом поникшими ветвями, громоздкой цепью приковывает лодку к выступающему из воды деревянному столбу, на котором срезаны метки высоких приливов. В приготовленные ящики он раскладывает рыбу, подумывая сдать всю в трактир неподалёку от площади, где наверняка получит неплохую прибыль, так как с открытием ярмарки гостей в городе приумножается в несколько раз, а кормить их чем-то нужно. По правде, работать в этот день вовсе не хотелось, поэтому на скорую руку Чимин сбрасывает сети обратно в воду, закрепив их на крючки под пирсом. Надеясь собрать немного малька для наживы к завтрашней рыбалке (если будет в состоянии поднять себя с кровати после бурного торжества), он окунается пару раз и убегает нагишом поскорее в дом. Звуком в спину раздаётся мощный всплеск, не иначе морской сом заплутал в отведённых к бухте каналах, однако Чимин не оборачивается, проглатывает обидное явление, когда рыба сама бросается под ноги, скрываясь в прогретых сенях. От острова на сушу ведёт подвесной мост, который умещает лошадь с телегой, битком набитую ящиками с рыбой, крабами, гребешками и просто красивыми ракушками, выброшенными волнами на побережье. Чимин отдаёт весь груз, как и задумывал, однако вразрез планам сумма оказалась порядком ниже, уместившись лишь в один кожаный мешочек под поясом. Пёстрый базар режет глаза сильнее полуденного солнца, незаметно проходит время, ссыпается песок в огромных часах над центральным фонтаном, льётся музыка и смех, разыгрывается пьяное представление за углом таверны, свистят мальчишки, разгоняя скот. Витает в воздухе аромат жареных каштанов, толченых яблок и жжёного сахара. Петушиные бои и шатёр с гадалкой неподалёку разделяют толпу по половому совершенству. Чимину льстит внимание дурнушек, кидающих бездумно деньги шарлатанке в яркой юбке — убегать от судьбы, видимо, проще её пошагового преследования изо дня в день с надеждой на перемены, на семью, на попутный ветер, в конце концов. Он лишь машет в ответ, коротко улыбаясь, и уходит в поисках места, где можно передохнуть от всего безумия и успокоить звенящие от ходьбы ноги. Вскоре разлетаются голуби, звучит горн, склоняя простой народ и купцов, кукольников и магов на колени, — королевский эскорт горделиво отстукивает по мощённой дороге подкованными серебром копытами. Наряженные в красный бархат лошади изящной трусцой следуют за молодым вороным жеребцом, на котором по обе стороны от кавалеристов восседает король. Мальчишка, ничуть не старше самого Чимина, корона ему ещё великовата, и тоже сирота, только брошенный не в народ, а народу на осуждение и недоверие, поджигаемое сплетнями. Он следует к пышно убранному помосту, на котором праздничный стол и букеты из цветов высоких горных вершин. Чимин ему не смеет завидовать, пропитавшись смелой забавой юного правителя. Не долго остаётся ждать лая охотничьих собак. Когда свет тает в вечерних облаках и улицы смягчаются тенями, в искусно кованных фонарях зажигается огонь. Толпа сгущается на дворцовой площади, пройти по ней против возбуждённых взглядов подобно буйным волнам в разгар грозы. Его толкают, мнут и отбирают лихо утром заработанные монеты. Чимин расстроен больше не этим фактом, а тем, что мост по чьей-то злой шутке оборван, свисает тросами в чёрные воды моря. Он просит лодку у местного мужика, заливающего несправедливость медовой настойкой на отвесном берегу, на самом деле, удивительно, что его не смыло приливом. Сбитое равновесие в деревянном судне раскачивает слегка хмельную голову, ноги быстро промокают из-за воды, сочащейся через трещину в прогнившем дне. Благо плыть недолго, но растягивается путь жутковатым пением с дальнего берега и блеклыми язычками пламени, заправленных свечами в белые венки — таков ритуал по призыву духов, конечно, Чимин в это не верит. Однако старается не смотреть в ту сторону и напевает себе тихонечко, резво раздвигая вёсла. На раз вверх, на два вниз, а затем поступательная волна против течения движется прямиком на него, после — глухой удар и громкий всплеск. Чимин замирает. Не показалось. Вряд ли можно разглядеть что-то в темноте, на которую натянуты огни с берега, но перед глазами рисуется едва различимая