Перевёрнутое небо

Тэхён отгоняет Чимина со своего места, куда падает немного тени и доски под хвостом не такие колючие, отчего занозы вынимать ему не приходится в отличие от дурного человека, что постоянно ходит босиком. На это Чимин лишь смущённо пожимает плечами, объясняя тем, что не может испортить свою единственную целую пару обуви. Сам себе завидуя, Тэхён дёргает плавником и обращает внимание на проблему менее человеческую — свою. — Корабль охотников ещё стоит? — начинает издалека. В его руках разорванные хвостом сети и кривой крючок, которым Чимин учил правильно сшивать крупные петли. Искусно совладав с природной криворукостью, Тэхён вежливо отказал, однако согласился привязывать колокольчики по краю готовой работы. Несколько медных бляшек он цепляет себе на застёжку серёжки, мотая головой и выпрашивая дурачеством похвалу. Сколько Тэхёну лет, Чимин решил не спрашивать, знает, что летоисчисление у странных существ иное, где годами могут быть минуты, а секундами века. Русалки древнее людей, вероятно, Тэхён мог застать на своей молодости поднятие из воды острова, на котором они сейчас прячутся от палящего солнца и охотников, что во дворце короля глумятся с ним над живыми трофеями. — Нет, — Чимин видел опущенные паруса и сломанную мачту, до которой дела нет, пока охотникам щедро не заплатят. — Его отогнали глубже в бухту, но это тебя не спасёт, если осмелишься высунуться из воды. — Варвары, — рыком отзывается Тэхён, вмиг сдирая по живому недавнюю маску трепетной весёлости. Чимин соглашается и жестом просит распутать сеть. Украдкой глядя на Тэхёна, он мог поспорить, что в голове его безумное противостояние. По всем параметрам странный, но не грубо брошенное сквозь зубы "существо", Чимин про себя называет его ласково рыбкой, и диву даётся своим смелым мыслям, поддавшимся холодному очарованию. С Чимином Тэхён становился теплее во всех смыслах — его грели слова, произносимые чувственно, словно на подбор. По коже пробегали мурашки, и в первый раз Тэхён так сильно их испугался, что прорыдал под пирсом, пока вода не смыла тёплый шлейф прикосновений. Ему Чимин по-особенному пахнет: трава и солнце, дождь в волосах и немного пряного, принесённого из дома, где Тэхён, стесняясь своего желания, хочет побывать. И представляет следом, как Чимин несёт его на руках, а он кладёт руку на шею и играет со своим ожерельем. Думает, что Чимин обязательно споткнётся и из-за него оба вымажутся в песке. Неуклюжий, бедный человек. — Как ты здесь оказался? — к концу второго дня вопрос созревает, но почему-то не искренне, знать ответ Чимин не хочет, а Тэхён не говорит, спасаясь бегством с громким всплеском следом. Ночи становятся беспокойными. Чимин больно жмурит глаза, чтобы те не открывались, когда слухом едва уловимый всплеск пронзает тишину. Вызов колокольчиками — то к чему приспособился Тэхён, но дожидаться Чимина не остаётся, каждый раз прячась под пирс и высматривая его через щели между рассохшимися досками. У Чимина на ноге браслет из тонкой лозы и ракушки в узелке — достойный большего, убеждает себя Тэхён, и скрывается до следующего вечера. Едва обогнув бухту на раннем закате, Чимин собирает солнечные блики на крючок. Сегодня не везёт. Сказалось ли на нём отсутствие Тэхёна или же, наоборот, его незаменимое другими мыслями присутствие, но что-то делало руки ватными, непослушными, будто не его вовсе. И почему-то скорая ночь не пугала, ветер ласково трепал волосы, и с запада громоздкая туча, казалось, рассасывалась, когда Чимин улыбался, мечтательно глядя в небо. Ближе к краю, на бортике лодки, чуть накренившейся вбок, Чимин сидел, перебирая украшение