Три месяца осени

      Дождь. Капли покрывают бледное лицо и стекают по разбухшей от слез коже. Они оставляют мокрые пятна на школьной форме, что вскоре и вовсе промокает до нитки. Капли попадают в рот, когда тот кривится в уродливой гримасе.       Холод. Ветер пробирается под рубашку и пиджак. Зубы стучат, а ноги продолжают шлепать по холодным лужам, разгоняя волны в стороны. Ледяная кожа покрывается испариной, а ветер колышет влажные ресницы.       Боль. Боль заполняет все внутри. Она не оставляет места ничему, кроме как страху, тревоге и отчаянию. Она пожирает, разрастается по всему телу, словно гадкая болезнь: невыносимая и неизлечимая. Прокусанные до красной сыпи губы и мокрые грязно-черные волосы. Слезы вырываются наружу с новой силой.       Ненависть. Он ненавидит этот дождь. Эту слякоть, эти пустые улицы, этот холод, эти здания и дома. Он ненавидит этот мир и эту жизнь. Он ненавидит воздух, которым дышит, и людей, которых видит. Он ненавидит себя. Ненавидит все вокруг.       Он падает. Тело на секунду парализует, и он кричит так громко, как только может. Но это его не спасает. Он не верит, что теперь его сможет хоть что-то спасти. Он верит, что жизнь никогда не станет для него прежней.       Это была его семнадцатая осень. И в первый же день этой осени он понял, что она для него последняя.

***

      – Мне ее отдал старший брат. Говорит, она очень популярная, хотя я в этом не шарю. Порно как порно. Завтра предки уматывают за город, а брат останется на ночь у своей девушки, так что можете прийти вечером, и мы проверим эту малышку.       – Эй-эй, смотрите!       – Что там?       Четверо подростков останавливаются у расщелины между зданиями. Там, среди мусорных контейнеров, они замечают человека.       – Кто это? Может, нужно помочь?       – Это просто бомж. Не делайте вид, будто никогда их не видели.       – Он в школьной форме…       – Тогда он либо неудачник, получивший от приставал, либо тот же бомж, косплеющий школьника. Пойдемте уже!       – Но он плохо выглядит…       – Мы ему все равно ничем не поможем. Так что забей.       Шаги отдаляются, и тела скрываются за стеной здания. Тот, кого они видели среди мусора, болезненно захрипел и закашлял, углубляясь в смердящие черные пакеты, дабы никто больше его не заметил. По челке его стекают капли воды и падают на коленки.       Он думает, что сестра наверняка его уже ищет. Она уже звонила и в школу, и в полицию, но вряд ли ходила искать сама. Да если бы и пошла – не нашла бы.       Он не знает, куда забрел. Он помнит, как бежал без оглядки по улицам, как в лицо его дул сильный ветер и глаза застилали дождь и слезы. В его памяти остались мелкие части домов, которые он огибал, и дорог. Но дальше все пусто и пыльно, а потом – эти контейнеры, к которым его привели страх, бессилие и собственная ничтожность.       Он не замечает, как снова защипало нос и затаилось дыхание. Прерывая мысли тихими всхлипами, он прокручивает в голове все события этого дня: первый день осени, школа, смех ребят, дружеские объятия, неожиданный звонок сестры во время болтовни с друзьями и шоковой разряд, пронзивший его сердце. Смятение. Вопросы со всех сторон. Боль в груди. Он видит лица одноклассников. Да, да, он видит, как они искажаются, уродуются и расплываются. Он чувствует, как его трясут за плечо. Он слышит:       – Ёнхён! Ёнхён!!       Он делает шаг и, ловя взволнованные взгляды, все до единого устремленные на него, срывается на бег, сжимает телефон в руке, стискивает зубы до скрипа и бежит в сторону дома. Дома – проливающая слезы сестра, зашторенные окна, мгла и пустота. Он снова как в бреду слышит:       – Ёнхён… Ёнхён…       И, задохнувшись, мотает головой.       – Ёнхён, они…       Он хлопает по своим ушам, закрывая их, и голову его пронзает тонкий комариный свист. Он снова срывается с места и бежит из дома, ощущая, как первые осенние капли падают на его без того влажное лицо. Он бежит. Он бежит. Он бежит…       – Ёнхён…       Он бежит.       – Ёнхён, они…       Он бежит.       – Ёнхён, они умерли…       Он останавливается.       – Они умерли, Ёнхён!       – Заткнись!!!       Он тяжело дышит и царапает мусорные пакеты ногтями. На темной стене напротив загорается свет. Железная дверь открывается боязливо медленно, и он вжимается со всей силы в мусор, с ужасом наблюдая и не имя возможности спрятаться.       – Что? Кто вы? Что случилось?       Он молчит и продолжает ковырять пакет ногтями.       – Вам нужна помощь? Я могу… Погоди-ка… Ёнхён?       Перед ним – светловолосый парень, держащий в руках пакеты и в шоке открывший рот. В омуте его глаз – не только любопытное удивление, но и детский страх. Он, неожиданно бросая пакеты на землю, подбегает к встрепенувшемуся Ёнхёну и, закинув его руку себе на плечо, тянет к свету из открытой двери. Что-то бормоча себе под нос о том, как он удивлен, он закрывает ее, и эхо от хлопка отражается в голове Ёнхёна. Он все еще не может выдавить ни слова, лишь судорожно хватается за плечи того, кого он в первый раз видит, но кто явно знает его. С благодарным любопытством вглядываясь в чужие глаза, он не замечает, как его усаживают на мягкий диван.       – Поверить не могу… Ты же Ёнхён?       – От-ткуда знаешь? – дрожащими губами выдавливает он.       – Откуда… Я… Я новенький и… мы с тобой в одном классе…       Все еще туго соображая, Ёнхён ведет глазами в сторону и хмурит брови.       – Вот как…       – Я очень удивился, когда увидел тебя. Что случилось?       Он смотрит с жадным любопытством, и Ёнхён безумно хочет все рассказать, все до единого слова, описать все свои чувства и переживания во всевозможных цветах. Он хочет, чтобы мягко легла ему на голову рука и он услышал вновь свое имя, но уже не взволнованное, не испуганное или печальное, а теплое и успокаивающее. Да, Ёнхён хочет, чтобы его успокоили.       – У меня… – он переводит красный взгляд на сидящего рядом парня и обреченно выдыхает: – …ничего не случилось.       Ночь растет. Теплый воздух и запах выпечки доносится из кухни, в которой то и дело что-то гремит и звенит.       – Мой отец работает пекарем, а я помогаю ему. Ты обязан попробовать его булочки с корицей!       – Я не люблю корицу…       – Правда? А я обожаю.       Воздух не холодный, как на улице. Маленький диванчик мягкий и комфортный, и Ёнхён, с ногами забравшись на него, обнимает ладонями кружку с топленым молоком. Нос он держит над ней, и горячий пар пробирается в замерзшие ноздри. Ему тепло, но, увы, все так же одиноко. Он смотрит на бежевые стены и развешанные на них фото-рамки, на фотографии в них, на лица пекаря и его сына, улыбающиеся Ёнхёну. И Ёнхён бы хотел, чтобы эти счастливые лица вызвали у него улыбку, однако он так и не улыбнулся, продолжая урчать от уюта и леденеть от боли.       – Я люблю топленое молоко. Еще вкуснее получается, когда посыпаешь сверху шоколадной стружкой. Вот только она сегодня закончилась. Как жаль…       Ёнхён слушает его бессмысленные разговоры, в которых часто звучат слова «Я люблю» и «Мне нравится», и все никак не может перестать удивляться тому, как много может говорить о себе этот парень, чье имя он, к слову, до сих пор не знает.       – Ты хорошо учишься? У тебя много друзей. О, а они тоже в нашем классе? Если честно, я так не хочу учиться…       – Никто не хочет.       – Конечно. Но, несмотря на это, мне нравится школа. Там я могу в тишине почитать книги в библиотеке. Отец не любит хранить книги дома, так как они пылятся и всегда напоминают о маме. Поэтому я и читаю не дома. У вас хорошая библиотека?       – Не знаю, – смешался Ёнхён. – Никогда там не был.       – Серьезно?! И ты не читаешь книги?       – Я больше провожу время с друзьями. Чтение для неудачников.       Он смотрит на парня и замирает, когда видит в омуте чужих глаз стеклянный болезненный блеск. Однако уже через пару секунд он пропадает, и парень слегка надувает губы, задумываясь.       – Тогда какие места в школе тебе нравятся?       Ёнхён задумался. В голове его всплывает только один более-менее отчетливый образ.       – Футбольная площадка. Она большая, и мы с парнями часто там тусуемся.       – Должно быть, – начал он уверенно, – когда там нет людей, там очень здорово. – Ёнхён непонимающе смотрит на него, словно бы он говорил какую-то престранную чушь. – Гуляешь один по целому стадиону, слушаешь музыку и просто думаешь о чем-то. Разве не круто?       – У нас слишком разные понятия крутости.       – Это нормально. Все люди разные. У всех нас разные представления, а потому и судьбы.       Судьба. Если бы только Ёнхён верил в нее, он бы возненавидел свою собственную. Он бы решил, что его судьба – самая страшная, которую он только мог пережить. Да, судьба на самом деле ужасная и жестокая вещь.       – И какая же твоя судьба? – не удерживается он от вопроса, исподлобья сверля парня взглядом.       – Ну… – он возится на высоком стуле, устремив взгляд на фото-рамки на стене. – Думаю, у меня прекрасная судьба. Я доволен всем, что происходит у меня в жизни.       – Но ведь никогда не знаешь, что будет завтра. Возможно, завтра ты потеряешь все, чем дорожишь и что любишь.       – Возможно. Но, пока я не думаю об этом, все нормально.       Они молчат. Кружка, в которой остывало какое-то время молоко, давно опустела, и теперь Ёнхён думает, на самом ли деле так вкусно добавлять в него стружку. И такие ли вкусные булочки с ненавистной ему корицей у отца этого парня, как он ему внушал? И так ли он счастлив, улыбаясь и рассказывая, что ему нравится в этой жизни?       – Я до сих пор не знаю твоего имени…       – Джэхён. Моё имя Джэхён.       Топленое молоко. Корица. Книги и школьная библиотека. Булочки и шоколадная стружка. Одинокий стадион и глубокие раздумья. Столько всего узнал Ёнхён из того, что нравится этому парню, и все из этого так не подходит самому Ёнхёну. И он только и делал в эту ночь, что слушал рассказы о чужих интересах и смиренно молчал, не имея желания перебивать. А зачем? Ведь сказать ему все равно было нечего.       Ёнхён не знал, сколько времени провел в коморке, и проснулся он рано утром, с трудом разлепив красные глаза и заметив, как лежит, укрытый пледом, на все том же мягком, уютном диване. Но в комнате никого не было. И, пересилив себя и свой страх, Ёнхён все же нашел ключи и ушел, закрыв за собой дверь и направляясь к остановке, где стоят люди, у одного из которых он попросил телефон, чтобы сделать один очень нелегкий звонок.       – Алло?       – Сестра. Это я.       – Ёнхён? Ёнхён?! Боже, Ёнхён, где ты?! С тобой все в порядке?!!       – Все в порядке. Тебе не о чем беспокоиться.       Так он сказал. И сам бы очень хотел поверить в свои слова.

