Пять стадий и пять слогов

Закрой рот и повторяй за мной. На счёт раз: ты выполняешь общественно полезную работу. [Ты адреналиновый наркоман.] Два. Ты пашешь и носишься так, будто сидишь на экстази. [Это не правда.] Три. Ты сияешь как парень из рекламы зубной пасты. [Никто никогда не спрашивает как у тебя дела: по тебе всё видно.] Четыре. Ты... в порядке. [И хорошо, что никто не спрашивает.] Мик улыбается так много, что сам себе не верит. Но окружающие, кажется, ведутся. *** Айзава считает: дом там, где стоит твоё помойное ведро. Последнее время ему кажется, что он носит его с собой, прямо в голове. Он закрывает глаза, чтобы пропало всё, кроме звука радио. Он не спит слишком долго. Его новая вредная привычка - суррогатный отдых. Радио шипит и бормочет. Он всё ещё может честно признаться: ему даже не нравится такая музыка. Несмотря на это, он с завидной регулярностью обнаруживает себя слушающем одну и ту же передачу, идущую с четырёх до шести утра. И ему не всегда нравятся шутки ведущего. Впрочем, как и в старые добрые времена. *** - Желаю приятной ночи всем, кто был с нами или только присоединился! Если, конечно, вы не журналист. Если вы журналист, то попрошу немедленно переключить станцию... наполнить горячую ванну, залезть в неё с головой... и за шнур дёрнуть радио к себе в воду. Звукач за стеклом жестами и гримасами показывает, что его опять занесло. Мик смотрит на него. Наклоняется поближе к микрофону. - Простите, мои дорогие полуночники! Общение с прессой заставляет меня желать страшных, немилосердных вещей. Сейчас перечислю... *** В ночь на четвёртое он обращает внимание на участившиеся паузы и укороченные смешки. Решает не паниковать, не лезть в интернет, никому не звонить и дождаться утра. На завтра он напряжённо листает сводки, читает по диагонали, пока не цепляется за имя. Статья подтверждает его догадки: Хизаши сильно досталось, кроме прочего поломаны рёбра. Шота представляет, как больно дышать в фиксирующей перевязке, и как больно смеяться. И теперь просто не может отказать себе: знать, что Мик хотя бы жив. *** - И первый вопрос, моя дорогая, который волнует всех нас: это правда, что тебя вынудили сменить твой профессиональный, узнаваемый, отвечающий всем особенностям причуды и в высшей степени удобный, дорогостоящий костюм, плод работы стольких талантливых мастеров из группы поддержки? - Ага, - цедит Полночь, - На менее откровенный. - Это возмутительно! Это позор! Это... это, не побоюсь этого слова, объективация! Да я лично выйду голым с одиночным пикетом против такого омерзительного акта дискриминации! Слышите, вы, вандалы, я приду за вами! Весь в блёстках! На фоне слышно как Полночь хохочет. *** Спустя семь месяцев такой жизни он всё же пробует завязать. Тогда Мик начинает ему сниться, и происходит это почти каждую ночь. Точь-в-точь его обычная бесцеремонная манера - Шота бы усмехнулся этому, будь ему смешно. И они снова вместе примерно с четырёх до шести утра. И он признаёт, что - ни-ког-да - не сможет выкинуть его из головы. *** В перерыве Полночь ловит его коготками за рукав и быстро спрашивает: - Как ты? - Скажу три слова... лет семь их не говорил. Я. Очень. Устал. Он широко улыбается, как будто пошутил. На самом деле потому, что вышло семнадцать слогов. *** Ему всегда снится что-то очень простое. "Эй, Стёрка, постригись!" "Только после тебя." "Да как ты смеешь! Я как раз добиваюсь для своих волос признания от ЮНЕСКО." Сны всегда цветные. *** Шота вынашивает эту идею несколько недель. Каждый день длится годами. Она разрастается как паразит. Он практически истощён. Последней каплей становятся его ошибки. Пока мелкие. Метастазы. Чем дальше - тем будет хуже. Значит вскоре он совершит такую ошибку, которая будет стоить чьей-то жизни. Он думает