на шее. Пугали желания, скорые мечты, одна за другой постыдно возникающие в голове, мазали по щекам стыдливыми следами. Чимин отдаётся волшебству и падает в него, перекинутый через спину в море. Как вспышка заката свет, яркий и резко глубокая синева. Над головой шутливо распетым басом: — Соскучился по мне? Вода тянет к себе вниз, забивается в глаза и нос, затекает в уши, оглушая. Чимин кричит, не уверен только, что его услышат, а потом перед глазами он. Словно скопление звёзд, в волосах переливаются песчинки, и глаза по ободку светятся. В них утонуть бы, но Тэхён выталкивает наружу, прорезая водную толщу, и перекидывает Чимина поперёк живота на перевёрнутую лодку, даёт отдышаться. — Ты напугал, — Тэхён наваливается на лодку рядом. — Я не умею плавать, — лёгкие жжёт солёный воздух, выцарапывая болезненные вдохи, а Тэхён помогает, как может, согревает его, извиняясь. Перевернуть судно не так-то просто, Чимин срывается каждый раз, как только Тэхён ослабляет хватку, а, выбирая более ценное, спасает Чимина раз за разом. — Глупый, пугливый человек. Раскрытые сети опускаются на дно, отдельно падают блесна и склянки с наживкой. Чимин на это глядит сочувственно и, если бы мог, погладил бы себя по плечу, успокаивая, что жизнь важнее, однако вместо этого трясётся, обдуваемый предгрозовым ветром. Двое в лодке, и зуб на зуб не попадает у одного от холода, у другого от жалости к беззащитному человеку. — Почему ты здесь? — хлюпает носом. — Охотники ещё в бухте, если тебя... — Ты мне поможешь, — ставит перед фактом Тэхён и, пропустив молчание, возвращается в воду, чтобы толкать лодку к пирсу Чимина, потому что вёсла тоже утонули. Они не говорят почти, лишь пару слов о прошедшем дне, и как вышло так, что рыбак, не умеющий плавать, один выходит в море. Чимин шутит про округлый живот, но смеха в ответ не слышит — начинает думать, что действительно глупый человек. А Тэхёну заботиться охота, если бы не хвост, гулять вдоль берега, чтобы не дальше щиколоток и чуть намокших хлопковых штанин. Он бы перебирал лохматые отросшие волосы и пробовал бы их окрасить пудрой из розовой лилии, а сам разрешил вплетать в свои маки и лютики, которых нет у берегов. — Решим вопрос завтра? — так же уверенно, как Тэхён, Чимин заявлять не может. Робко спрашивает, сбивая капли с мокрой чёлки. — Пока, если не секрет, скажи, почему ты здесь? Не значит, что твоё присутствие утомительно, просто русалкам тут не место. В легендах мудрые существа, а люди эгоистично делают влюбчивыми, и ничего вас не может остановить, потому что преданы единственному существу на всю жизнь. — Ты веришь? — насмешливо спрашивает Тэхён, по плечи опускаясь в воду, затем выравнивается с чиминовым лицом, уложенным на вытянутые руки, а сам паренёк растянулся на пирсе, катаясь животом по мокрым доскам. — Думаешь, смог влюбить меня в себя, глупенький? Чимину приходится подхватить звонкий смешок, раскатав его по языку, будто горькую горошину перца. В сказках, написанных людьми, наверняка доля правды в их пользу, и солнце на самом деле поднимается не на востоке, а на западе его толкают в горы облачные исполины. — Тогда почему? — Я голоден, — Тэхён пружинит в воде, как поплавок, не разрывая зрительного контакта, пока Чимин лениво перекатывается на бок и встаёт. — Разве ты не можешь добыть себе еды? Я не знаю, чем вы питаетесь. — Ты не пробовал узнать ничего, кроме моего имени и почему я здесь. В принципе, Чимин согласен, но не в интересе дело, скорее, в осторожности. Тэхён разыгрывает драму на одного всё то время, что Чимин бегал к дому за скромным ужином. В собранной наспех корзине поверх отваренной кукурузы