***

      – Ёнхён? Ты в комнате?       Дверь открывается после молчаливой паузы. Во мрак комнаты входит девушка, и этот мрак окутывает ее в ту же секунду, как она переступает порог грязной, пыльной комнаты. Камень совести сильнее ощущается на сердце, и она подходит осторожно к кровати Ёнхёна, на которой он лежит с прижатыми к груди ногами и с натянутым на голову одеялом.       – Я понимаю, что тебе тяжело, но учебный год только начался, и ты, так или иначе, должен пойти в школу. Не подумай, что я сержусь на тебя. Однако я волнуюсь.       – Если ты так волнуешься – оставь меня в покое.       – Ёнхён…       Но Ёнхён ее не слушает. Он утыкается носом в подушку и глотает соленую влагу, что ни на минуту не сходит с его лица. Он молчит и делает попытки подумать хоть о чем-то, кроме как о смерти. Но лишь она одна может занимать его мысли. Он представляет кровь, представляет перевернутую машину, разбитые стекла, мятые бампер, двери, крышу. И, воображая все это, Ёнхён очень хочет в такие секунды лишиться способности думать.       – Тот факт, что родителей больше нет, не означает, что ты должен так мучиться. Я уверена, они хотели бы, чтобы ты продолжал жить привычной жизнью. Они наверняка не хотели бы твоих страданий…       – Да что ты знаешь об этом?! Ты ведь только и делала всегда, что уходила из дома без спроса, отказывалась помогать и гуляла со своими друзьями! – Он, весь красный от слез, вылезает из-под одеяла и смотрит свирепо на отшатнувшуюся сестру. – И я всегда пытался защитить тебя! А что делала ты? Разве такой ты должна быть сестрой?! И сейчас ты говоришь мне о том, что они хотели бы то, хотели бы се. Они мертвы, мертвы, черт возьми!!!       Слезы перед глазами и спонтанное желание полоснуть ножом по чему-нибудь. У Ёнхёна трясутся руки и рассудок, дергаются зрачки и капли у глаз.       – Что бы ты ни думал, – говорит она холодно и разочарованно, – а мне тоже нелегко сейчас. Какими бы ни были мои отношения с родителями, я тоже была их ребенком.       Она проводит по нему недовольным взглядом, тихими шагами выходит из комнаты и, перед тем как захлопнуть дверь, напоследок кидает в темный угол:       – Мне было бы плевать, будешь ты учиться или нет. Но это очень важно, потому что я не собираюсь отвечать за твою успеваемость.       Ёнхёну плевать на все: на равнодушие сестры, на ее приказания, школу и весь мир в целом. Ему все равно. Вот только стоит ему повернуть голову в сторону, как это «все равно» раскалывается на две части – на столе, заставленном учебниками, лежит небольшого размера ключ.       «Я взял его без спроса…» – безэмоционально констатирует он.       Ёнхён осознает, как тяжело ему будет, если он пойдет. Но тяжелое чувство долга и угрызения совести буравят его изнутри, и он снова смотрит на ключ, снова смотрит на дверь, в которой полминуты назад блестел чужой равнодушный взгляд, и судорожно выдыхает. У Ёнхёна на руках, берущих ключ, написано, что у него нет выбора, да и в слабо дрожащих зрачках это видно. Он почти падает, не удерживаясь на ногах в первую секунду, но направления не меняет. Поэтому он все же с трудом выпрямляется, надевает чистую рубашку и… идет.       Тогда-то он и выслушал первые недовольства Джэхёна и, когда тот сказал, что простит Ёнхёна, если они вместе сходят в пекарню его отца, понял, что просто так от него теперь не отвертится.       Джэхён, как и всегда, был охотен на разговоры. Он снова рассказывал, что ему нравится, объяснял, как добраться до пекарни и постоянно простодушно улыбался. И, когда Ёнхён впервые попробовал ту самую булочку с корицей, Джэхён ярко и широко улыбнулся на его изумленный взгляд. И тогда Ёнхён вдруг подумал, что улыбка Джэхёна такая же теплая, как и эта на удивление вкусная булочка с корицей.