тень, что сливается со дном и будто преследует его оттуда. Большой рыбы здесь водиться не может, остаётся питать надежды, что в него не врезался утопленник, потому что беды не оберёшься и последуешь за ним, не сыскав оправданий перед гвардейцами. Лодку приходится тащить на берег, потому что из-за пробоины к утру она будет по нос в воде. Поддаётся легко, будто что-то толкает её сзади, Чимин думает на морского духа, и, что сил у него становится больше, когда в крови фруктовое вино. Чимин оглядывается по сторонам, откуда-то чувство забирающегося под кожу чужого взгляда, но рядом никого, и даже сверчки замолкли, вслушиваясь в инструменты музыкантов. Опустив босые ноги в воду, Чимин откидывается на скрипучие доски пирса. Заснуть не может, сознание крадут мысли, разные: хорошие и не очень. Перед ним представление ночного Королевства разрывается падающими звёздами, искажённо отражёнными на воде. И хочется думать, если бы мечта могла стать человеком, то каким бы она была у него. Только представить — всё сокровенное и бережно хранимое мелкими блёстками на руках, которое вынашиваешь изо дня в день, однажды обретает черты и становится реальным. Сначала просто силуэт, затем с ходом времени и новых грёз она приобретает цвета, и так Мечта оживает. Снова удар по воде, на сей раз брызгами достаёт Чимина. Внутри что-то шепчет уходить, и сердце щемяще забивается под рёбра, умоляя выбраться из воды, но его словно приковывает к месту, когда на секунду кажется, что совсем рядом видит хвост. Чимин не рыбачит ночью, ночью море опасно и ужасно настолько, что жизни, отданные ему в жертву, остерегают, воя ветром. Всхлипы и мольбы, их невозможно слушать, он их не может слушать, потому что где-то там, среди рыданий его родители. Ноги скользят по размытой тропинке, Чимин уходит, не оборачиваясь, и уши заткнуть хочется, чтобы не слышать гонимый ветром жалобный плач. — Помоги мне, — тихо, словно под водой. Чимин уверяет себя — показалось. Ночь холодная забирается под лоскутное одеяло, Чимина лихорадит дурными снами, и голос, едва различимый сквозь дрёму, зовёт сотней колокольчиков. Тонкий перезвон доносится из бухты, где сети опасно преграждают путь рыбёшке. Звук повторяется снова и снова рывками, будто кто-то пытается освободиться, набирается сил, передохнув, и снова сотрясает воду через мелкое плетение, из которого не выбраться. Чимин зябко обхватывает себя, поднимаясь с постели, в одной руке парафиновый фонарь, другой пытается унять дрожь — боязно. Мрачные ветви деревьев цепляются за руки, ноги вязнут в раскисшей почве вперемешку с ракушками и колючей травой, а всплески тем временем громче, тревожно размывают берег. Ещё раз дёргаются колокольчики и замирают прозрачным звоном, когда Чимин опускается на колени, чтобы не поскользнуться на помосте — а ведь до ухода он не был мокрым. Подсвеченные капли кажутся водой, но, если приблизить огонёк, видны голубые переливы в матовом блеске. Тяжело вдыхая, Чимин спускается в лодку, ближе к сетям, те спутаны и разорваны — подсвечивая фонарём, только убеждается в том, что понадобится время, чтобы их обратно сплести. Огонь в лампе дрожит, ветер всхлипывает громче. Чимин поднимает фонарь над головой, вытягивает руку, вглядываясь сквозь темень — если что-то и попало в сети, оно уплыло. Для пущего спокойствия, он спрашивает пустоту, есть ли в ней кто-нибудь, и радуется тишине в ответ недолго, нервно вздрагивая, когда колокольчик спускает в воду одиночную трель. Вместе с ней сердце Чимина ухает на дно, он не может объяснить, что движет им, опускаясь на колени снова, и откуда берётся смелость наклониться под пирс, где на него глядит пара глаз. Для утопленника слишком живых и испуганных. По инерции рука разжимается, падает фонарь, и, пока вода не заполнила его, огня хватает, чтобы осветить в водной толще хвост, обтянутый синим перламутром чешуек. Похолодевший вмиг Чимин силится закричать, но нечто, чьи глаза отражают лунное сияние, ныряет под воду. Не на шутку перепуганный, он вскакивает с колен, спотыкается о собственную ногу и почти собирается бежать, как существо буквально выпрыгивает на него, прижимая своим телом к пирсу. В глазах