сырые яйца и сыр с ломтиком хлеба. На Чимине его лоскутное одеяло, которое он набрасывает и на Тэхёна, изволившего испытать тепло, немного отличное от дневного и тела Чимина. Его можно назвать мягким и уютным, домашним. — Попробуй, — сначала Чимин обсыпает початок солью, только потом протягивая кукурузину Тэхёну. Сам нетерпеливо вгрызается в жёлтые зёрнышки. Тэхён долго пробует, раскусывает по одному, кривясь от соли и крахмального привкуса. Позже, взвешивая вкус на кончике языка, определяется с тем, что эта человеческая еда отвратительно безвкусная. — Гадость, — выплёвывает. — Не ешь тогда. — Не думай управлять мной, человек, — горделиво вскидывает нос, продолжая вяло жевать. Чимин смеётся открыто, тем самым осуждая упрямство русалки, за что всплеском от хвоста получает воду в лицо. Тэхён просит второй початок, нехотя соглашаясь, что голод загубить им можно — выбрать из иного нечего. Он даже говорит, что второй вкуснее, если представить непроизносимое для слуха Чимина название какого-то русалочьего блюда. Тэхён благодарен и кутается в одеяло ближе. Волосы на кончиках подсыхают, завиваясь в причудливые кудряшки на висках. И настолько завораживает странная простота, что, не откинь Чимин одеяло, чтобы убедиться в отсутствии ног, всецело поверил в своего предназначенного, жадно уминающего хлебные крошки со своей ладони. — Я хочу спросить кое о чём, — мнётся Чимин, ослабляя хватку, и одеяло сползает с оголённого плеча. Тэхён соглашается на беседу, вызванную интересом о своей персоне. — Как вы это делаете? — Наконец-то мы дошли до настоящих вопросов! Делаем что? Спариваемся? — спокойно уточняет, а Чимин от стыда валится спиной на пирс, уводя за собой Тэхёна сверху. — Фу-у, нет! — скидывает с себя тушку, что непозволительно близким присутствием раздавливает собой сердце. — Как вы дышите под водой? — А как ты ходишь? Чимин вжимает голову в плечи, медленно расслабляясь — Тэхён принимает это за кивок неведения. — Просто. — Вот и мы просто, — тепло улыбается, и сквозь густые сумерки Чимин наблюдает за переливом на сверкающей радужке. Долго и открыто пялится. — Так мы видим в воде и в темноте, как ты заметил. — Красивые, — томно, с придыханием и не менее стыдливо после. Тэхён слушает стрекот цикад, редкие удары волн о размытый берег и вдохи, словно украдкой, чтобы не испортить собой момент, но сердцебиение перекрикивает всё, если вслушаться в нужную тишину. Словно в кукольном театре, тряпочные игрушки, он и Чимин, в лодке издалека на рассвете, сменяются друг за другом действия. На кукле Тэхёна пришит лоскуток красного цвета, что становится с каждым актом больше, разрастается и очертанием приобретает рисунок, по виду детской каракули сердца. А судёнышко становится ближе, по кругу в водовороте слегка колышется. Наивная русалка ведётся любопытством не в силах справиться с растущей тряпицей, пришитой к груди. В один момент она распускается нитью по ряду петелек, запутывает по рукам и связывает с сетью, из которой ему не выбраться. Сколько бы Чимин ни рвал свои сети, из этой, что свита красной нитью, — никогда. Легенды не лгут. — Чимин, — оба вздрагивают, — можно? — Тэхён мнётся, недоговаривая, потому что просьба кажется до ужаса смехотворной, а русалка слишком печётся о самолюбии, чтобы над ним смеялись. Но раз он здесь, значит, подобрался слишком близко, несмотря на чёрные мачты охотничьего корабля, с которого его ранило стрелой. — Прежде чем охотники уйдут из города и я здесь окажусь без оправданий лишним, ты не мог, — чуть ближе склоняется, — не мог бы показать, где спишь, чтобы я мог представлять себя человеком, — сказать "рядом" не