устало и зло: реши наконец что-нибудь; уже не ради себя. Так впервые с начала карьеры героя он сказывается больным. Для этого ему даже не приходится лгать: коллеги давно смотрят с неприкрытой тревогой. Он сидит в машине, на парковке у радиостанции, прикрыв глаза. Открыл - закрыл: оказывается прошла пара часов. День только начинается; вдали слышен шум автострады. Маленькими шажками он приближается к решению, как к краю бездны. Как будто в любой момент может развернуться и сбежать. Ладно. Ладно. Он выходит из машины, захлопывает дверцу. Ещё три четверти часа поджидает у входа, убеждая себя "ещё минуту... ещё минуту..." Дверь скрипит и приоткрывается. Он поднимает глаза и взглядом встречается с Миком. Вот когда пути назад не остаётся. Край бездны уходит из-под ног. Он говорит: - Привет. - О. О... Привет? Они молчат, и молчание всё длится. Время, достаточное для того, чтобы крохотная белая стрелка самолётика пересекла небо из конца в конец, проходит. У него белые ресницы, похожие на солнечные лучи, если смотреть на солнце через прищур, и две золотистые невидимки над виском крест-накрест, и светлый синяк на руке. Будешь пялиться в бездну - она посмотрит в ответ. А посмотришь на свет - и он тебя ослепит. Иногда бездна кажется более дружелюбной. Айзаву успокаивает мысль, что Мик всё равно не мог ненавидеть его сильнее, чем он сам себя ненавидит. - Ты как? - В порядке. - Врёшь. - Ага. Он мнётся и просто чтобы что-то сказать говорит: - Ну... а ты? - И я. - О. - Ага. - Я хочу извиниться. - Да? Глупо было надеяться на ответ "Ты прощён" или "Ты ни в чём не виноват". Глупо, но страшно хотелось. Помогите, как же сложно, - думает Стёрка, не зная как продолжить. "Прости." - "Ок." - и разойтись. Не за этим он проделал путь. Путь в тринадцать лет длиной. - Пойдём поедим где-нибудь и поговорим. - Оу, - мнётся Мик, опуская глаза: - Я бы очень хотел, но патруль через четыре часа. Помогите! Он выглядит искренне расстроенным, но вдруг он просто вежливо маскирует отвращение? - Я тебя отсюда не выпушу, пока не согласишься, - с каменным лицом говорит Шота. Шота идёт ва-банк. Его сердце забьёт его до смерти. Интересно, что если это нападение на звезду и сейчас сюда прибежит его охрана. Хотя зачем ему охрана, он же герой. Как же сложно. Страшно. - Ты всё равно никогда не спишь, - на всякий случай добавляет Стёрка. Мик поднимает глаза и улыбается. И это лучше всякого "ты прощён". - Ну пошли. *** Спустя несколько месяцев Айзава с трудом может восстановить в памяти тот разговор. Много всего было сказано: много шуток из прошлой жизни; немного упрёков и раскаяния. Он лучше спит. Полночь приносит пончики, щебечет и рассказывает байки про Мика. С её слов Мик теперь может спокойно заснуть даже на рекламных паузах; звукач рвёт на себе волосы и кидает бумажные мячики, чтоб разбудить. Иногда они все вместе встречаются в баре. Но есть и то, что Айзава не забудет как бы не старался. Как бы быстро он не проваливался в сон, за закрытыми глазами встаёт одна и та же картина: это Мик, сияющий в свете тусклых барных светильников, который говорит: "Прости. Ты был прав, а я полез к тебе с этими глупостями. Сам понимаешь, взрослая жизнь с размаху ударила в голову, мне хотелось творить безумства. Мне очень жаль, что я был так груб. Давай забудем. Простишь меня?" Когда-нибудь, думает Айзава, нам больше ничего не придётся друг другу объяснять. Когда-нибудь нам нечем будет друг друга отпугнуть. Когда-нибудь - как раньше. И до этого нам ещё очень далеко. *** Мик помнит следующее: как он, (пока Айзава растерявшей уверенность походкой направляется к бару), бормочет: - Я буду тебя и после смерти любить... но пока ты здесь. Трезвая часть сознания машинально считает слоги - это привычка, проклятье, какая-то навязчивая идея.