холод, всё тело его будто промёрзший камень. Это существо, оно так же напугано, перекатывается по причалу и присаживается на краешек, взирая на Чимина с полуоборота. Кровь шумит в ушах, тяжело собраться с мыслями, еще тяжелее перестать разглядывать лицо. Оно настолько бледное, словно светится в темноте, и по каёмке пушистых ресниц, изгибу губ, которые наверняка отдают синевой по длинным волосам, ниспадающим на спину Чимин вряд ли может сказать, девушка перед ним или юноша. То, что сидит перед ним — русалка, как в сказках и древних сказаниях, бесспорно прекрасная. Красивые руки, тонкие запястья, украшенные бисером и песчинками молодых жемчужин, оказываются ближе, касаются холодком сжатой в кулак ладони Чимина — ощущение снизошедшей благодати перед тем, как потерять из виду окружающее в размытом рябью сознании. Под веками пляшут цветные мушки, пятна, и режет в уголке попавшая ресничка. Чимин чувствует запах моря как никогда прежде, его щекотливую солёность, свежий прибой и душистую намыленную пену. За шерстистыми облаками сгущаются цвета — скоро рассвет. Днём будет пасмурно, Чимин уверен, когда открывает глаза, но перед ними не открытое небо, а силуэт, где-то в ногах, играющий с его пальцами. Сгибает и разгибает, любопытно нажимает на коленки и отстраняется от неожиданной реакции ступней, ударяющих в бок. Чимину могло бы стать смешно, но не сейчас. — Кто ты? — его голос пугает русалку, вынуждает опрокинуться спиной в воду и отплыть немного, потому что дальше, видимо, не получается, дёргается и Чимин понимает почему, когда звенят колокольчики на сетях. Существо не прячется, подглядывает, скрытое в воду до кончика носа. Чимин не движется, пытается выглядеть доброжелательным, но на самом деле старается не распугать деревню своим криком, потому что впервые встречается с русалкой, вообще с чем-то настолько необычным и красивым, от этого и пугающим. Теперь он уверен, что, будь существо человеком, то наверняка парнем. Очень привлекательным. Он подплывает ближе, натыкаясь на лодку, и, потянувшись, садится в неё. Всё ещё темно, однако дозволительные пучки рассеянного света обводят изящные изгибы. Длинные волосы с зеленоватым отливом прилипают к лицу и струятся по плоской груди почти до талии. В спутанных прядях колоски, туго затянутые за уши, но волосы всё равно лезут в глаза, вплетённые в них цветы, которых Чимин никогда не видел на суше, бусинки и ракушки, одиноко пронизанные через мокрые кончики. — Не могу поверить, ты настоящий, — Чимин неуверенно отводит взгляд, будто боится ослепнуть, и всё же рискует спуститься вниз, сев с другой стороны лодки. — Помоги мне, — уши закладывает, когда существо говорит, очень тихо и нерешительно, словно напевает. Чимин не сразу отвлекается от лица, которое даже в полутьме выглядит совершенным, а когда чувствует, что вот-вот свалится за борт, видит перед собой хвост. Самый настоящий, усыпанный переливающимися чешуйками и капиллярным кружевом в прозрачных плавниках. На кончике напутана сеть, что не выглядит большой проблемой, Чимин умело справляется с застрявшей в сети рыбой уже много лет, однако, как только касается хвоста, русалка выгибается до хруста и грозно шипит как ни одно другое существо на свете. Жутко. Чимин вжимается в дно лодки. — Я ранен. На пирсе была кровь, будто раскалённое железо, окропившая старые доски, размазанная безобразными разводами, и, вглядевшись, отпечатки рук и глубокие царапины срывались вниз по столбикам, утопая в синеве. Чимин тянет руку вперёд, раскрытой ладонью уверяя не волноваться, хотя самого дрожь пробирает и зуб на зуб не попадает, когда русалка недоверчиво подползает ближе, колеблется, но подставляет свою ладонь под чиминову. Легонько прижимается к подушечкам пальцев своими, чуть сильнее, примеряясь к теплу, а после, резко одёрнув руку, отстраняется, вжавшись подбородком в согнутый хвост. — Не бойся, — растянутым шёпотом просит Чимин, неловко трепля волосы на затылке. Ситуация сложившимися обстоятельствами пугает обоих. Найдя согласие в молчании, Чимин на всякий случай кивает, чтобы удостовериться в правоте своих действий, и подсаживается ближе, теребя краешек сети, где, помимо