осмеливается, а Чимин рад согласиться. Слишком поздно только понимает, что придётся брать русалку на руки вместе с одеялом, из которого Тэхён отказывается вылезать — согрелся. Чимин ступает, измеряя шагами расстояние, будто обходит расставленные по тропинке капканы, а самого оглушает кровяной ток в ушах и сиплое дыхание на ухо. Тэхён затихает и кажется крохотным, сжимается и боится случайно задеть фатиновым плавником колени Чимина, когда тот обступает колючие барбарисы у порога дома. Дверь открывает по просьбе. Прежде чем зажечь свечи, Чимин усаживает Тэхёна на кровать, что проваливается сбитой периной к полу. Тэхён охает, сильнее вкручиваясь в сшитые лоскутки. Дом внутри такой же крохотный, каким выглядит снаружи. Тёмный в каждом уголке, и под потолком вьются тени, когда Чимин разжигает камин и ставит несколько свечей на стол, подсвечник на комод. Ничего примечательного, кроме Чимина, Тэхён не находит. — Я бы жил здесь, — внезапно заявляет Тэхён, а Чимин резко выпрямляется, задев макушкой козырёк камина. — Не пойми неправильно, просто этому месту нужно что-то необычное. — Оставайся, — во взгляде что-то меняется, и Тэхён не находит слова шутливыми. — Мы найдём способ, чтобы жить счастливо. Я слышал, магам из долины посильны чары, заклинающие странных существ. Взамен на плату они делают существ людьми — я соглашусь на любую, Тэхён, только оставайся. — Тише, рыцарь, — Тэхён тянет руки, но вместо того, чтобы принять объятия, Чимин сам зарывается в длинные спутанные волосы. — Я выглядел глупо? Отражением в тэхёновых глазах Чимин ловит своё отчаяние. — Скорее влюблённо. Не думай просить прощения, мы тоже не такие уж и мудрые существа, — Тэхён обводит лопатки, стряхивая тем самым неловкость. Переводит разговор. Ему самому неудобно становится, и как-то нечестно по отношению к Чимину он себя чувствует, ведь из-за него он здесь, а разыгрывает жертву, и сам крадёт чужое сердце своими холодными руками. — Мои волосы почти высохли, скоро придётся возвращаться в воду. — Попробуешь чай? Тэхён разбавляет кипяток колодезной водой и недовольно фыркает, когда со дна чашки поднимаются разваренные лепестки жасмина. Во рту остаётся медовая сладость, и Тэхён перестаёт считать, что чай придумали бедняки, неспособные прокормиться чем-то насущнее. Вместо лишних слов, он тянет носом пар, пропуская сквозь себя вопросы, на которые Чимин наконец-то осмелился. — Вы живёте в подводном Королевстве? Отставив глиняный стакан на пол, Тэхён кокетливо заправляет за ухо сырую прядку волос. На нём одна из льняных рубашек Чимина, потому что тому не хватило сил смотреть на обнажённое тело, учитывая, что хвост так же ничем не прикрыт и вряд ли русалки носят какую-то одежду под водой. Чимину и сейчас неловко находиться в топком свете догорающих свечей, что бросают глубокие тени в изящные изгибы Тэхёна. — Дурачок, — смеётся, щипая Чимина за щёку, — нет никакого Королевства, и мы не всегда находимся в море, просто вода нам необходима, чтобы не высохнуть. — Но у вас нет дома, — заключает Чимин, а Тэхён согласно кивает. — Мы живём в бухте в нижнем течении вдоль ракушечного фьорда. Ракушечный, конечно, не по форме, так бы его быстро нашли охотники. Русалки знают, что дорога под ним устлана перламутровыми раковинами — это и есть наш ориентир. А бухта в пещере без потолка круглый год под звёздами, там почти нет ветра и тихо очень, будто небо над головой — противоположность морю. И он наш. — Ваш? — Ты же не думал, что я одиночка? Ты прекрасен, не спорю, но я лучше, — хихикает Тэхён. — У русалок схожий нрав, поэтому друзьями не сближаемся — всё предсказуемо, но на красивые лица ведёмся и мы. — Красивый. Ты красивый. — Теперь целиком, не только глаза? — хохочет Тэхён, но тут же замолкает, дёргает хвостом, забираясь на кровать в полный рост, под одеяло, не в силах сказать что-то ещё. Немо открывает губы и указывает пальцем в открытое окно, где, хлопнув ставней, скрывается силуэт. Чимин успевает осмотреться по сторонам и дать Тэхёну указание вести себя тихо несмотря ни на что. Его срывает с места. Вскидывая веером песок следом за собой, он отбивается от раскинутых ветвей деревьев, продирает путь через старый абрикосовый сад. И бежит. Его заносит на повороте, и становится черным от грязи колено, испачканные ладони почти дотягиваются силуэта, что, прихрамывая, огибает ветхую качель и движется к пирсу. В чёрной тени Чимин узнаёт соседскую старуху, ведьму, не иначе, по-другому не объяснить её прыть. Они валятся на землю, Чимин сверху прижимает и знает, видит наперёд, что запятнает себя, однако защитит Тэхёна. Наливаются яростью глаза, руки в кулаках встряхивают хорошенько, с силой прикладывая к земле. Старуха стонет, но не может отказать себе высмеять привязанность человека к русалке. — Безрассудный слабый человечишка, — поддевает, нагло глядя в глаза, и облизывает языком пересохшие дряблые губы, — и тупая русалка. Он ведь из-за тебя здесь. Чимин не верит, сразу не верит, выдавливая дух из старушечьей шеи, до хруста, но ей мало, чтобы перестать осуждающе пилить взглядом. И не пугает страх смерти, когда Чимином движет лютая злость, а под рукой оказывается камень. Остервенело Чимин приваливает собой старуху, чтобы не двигалась вовсе, душит, сбивая спёртое дыхание в надежде поскорее выпустить из неё дух. — Ты не должна была видеть, — цедит не своим голосом и после бьёт. Словно дьявол двигал им, опуская руку раз за разом, пока мерзко не начала чавкать слезшая кожа и сочиться сквозь пролом в виске густая кровь. Чимин без беспамятства добивает, чтобы наверняка, пугаясь своей жестокости. Отрезвляет голос из дома, зовущий по имени. Тревожный и сырой, как земля под головой старухи. Его тошнит и выворачивает наружу. Камень, зажатый в руках, падает, скатываясь по склону холмика в воду. Туда бы и тело подтолкнуть, но знает – его найдут, и скрываться он не станет, не сможет, потому что Тэхёна будут преследовать следом. Вдвоём им больше не по пути из-за резкой неосторожности и пылкого яда, вскипевшего в крови гневом. — Она спит, — Чимин падает на колени перед Тэхёном и даже не пытается выяснить, почему тот на крыльце. — Тэхёни, она спит, — сфера запертого изнутри отчаяния расширяется. Тэхёну не приходится лгать, Чимин вскоре сам осознаёт, сдирая с рук чужую кровь, будто вместе с ней хотел избавиться от кожи. И плакал, громко навзрыд, прижимая к себе Тэхёна. — Спит. — Что же ты наделал, Чимини. — Во сне она не навредит тебе. Себе он врёт, пронизывая оправданием то зверство, всколыхнувшее ненависть из-за любви, что не шагами отмеряется к одному человеку, существу, а несколькими вдохами между чужими людьми. — Уходи со мной, — вины не меньше в голосе Тэхёна. Чимина трясёт, как выброшенного на мороз, он и на это сейчас согласился взамен на то, чтобы Тэхён никогда не узнал о нём. А сам бы доживал воспоминанием, которое было бы ему наказанием в несчастной старости. — Я не могу, Тэхён, — припухшие веки скрывают болезненный взгляд, — они найдут меня, нас, вас всех! Это и случилось бы — она не стала бы молчать, вы слишком ценные для Короля. Я не стану сбегать. — Что будет дальше? — Проведёшь мою душу на закате? — Нет, — Тэхён смывает отпечатки чужой крови слёзными дорожками, вымазывает ими щёки Чимина, прижимаясь к нему ближе, упрашивая, до