впутанных осколков раковин и выцветшей чешуи, торчит перо стрелы, грязное от нечеловеческой крови. — Можешь опереться на меня, — Чимин не в праве просить доверия, ведь наверняка тот, кто заманил его сюда для удара, воспользовался им, и байки рыбаков оказались правдивыми вестями о жестокости охотников. Разумеется, Чимин не ожидал, что существо прильнёт к нему, вцепится в плечо когтистыми пальцами и проронит жалобный свист, где-то из глубины своего горла — совершенно иной, человек на такой не способен. Его глаза влажные, огромные, не как у рыбы, нет, они похожи на жемчужины в изумрудной глазури, пугающие, но Чимин не находит в них ничего зловещего, лишь немую мольбу и надежду, что тот в хрупкой безопасности и не сгинет для снадобий чернокнижников. — Как твоё имя? Русал поджимает губу, слизывая с неё соль, его лицо вдруг вытягивается, и кажется, что тот секундой погодя расплачется, однако поднимает взгляд чуть рассеянный. И уголком губ слабо улыбается. — Имя? — брови вздрагивают кверху. — Да, как тебя зовут? Хвост чуть дёргается, и ещё один сиплый звук тонет в раскрытые ладони, куда существо роняет лицо. Боль хочется унять, Чимин готов это сделать, поделиться панацеей, а пока лишь, аккуратно придерживая спутанный в сети плавник, перекладывает его себе на колени, бережно успокаивая, оглаживая у основания прозрачной перепонки. — Тэхён, — скорее по губам считывает Чимин и умиляется со взгляда русалки на хвост, уложенный на ногах. Смешанный, не иначе, будто перед ним сожгли друг друга два солнца и разорвали контраст синевы с загаром. — Я помогу тебе, хорошо? — не разрывая зрительного контакта, Чимин подцепляет край сети, по каёмке которой пробегает звон. — У тебя красивое имя, Тэхён. Странный писк в ответ. Тэхён даётся Чимину с обязующим на то доверием, выворачивается, но прижимается ближе, чувствуя, как сползает с края лодки. Руки Чимина довольно грубые, мозолистые на подушечках из-за частого трения с веревкой или удочкой, однако распутывает, мягко касаясь сети, и старается не задеть лишний раз стрелу и русалочью кожу в месте, где содрана чешуя. Тэхен благодарен, что его первый в жизни человек ведёт себя сдержано, не подкупается охотничьими инстинктами. Несколько высохших в рассветном солнце витков сети Чимин закладывает под ноги, чтобы не пугать Тэхёна еще больше, и открывающуюся под ней рану запрещает видеть, прижав голову русала к своему плечу. Неудобно, лодка раскачивается, а ледяные руки пробираются под широкую рубашку, сцарапывают бока (у Тэхёна острые ногти), а сам болезненно стонет, когда украдкой бросает взор на простреленный плавник, что приобрёл тёмно-серый оттенок. — Я должен её вынуть, — предупреждает, а Тэхён дёргает хвостом, на вскидку примеряясь к возможной боли и размышляет, как лучше подавить свой голос, чтобы не навлечь на обоих беду. — Сначала наконечник, — Чимин глубоко вдыхает. Он рыбачил с гарпуном, знает, как правильно вытянуть его, не сильно навредив рыбе. Со стрелой аналогично, наверное, только перед ним не мёртвая туша, а вполне осязаемая и жалобно скулящая, когда Чимин проводит по всей длине древка. Приходится немного подтолкнуть через рану, чтобы ухватиться за конец, а следом увязнуть в раздражённом рыке прямо на ухо — устрашающе. Чимин выжидает, когда Тэхён немного расслабляется, вслушивается в его выровненное дыхание и сжимает стрелу как можно крепче, перед тем как резко отломать перо. Тэхён на грани вдыхает через раз и кусает губы до белых ложбинок от зубов, снимает языком проступившую с трещинок кровь, однако голос натужно проглатывает, выстанывая прекратить. Через Чимина проходят вибрации, крупная дрожь и торопливые частоты, будто вместо сердца в груди Тэхёна метроном. — Возьмись за меня покрепче, — просит без обязательств, но сталкивается с непониманием, тогда сам кладёт трясущиеся руки Тэхёна себе на плечи, подвигает его ближе за талию, нечаянно придавив концы подсохших волос. Кожа Тэхёна стала теплее, мягче и гладкая не от воды, которая попросту испарилась. — Если не сможешь терпеть, укуси меня, сделай это, но не кричи, пожалуйста, тебя не должны услышать. Тэхён никак не реагирует, ему ново ощущать телесную