последнего не в силах сказать, почему он здесь. — Нет, Чимин, мы убежим. — Как ты себе это представляешь? — отталкивает от себя, бросаясь в истерику с головой. Смехом стирает, словно пемзой огрубевшую кожу, всякое светлое, что между ними было. — Тэхён, мы не убежим, у тебя даже ног нет! Странное существо. Его плача не слышно, но Чимин готов выплюнуть свои лёгкие и выдрать сердце своими же руками, лишь бы заглушить шум, разбиться о стену, чтобы не пульсировал в висках фантом голоса. Глубокого и волшебного, как сам Тэхён. Он растягивает пуговицы, медленно одна за одной, силясь не сорвать все разом, потому что Чимин не выбросит её, станет зашивать. Под воротником запах морской пены и солнца в волосах Тэхёна. Рубашка, скользнув по плечам, падает на пол. — Прости. — Отнеси меня обратно. Не роняя слов, Чимин встаёт на ноги, следом поднимает русалку, чуть подбрасывает, ухватив покрепче. В этот раз Тэхён не обнимает за шею и не льнёт к груди. Его волосы высохли, и кожа начинает морщиниться на длинных пальцах, фатин на плавниках грубеет, тускнеют губы и глаза. Лучше бы в них Чимин не заглядывал. Мимо бездыханного тела Чимин старается пройти быстрее, однако Тэхёну хватает отпечатка на полупрозрачных веках и раскалённого клейма, что по его наивной любви к человеку, тот испачкал себя грехом. Ему страшно, так сильно страшно, что, обиду проглотив с вязкой слюной, он вжимается в Чимина, отчего тот едва сохраняет равновесие, удержав обоих на своих ногах. Море омывает щиколотки, холодом облизывая кожу едва выше лодыжек. Шаги даются с трудом, ноги увязают в песочной каше. Уже почти по пояс в воде, Тэхён чувствует её кончиком хвоста. Не глядя на Чимина, просит зайти дальше и, вместо того чтобы отстраниться, прижимается, остро вонзаясь рёбрами, которые чувствуются отравленными лезвиями, вспарывающими напрямую к сердцу. Невыносимо больно. Тэхёну нужно дальше. Дальше Чимин не может — это их грань между мирами, а утонуть в одном из них он боится один. Тэхён соглашается стать проводником на перламутровой дороге и, кажется, находит неосознанное согласие, стоит взглядам встретиться. Им остаётся совсем чуть-чуть сократить расстояние, а после отдаться морю и исчезнуть в нём вместе. Немеют ноги, руки опускаются сами, выпуская Тэхёна, но уплывать не собирается, успокаивает своего человека. Опасливо дрожат пальцы, что ведут по мокрым щекам, касаются невесомо губ, легонько царапают ямочку у основания шеи. Не в силах пошевелиться, Чимин принимает ласку — это не то прощение, которое он заслужил. — Уходи, — умоляет, отступая назад, — пожалуйста. Не поддаваясь, Тэхён перехватывает руки, заключает в свои ладони и ведёт за собой, тянет насильно, наталкиваясь на сопротивление. Чимин не говорит ничего, вырывается, недоверчиво маша головой, повторяет, как заведённый «нет, Тэхёни, нет» по разным тональностям, слезливо выпрашивает «пожалуйста, оставь». Тэхён не может просто так. Он не даст захлебнуться, не позволит утонуть и с новой силой, настойчивее, утаскивает за собой под воду. Чимин не чувствует дна, цепляется Тэхёна, сцарапывая с надплечий красные полосы. Крики тонут в воде, в взбитой пене. Тэхён уводит за собой, выбивая брызги, погружает с головой. Задохнуться не даёт — приникает к губам, разделяя на двоих вдох. Хватка слабее, Чимин обмякает, сбитый с толку робким поцелуем, распахивает глаза удивлённо, но жмурится от рези взвешенного в воде песка. Продолжая ослабленную борьбу, Тэхён опускается ко дну, следом целуя глубже. Руки находят растрёпанные волосы, приминают их и тянут, ведя за плавными движениями. Опомниться мешает согревающее тепло. Тэхён переубеждает, растирает