близость с человеком, и, забыв о боли, он находит в себе новую тягу прикасаться. Сначала боязно прижимаясь, мешаясь с запахами и теплом, которого много от мальчишки, чтобы согреть обоих. Немного успокаивают неуклюжие движения и то, как Чимин едва касается пальцами обломка стрелы, страшась причинить большую боль, а она не в прозрачном фатине, она под рёбрами мечется не в силах сдерживать свою слабость перед ласковым взглядом. Конец чуть лохматый от надлома по древесным волокнам, Чимин медленно протягивает стрелу по ране, придерживает хвост, чтобы не дёргался, шепча Тэхёну успокаивающие любезности, в искренности которых тот ничуть не сомневается. Ластится, найдя себя в словах Чимина очаровательным и хрупким, прогибается от тихих слов, доверчиво охватывая шею покрепче, наматывает на палец спутанный узелок ожерелья, удушливо стянув его с обратной стороны. Если бы звезда падала, та, в которой заперта очеловеченная мечта, её плач мог стать похож на русалочий: будто штормовой ветер разрывался о верхушки гор, вихрями закручивая фальцет по чистой октаве. Сверхъестественный и невозможный для слуха, от такого сходят с ума, бросаясь в море с башен. Чимина словно заковывает в ледяную скорлупу этот голос, бьётся в висках пульс, задержанный удушьем, а потом так легко исчезает тяжесть и дыхание возвращается великим даром. Тэхён падает в воду, унося за собой слёзы и разорванное ожерелье, оставшееся в руке ниткой и несколькими ракушками на ней. Чимин держит стрелу в раскрытых ладонях, не до конца соображая, что с ней делать, но всё же бросает в воду, откуда следом виднеется макушка Тэхёна. Он отплыл, издалека лишь силуэт и размётанные по воде волосы, в сырых солнечных лучах отражающие прибрежную зелень. — Не спросишь, как зовут меня? — кричит Чимин, ожидая ответ с лодки до тех пор, пока Тэхён не исчезает, расплескав по натянутой водной плёнке мелкую рябь. Уходя, случившееся кажется сном, и, лёжа на кровати, пробегаясь пальцами по шее, Чимин находит доказательство, вдавленное в кожу тонким ошейником. Утро пробирается сквозь открытые окна, запуская солнечных зайчиков шаловливо бегать по блеснам и крючкам. Чимин считает их, загибая пальцы, которые, если верить отметине, совсем недавно касались русалки, волшебного красивого существа, запутавшегося именно в его сетях. Вскоре Чимин думает совершенно иначе — мечта ожила не человеком, и сети принадлежат ей. Остаток дня проходит совершенно бездумно, будто ведомый невидимой рукой, Чимин шагает по заросшей пупавкой тропинке к разрушенному мосту. Пропитанные тросы натянуты и сохнут, кое-где в воде плавают доски и снизу с лодок подают новые. Чимин видит на том берегу двоих рыбаков из своей деревни, поэтому спешит обратно, избежав неуместных шуточек и нескольких заноз в стёртых ладонях. На пути встречает соседскую старуху, торгующую в городе травами, поговаривают, она связана со странными существами и злопамятна до безумия, чем погубила несколько не улыбнувшихся ей жизней. Приподняв над головой соломенную шляпу, Чимин учтиво кланяется, натянуто желая доброго дня, и убегает поскорее домой. К пирсу необъяснимо тянет, закрадывается жгучее желание увидеть Тэхёна снова, набраться смелости спросить о большем, потянуться к его волосам и снять с них запах моря. На помосте несколько чешуек, прилипших к дереву. Переливаются на солнце по чёрной пластинке синие и зелёные разводы, по каёмке розовым сверкают блёстки, и словно крошки сусального золота вкраплены крохотные пятнышки. Чимин собирает все, кладёт в шкатулку вместе с маминым кулоном и первым своим выпавшим зубом. К вечеру заимствованная лодка оказывается у своего протрезвевшего хозяина, который отвратительным душком на ухо делится с Чимином секретом, что в их прибрежных водах завелась русалка, и это она разорвала тяжи. Чимин помнит тонкие запястья существа, его руки, похожие на веточки, что вот-вот могут сломаться, если надавить сильнее, поэтому ставит под сомнение каждое слово, может, и не русалка была вовсе. А после бежит, расталкивая перед собой ветки деревьев, спотыкаясь и перепрыгивая лужи — дождь всё же прошёл, размешав траву с грязью. Пасмурные сумерки застали перед