ласку грубостью, прокусывает мягкость ответного поцелуя. Не чувствуя опоры, Чимин спасается как может, целует в ответ и просится обратно, выбивая собой брызги на поверхности, брыкается и окунается снова в воду, отдавая последний воздух Тэхёну. Ему он не нужен, а у Чимина — единственное связующее с жизнью. Не Тэхён должен его сократить. Сопротивление привлекает внимание, силы вскоре покидают, и голова в круговороте отказывается воспринимать собачий лай. Скорее всего, старуху уже нашли. А он здесь, в своём плену и сетях русалки, что холодными губами напоследок льнёт к воспалённым векам. — Проводишь меня? — На закате, — грустно соглашается Тэхён, скрываясь под водой. — Я думал, ты тоже меня любишь, глупый человек. Чимин оборачивается на истошный вопль у себя за спиной, а когда поворачивается обратно, видит лишь круги на воде, посеребренные полнолунием.

***

Не сопротивляется, когда склоняют на колени в просторном зале. Холодный мраморный пол, выложенный шахматным полем, тянется к платформе, где стоит расшитый красным бархатом трон. Рядом с ним мальчишка в небрежно застёгнутой спальной рубашке и обтягивающих штанах с начищенным клинком на ремне. В волосах сбитые клочья сна, растушеванная сурьма по ряду ресниц делает взгляд ленивым, как у пробудившегося на запах добычи хищника. Король слишком молод, в его лице нет грубой опасности, прорезанной шрамами на загорелой коже. Внушать серьёзную угрозу по-детски огромными глазами-пуговками и мятыми уголками губ он не может, однако голос не насытился приказами, чеканя их уверенно и твёрдо, как полагается правителю. Рядом с Королём стража и трое мужиков, что волокли Чимина во дворец, щуплый мальчик, скорее слуга, испуганно хлопает глазами из-за малахитовой вазы, придерживая на подушке корону. За каждым шагом от металлических каблуков слетают звуки эха вокруг Чимина один за другим, после затихают. Перед глазами острые носки сапог, в начищенном глянце кожи отблески свечей и отражение. Шершавая рука сжимает подбородок, достаточно сильно, чтобы сдерживать писк. Лицом к лицу со своим королём. Шрам всё же есть — на скуле, и становится глубже, когда щёки приподнимаются в улыбке. — Это он-то убийца? Чимин шумно сглатывает, а голоса вторят, нарочно выворачивая презрение своим ответом. — Да, Ваше Величество, Король Чон. Мальчишка цокает языком, встаёт с колена и кивает страже — Чимина поднимают на ноги, всё так же крепко удерживая под руки, хотя сбегать он бы не стал, даже если позволили. — Это правда? Голову приходится поднять, сыскав в юном лице напротив осуждение, но это не то, что разрушает одним своим существованием. Оно похоже на борьбу между тем, что хочется, и тем, что можно. Интерес, который бы разыгрался, случись всё при других обстоятельствах. — Правда, Ваше Величество, — смиренно подтверждает Чимин, лицо Короля тускнеет. Перед Чоном распахивают окно, когда он приближается к нему прогулочным шагом, держа руки за спиной. Будто решает не вынесение приговора, а какую лошадь упрячь для утренней прогулки. Чимин позади забывает дышать. Овладевшие мысли наталкивают на то, что это его последнее полнолуние в жизни. И оно в дворцовых стенах на высоте нескольких десятков метров над морем, где Тэхён обещал ждать его беспокойную душу. — Пойдём за мной, — оборачивается от окна и уверенно шагает из тронного зала по длинным коридорам на улицу. За кованной виноградной лозой белые фигуры, будто ожившие, роняют из мраморных кувшинов воду. Отражения факелов мелькают вдоль вытянутой аллеи и собираются бликами на прутьях медных клеток. Маленькие и большие, и ни одна из них не пустая. Странные существа, обречённые на неволю, покладисто лежат на выстриженной траве. Ничего лишнего. Как запертые животные они здесь бессмысленно существуют. Увидеть здесь Тэхёна Чимину не хватило бы духа, и молится он всем известным духам, чтобы тот успел уплыть как можно дальше незамеченным. — Ты не похож на убийцу, — Король садится на скамейку рядом с птичьей клеткой на подставке, где вместо корольков и канареек запертые болотные огоньки. — Так зачем убил? У тебя никого не осталось, такой же брошенный на произвол, как я, но тебе ничто не угрожает. Старуха бедна, как дворовая мышь, так почему? Ради чего? — просовывает в клетку смоченные на языке пальцы и гасит один огонёк, другие дрожат, забиваясь в угол. — Или кого? — Она спит, — беззвучно шевелит губами. — У меня была нимфа и весна между нами. Я так думал. В вас есть общее — внешность обманчива, не так ли? — спутано, а Чимин не старается вникнуть, ждёт лишь то, что заведомо вынесено наперёд без подсказок. — Я бы посадил тебя в клетку вместо нее, — тушит второй огонёк, — но я не держу людей в неволе. — Благодарю, — Чимин кланяется, но согнуться не дают заломленные за спиной руки, — Ваше... — Сбросьте с башни! — давит кулаком остальные огни и встаёт, уходя. — На рассвете? — голос стражи будто из-под воды: глухой и смытый прибойной волной на заходящемся шторме. — Сейчас, — чуть помедлив, через плечо бросает Король. Чимин не успевает ухватить его удаляющийся силуэт. Удар в живот пригибает к полу, ещё один в спину и широкий кулак разбивает нос. Дальше его тянут под руки по винтовой лестнице, не волнуясь о сохранности тела, — ему всё равно суждено разбиться в пену до наступления нового дня. В стрельчатых окнах беспокойное море поднимает волны и пенится барашками на гребне. Намытый берег тускло отбрасывает матовый перелив в свете дальнего маяка, и шум, успокаивающий своим однообразием, тянет поскорее влиться в стихийное безумство. Загадывая наперёд, Чимин не предполагал умирать наступающим завтра, но складывается всё так, что иного не дано, словно сеть, порванную однажды, сшить уже невозможно. В каждом действии, новом знакомстве, чувстве есть брешь: если что-то случается, то оно замена незначительному. В Чимине ненужное всё, потому что до самой потаённой мысли им овладел Тэхён. Под ногами несколько десятков метров свободного полёта. Чимина оставляют одного в узком проёме, где раньше была дверь с выходом на подвесной мост между шапками башен. С ржавых петель свисает паутина и тянется под ногами вниз. Чуть ближе к краю, и пальцы поджимаются. Больше не страшно, спокойным оставляют мысли, что в темноте не видно скал. Обида даже закрадывается, что смерть растянется и будет сочиться в лёгкие, коварно отрезвляя до момента забвения колючим холодом. Лучше бы разбился. На Чимина делают ставки стражники — сколько он простоит, перед тем как сорваться. Один явно побеждает. Двух минут достаточно, чтобы пустить свою душу по ветру и скользнуть вниз. В глазах сплошная чернота с полосками смазанных звёзд, они будто падают следом, угасая за закрытыми веками, а потом холод, невыносимо дикий холод. Секунды становятся часами, проведёнными в дурмане. Чимин прорезает глубину, ниже и ниже, не сопротивляясь оседает. Тело немеет, пузырьки воздуха лопаются над головой, а над поверхностью затянувшейся морской воронки сбивается пена. Поскорее бы заснуть, стать частью моря и частичкой дома для Тэхёна. Время кажется обманчивым, галлюцинации реальными. По ободку бирюза, Чимин находит себя на дне в глазах, то ли действительно упирается позвонками в отёсанный водой донный камень — необъяснимо умирающему. То, что было после, — лишь перевёрнутое небо.