домом, нога погрязла в ямке, вырытой бездомным псом, Чимин бы разозлился на него, но спешил в своё место, где мысли покрепче цепей привязаны к неправдивому воспоминанию, похожему больше на сон или дрёму, когда цветочное поле принимает прохладой покачивающихся колосков. Между пальцев забивается скошенное сено, кусают комары и мошки, однако в миг всё кажется второстепенным и лишённым смысла, стоит зацепить взглядом силуэт сквозь проблески поникших листьев. Вкрадчиво, на носочках ступая, Чимин приближается, не моргая — боится видение растворится туманом и осядет невесомыми каплями на ресницах. Тэхён отвёрнут и чем-то увлечён, будто убаюкивает, напевая колыбельную — так кажется, язык русалок Чимину не знаком, а угасающие звуки песни кажутся усыпляющими. — Что ты делаешь? Тэхён дёргается, соскальзывая вниз, руки держит над водой в замке и виновато улыбается подошедшему Чимину. Игривый настрой ничуть не кажется, им буквально пропитан воздух, как бывает перед грозой. Свесив ноги с пирса, Чимин ждёт, когда Тэхён подплывёт к нему поближе. Любопытно бесспорно, поэтому кивком указывает на сжатые ладони. А Тэхён улыбается еще шире, видимо, это особенность русалок — показать сразу все зубы в необычном изгибе губ. На длинных пальцах Тэхёна птичка оказывается совсем малюткой, её перышки треплет ветер и поднимает хрупкие крылышки, тельце неподвижно, как бы он её ни перекладывал. — Она мертва, — старается аккуратнее сказать Чимин, соболезнующе кивая головой. — Спит! — испуганно протестует, прикладывая откинутую голову к уху. — Ты мне лжёшь, она спит, — капризничает Тэхён, поддевая пальцем расправленное крыло. Птенец не шевелится, а изогнутые сочувственно брови Чимина лишь вносят ясность, что Тэхён сам себя обманывает. — Это я его? — Думаю, у него не было шансов, — успокаивает, — ты просто не успел. Взгляд Тэхёна тускнеет, исчезает задорный блеск, и глаза будто стекленеют, потроша мёртвую тушку своими же осколками. Непонятные слова срываются с его губ, и сам он поднимается из воды. Чимина передёргивает и вжимает в пирс та жестокость, с которой Тэхён бросает птенца в море, в последней попытке надеясь, что тот долетит до солнца. Повисает молчаливое уныние. Тэхён долго крутится в воде, затем, не выдержав гнетущей тишины, садится рядом с Чимином, глядящим пусто в точку, где упала птица. Старые рыбаки говорят, что на закате души, потерянные в море, перерождаются звёздами и поднимаются вслед за луной на небо, освещая морским странникам путь. Правда это или нет, у Тэхёна спросить не решается, уверен только, раз в мире есть место странным существам, отсюда и сказания, переписанные из веков на каменных дощечках. Кожа Тэхёна становится матовой, волосы почти высохли и развеваются на ветру, задевая щекоткой спину Чимина. Он пропускает их через пальцы и останавливается на шее, надавливает сильнее на проступающий позвонок, очерчивая линию изгиба, и поддевает цепочку жемчуга, срывая разом. Несколько шариков подпрыгивают на досках и скатываются в море, другие на жгуте из водоросли Тэхён передаёт Чимину. — Возьми, — трясёт перед лицом. — Из-за охотников я не могу вернуться в море, сейчас это всё, что у меня есть, — объясняется Тэхён, настойчиво дёргая Чимина за руку. — Я должен отблагодарить, поэтому бери. — Не могу, — закрыв ладошку, Чимин прячет её под ногу, — оно твоё и выглядит слишком дорого для меня. — Такие глупые люди, — неожиданно хохочет Тэхён, и от звука этого мурашки разъедают изнутри, а у трепещущего сердца нет шансов поймать жизненный ритм. — Вы даёте цену вещам, но не себе. Порой дешёвки будут купаться в золоте, а богачи разлагаться в душевной нищете. Ты не выглядишь дешёвкой, Чимин, — открытый немо рот, упущенный вопрос, и Тэхён поясняет совершенно иное. — Русалок нет бедных, мы богаты все. У нас есть целое море, разве ради этого не стоит жить? Мы все одинаковы. Исчезают слова, Тэхён сменяет их глубоким взглядом прямиком и насквозь в глаза. Чимину хватает присутствия, и слова не важны, он чувствует, что пропадает и хочет следом ещё глубже, жаждет окунуться в толщу океана манящего взора и раствориться в нём прибойной пеной, исчезнув утром в своих же сетях.